Моя личная зависимость

      Арсений Попов ненавидит терять контроль.       Вероятно, эта черта досталась ему от отца. Арсений, сбегая из родного дома, много размышлял о том, что же почувствовал Сергей, когда вошёл к нему в спальную и увидел пустую постель. Увидел холодные белые простыни и пыль на полках, на которых можно было рисовать.       Арсений знал, что его не найдут. Он знал, что сколько бы отец ни старался, он не сможет отыскать сына.       Шесть лет. Они потратили шесть лет, чтобы наконец действительно стать друг другу никем. Сменить номера. Забыть, что когда-то вообще были друг у друга.       Уходить было больно, он помнит. Ещё больнее было не оглядываться назад. Одёргивать себя, не возвращаться. Это ломало, но Арсений справлялся. Он так долго справлялся со всем этим, что вдруг снова начать чувствовать что-то к кому-то оказалось страшным. Попов знал, что дом — это не место. Дом — это человек.       Но у Арсения больше никогда не должно было быть дома. Так было проще.       Антон ушёл утром. Под напряжённое молчание и сжатые губы, под единственное сорвавшееся с языка слово:       — Прощай.       Это ничего не значило.       Арсений лгал сам себе. Но не мог признать правду. Антон не настаивал. Тихо ушёл, закрыв за собой дверь, словно ночь, проведённая в одной постели, ничего действительно не значила. Что все сорванные с губ стоны и признания ничего не стоили.       Грошь им цена.       Арсения ломало снова. Он всё ещё помнил это чувство безграничного отчаяния, которому нет конца.       Прощай.       Я не хочу быть зависимым от тебя.       Попов не ел и не пил. Смотрел в одну точку, залипал на стенах. Оксане было страшно, но она молчала снова, как и учили её много лет. Это её не касалось. У Оксаны самой проблем было столько, что она не успевала с ними справляться. Она так хотела спасти их, но это спасение лишь тянуло её вниз.       Добровольский ей не отвечал. Не смотрел. Избегал. Он не хотел быть с ней рядом, потому что знал: один взгляд, и он в ней окончательно пропадёт. Он в Оксане потеряется и сил найти выход никогда не найдёт.       Ему нельзя смотреть ей в глаза. Они его затянут.       Но Оксана снова и снова находила его взгляд своим. Нарочно ломала его волю, зная: однажды он сорвётся.       — Что происходит, Паш?       — Ничего, — отмахивался он.       Ляйсан чувствовала, что теряет его, но ничего не могла сделать. Чем быстрее она бежала к нему навстречу, тем стремительнее он уходил от неё.       Любовь рассыпалась сквозь пальцы.       А Оксана, как наркотик, тянула к себе. Навевала на глаза дымку. Приходила во снах, не оставляла в покое.       И он сорвался, когда увидел её вновь. Эта наваждение действовало на нервы, и его необходимо было искоренить, чтобы вернуться к нормальной жизни. Он хотел верить в это.       Фролова знала: Попов засмеялся бы, если бы узнал. Он ведь так и не справился, не смог продолжить жить. Ему этот мальчишка под кожу проник.       Утром Оксана неспешно собирала волосы в хвост, пока Павел отсыпался в постели. А потом бросилась проверять шкафы, отыскивала документы, хоть что-то, что могло бы помочь ей и Арсению оставаться в безопасности.       Пароля в ноутбуке не было, и она сделала фото всего. А потом тихо ушла, ничего от себя не оставляя.       Только аромат тела своей кожи, волос и никому ненужные воспоминания.

* * *

      Антону было пятнадцать, когда он учился ходить заново. Преодолевать преграды, передвигать ногами и радоваться, когда это действительно получалось.       Антону было шестнадцать, когда он понял, что эти бессмысленные попытки родителей ни к чему не преведут. Он уже не радовался и не улыбался. Надежда рассыпались сквозь пальцы, рушалась карточным домиком перед глазами. Перспектив не было, и он медленно терял смысл жить.       Он больше не сможет ходить.       Он больше не сможет бегать.       Он больше не сможет играть в футбол.       Он больше не сможет н и ч е г о.       Антон думал, что в свои шестнадцать сломался без возможности собрать себя заново.       Антон думает, что тогда пиздец, как ошибался. Потому что тогда не чувствовал и половины того, что чувствует сейчас. И вот сейчас его действительно ломало. Выворачивало наизнанку до тошноты, до хрипов и загнанного дыхания. До бездумного разглядывания одной точки на стене.       Арсений не сделал ему больно, нет.       Арсений выжег в нём всё, изувечил изнутри и оставил после себя гнетущую тишину.       — Антош, всё хорошо?       — Хорошо, пап.       Андрей уходит, тихо прикрывая за собой дверь. Он думает о том, что случилось, что могло ранить его сына, но не спрашивает об этом, зная ответ. Он размышляет, стоит ли наступать на горло самому себе и идти к Арсению, просить вернуться, сыграть: Антон только пошёл на поправку, выявил желание возобновить походы к психотерапевту и снова всё оборвал.       И мужчину ломает не меньше. Может, даже чуть сильнее.

* * *

      — Серёжа звонил, сказал, что привоз будет завтра. Встретишься с ним или мне самой?       Оксана проходит в комнату, держа телефон в руке, и выжидающе смотрит на мужчину. Арсений безразлично ведёт рукой в воздухе, лёжа на кровати и смотря в потолок, не понимая, о чём она спросила.       Фролова злится, когда молчание затягивается. С шумом выплёвывает что-то и плюхается рядом, ударяя Попова по бедру, заставляя обратить на себя внимание.       — Прекрати строить из себя жертву, — просит она.       Арсений поднимается, садится, и, наконец, переводит на неё взгляд. Оксана замирает: ей фантомно становится больно. Она никогда, никогда не видела в Арсении такой пустоты. Словно внутри него не осталось ничего, а глаза... Такие блеклые, такие безжизненные, что кажется, будто в глаза покойника смотришь.       — Я думал... думал, что смогу справиться с этим, — признаётся он шёпотом и вдруг подаётся вперёд, к ней, ныряя в объятие. — Я так проебался, Окс. Я... мне так больно, так больно.       Фролова молчит. Прижимает к себе и молчит.       И думает-думает-думает о том, что хотела, чтобы Арсений пацана оставил. Думает, что хотела, чтобы он вернулся к ней.       А теперь не хочет.       — Мне так больно, — признаётся он снова и поднимает свои наполненные слезами глаза. — Помоги мне.       Оксана не знает, как ему помочь, и поэтому молча качает головой. И смотрит-смотрит-смотрит, как внутри Арсения рушатся города.       Она размышляет, что хочет, чтобы внутри Попова не осталось ничего.       Она хочет, чтобы он тоже знал, какого это.       — Я не могу тебе помочь.       Арсений смотрит на неё ещё мгновение, а после отталкивает от себя.       — Тогда вали, блять! Вали нахер! — срывается он.       Оксана отступает, наблюдая, как Попов лупит ладонью по паркету, желая заглушить внутри себя боль, и не может.       И ей практически хорошо.       А потом он снова поднимает на неё взгляд, и она осознаёт: ни хрена. Тоже больно.       Арсений — единственный, ради кого она живёт, и она не может смотреть на то, как он ломается. Не хочет смотреть, но у неё не получается отвести взгляд.       — Ты влюблён, — заключает она и понимает: проебалась также. Ошиблась, оступилась. Окончательно его потеряла. Допустила, позволила Арсению кого-то полюбить. Пустить корни.       Больно. Становится б о л ь н о.       Попов ударяет по полу ещё несколько раз, а после поднимается и проходит мимо, не бросая на неё ни единого взгляда. Стыдится своей слабости перед ней. Стыдится того, что она поняла, почему он просил её помочь.       Входная дверь с шумом захлопывается, оставляя после себя звенящую тишину и стук горлышка бутылки о стакан, когда Фролова уходит, набирая единственный номер, помимо Арсения, что выучила наизусть.       — Паш, привет. Можем встретиться?       Добровольский шумно выдыхает, нарекая её «Виталием Викторовичем», целует Ляйсан в щёку и поспешно покидает квартиру, зная, что совершает очередную ошибку, но не может себя остановить. Не хочет останавливать.