На разных языках

Entschuldigen

15 октября 1943 год Замок Алленштайн. Польша.                            По разгоряченным лицам, покрытым сочными, буквально бордовыми пятнами, хлестал холодный ветер. Пот проступал маленькими бусинами на висках, лбу и скатывался на землю. Рыхлую, влажную, сырую землю, которую топтали воспитанники академии.       Училище, вернее, военизированное национал-политическое училище возвышалось на горизонте. Необъятное кирпичное здание было окружено высоким сетчатым ограждением. Оно никак не могло утаить внутренний двор замка: вымощенные из расколотых булыжников дороги, тонкие тропинки и какие-то отдельные постройки, схожие с амбарами. В темное время суток не то чтобы из здания, из комнат выходить никто не смел.       На дворе стоял вечер.       Сейчас, одетый в полевую униформу цвета фельдграу Китс Верма́н, главный наставник по учебно-воспитательным работам, твердо вышагивал по невидимому квадрату, обозначающему границы тренировочного поля. Ахи, охи слышались то справа, то слева. А оно и правильно: именно в таких звуках и должна была проходить настоящая вечерняя тренировка. Обер-лейтенант неотрывно следил за каждым воспитанником, слушал каждого воспитанника.       Но его лицо тут же помрачнело при взгляде на одну из пар курсантов. Верма́н в миг сжал руки в кулаки, смотря на двух тяжело дышащих фенрихов. Мускулистый ю́нге, Райнер Браун, враждебно скаля зубы, залез на напарника и прижал того к земле. Лежащий под ним фенрих тщетно пытался вывернуться из цепких рук, пока офицерская униформа и шатеновые волосы перемешивались с пылью и грязью. Только вот любая попытка выбраться была как никогда бессмысленна.       Ведь когда что-то теряло смысл, сил к этому больше прикладывать не хотелось.       Последние два месяца тренировки стали проходить каждый день по два раза: утром и вечером. Обычные уроки были отменены. Никто из фенрихов не знал, с чем это было связано. Хоть и могли догадываться из-за нагло подслушанных разговоров обер-офицерского состава. Только это никак не отменяло того факта, что буквально каждый ю́нге, запертый в четырех стенах академии, уже начал заламывать пальцы, борясь с усталостью и ноющими мышцами.       И Эрен Йегер был одним из них.       Сейчас он лежал под тяжелым телом Брауна, пока тот дергал его за грудки и с силой, не щадя, припечатывал спиной к земле, словно старался похоронить его заживо.       Так было уже четыре дня подряд. Ровно восемь тренировок подряд.       — Сдавайся! — выпалил Райнер и схватил Эрена за горло.       Крепкими пальцами он сжал худощавую шею, не давая сделать ни глотка воздуха. Эрен бездумно хватал его ртом, но кислород все никак не проникал внутрь. Нужно было только поднять руки в жесте: «я сдаюсь». Но почему-то руки не поднимались, что-то останавливало.       — Стоять!       Это был громкий, словно высеченный лезвием на коже, приказ. Он полоснул по лицам похлеще кнута. Вот только лицо Эрена осталось цело и невредимо. Высвободившись из хватки, он скривился и стал громко, хрипло кашлять. В эту секунду кислород был самым настоящим ядом.       — Встать.       Проглотив невидимый ком, Эрен рассеянно посмотрел на землю и спустя несколько секунд все же поднялся. Руки были в грязи: мокрой, мерзкой грязи. Такой же ненавистной, как и кровь. Один ее вид заставлял завтраку, обеду и ужину подниматься вверх по глотке, окутывая внутренние стенки колющей желчью.       Эрену повезло, что сегодня он не ел.       — Тебе жить надоело, ю́нге Йегер? — спросил Верма́н, вставая лицом к фенриху.       От обер-лейтенанта исходила неведомая злоба, гнев, который медленно окутывал не только его самого, но и всех близ стоящих. Эта агрессия заставляла Верма́на сжимать кулаки до отпечатков ногтей на коже, до красных отметин, словно внутренних ожогов.       — Entschuldigen, герр Верма́н, — произнес Эрен, смотря в одну точку куда-то за плечо наставника.       Это было его ровно двадцать восьмое извинение за четыре дня и восемь тренировок.       Даже не нужно было думать о том, что после такого ответа весь гнев Верма́на вырвется наружу и заставит всех воспитанников остановить тренировку. Напрягая мышцы и прикусывая язык, они молча смотрели на развернувшийся конфликт. Пыл Райнера заметно стих, он же и оказался в числе остальных фенрихов.       — Тогда какого хрена ты тут распластался, как девица на пляже?! — выпалил Верма́н. Вместе со словами изо рта выскочили противные капли слюней и брызнули на молодое, заметно уставшее лицо напротив.       Но, по правде сказать, ю́нге даже не поморщился.       — Entschuldigen, герр Верма́н, — вновь произнес он.       Двадцать девятый.       — Entschuldigen, герр Верма́н, Entschuldigen, герр Верма́н… Как вас отправлять на войну, если вы не можете прикрыть даже свою бесхребетную задницу? Как вы собираетесь защищать свою Родину?! Свою семью?!       Семью? Матушка не писала больше трех месяцев. Отец перестал писать еще тогда, когда Эрен стал фанен-юнкером. Как он будет защищать семью?       — Ценой своего сердца, герр Верма́н, — Эрен лениво моргнул.              

Ein Volk, ein Reich, ein Führer.

                    Эрен знал это «правило», будто бы высеченное на коже, но никак не мог принять его в сердце. Рана гноилась и вот-вот могла вызвать гангрену, а после убить. И, кажется, сейчас Йегер был совсем не против быстрой смерти.       — Не хочу тебя видеть, — произнес Верма́н, смотря точно в глаза фенриху. — Сегодня вместо ужина у тебя опять будет встреча с Гауптманом. Очень надеюсь, что скоро он выбьет из твоей тупой башки всю дурь, — он резко обернулся. — А вы чего встали? Все в душ! Schnelle, Schnelle!       Подорвавшись с места, все двинулись вперед по указанию обер-лейтенанта. Стройными рядами они вошли в здание и только тогда заговорили между собой, словно получая мысленное разрешение. Эрен же шел молча, на шее до сих пор ощущались стальные пальцы, чужая хватка. Отвратительное чувство.       Но по своему утешающее, потому что хоть так он чувствовал себя живым.       Длинные извилистые коридоры привели к душевой комнате. Довольно быстро она наполнилась горячим воздухом, паром и шумными разговорами фенрихов, которые теперь могли расслабиться. Всего-навсего на пару минут, ровно столько, сколько отведено для вечерних гигиенических процедур.       Не стесняясь оголенных мускулистых тел, молодые ю́нге стояли под душем в открытой комнате и о чем-то переговаривались между собой: некоторые жестикулировали, некоторые покрывали пеной руки, ноги и даже головы остатками мыла, гуляющего от одного воспитанника к другому.       Очередь прервалась. Высокому, достаточно мускулистому ю́нге пришлось пройти пару лишних метров до стоящего вдали Эрена, чтобы передать тому буквально огрызок странно пахнущего мыла.       — Хэй, Romeo, — окликнул его Жан Киршта́йн.       И Эрен услышал. Он прекрасно знал, кому это обращение было адресовано. Эрен — Ромео. Йегер — Монте́кки.       Эрен Йегер — Ромео Монте́кки.       Забавно, забавно. Невольно сразу же вспомнился первый курс в Академии. Казалось… это было так давно. Тогда Йегеру действительно нравилось здесь учиться, нравилось проводить время на дополнительных уроках по литературе.       Он всегда сидел на задних партах рядом со своим другом и о чем-то с ним говорил. О чем-то. Сейчас уже и не вспомнишь. Голова стала забита совершенно другими мыслями, совершенно… другими.       — Слушай… — Киршта́йн прислонился рукой к мокрому кафелю и, едва покусав губы, все же произнес, — ты как себя чувствуешь? Райнер тебя опять прессовал?       Эрен провел мокрой ладонью по шее.       — Найн.       Он хотел было вновь встать под струи воды, почувствовать как теплые капли отскакивают от тела, но ему не дали этого сделать: кто-то положил руку на голое плечо и заставил взглянуть на себя. Сердце пропустило громкий удар, слишком громкий для такого места, как общая душевая.       Дыхание замерло, а в глаза будто залили несколько литров воды. Все вокруг помутнело. Оборачиваясь, Эрену лишь на секунду показалось, что перед ним промелькнули искры, две ярко-голубые искры. Но этот мираж длился не больше секунды, он не дал себя поймать.       — После… Того случая с Арлертом ты сам не свой, — озвучил мысль Жан и убрал руку.       Армин Арлерт… Фанен-юнкер, который умер в прошлом году. Его тело нашли в заброшенном амбаре возле соснового леса. Тогда Йегер рыдал целыми ночами. Бесшумно. В холодной постели. Он старался судорожно выдыхать именно тогда, когда сосед с верхней койки начинал храпеть.       Порой он вспоминал о том, что Армин был крайне умен: повеситься на ручке двери… Прочно сплести шнурки от берцев между собой на крепкий узел-булинь. Украсть ключи от амбара у старшины. Пробраться туда ночью и оставить после себя только холодное тело и память о себе… Эрен и вправду поминал друга только самым хорошим словом.       — Я в порядке, — смотря в одну точку на стене, ответил Эрен.       Крупицы воды медленно скатывались по кафелю, образовывали целую огромную каплю и устремлялись вниз. На самое дно. А после уходили в слив. У них была цель. У Эрена она тоже была.       Поэтому он продолжил, наконец переводя взгляд на Киршта́йна:       — Мне просто нужно собраться с мыслями, понимаешь? Я тут подумал, что… перевестись на унтер-офицера медицинской службы — не такая уж и плохая идея. Как тебе?       Киршта́йн выглядел крайне удивленным. Казалось, он и вовсе несколько секунд не мог подобрать правильных слов. Но все же вскоре на губах показалась легкая, но искренняя улыбка.       — Это… Интересно, — он легко похлопал Эрена по плечу. — Да, это прекрасно, Romeo. Дерзай.       Жан хотел было развернуться, как Йегер его остановил.       — Жан, — окликнул он. В голову приходило одно-единственное слово. — Entschuldigen.       Тридцать.       Киршта́йн нахмурился и с непониманием взглянул на фенриха:       — За что тебя прощать?       У него было обеспокоенное выражение лица, так думал Йегер. И он решил показать на ладони кусок мыла, что больше будет просто невозможно вспенить. Никогда.       Напряженное молчание быстро сошло на нет, когда Киршта́йн тихо посмеялся и махнул рукой. Он пошел переодеваться. Эрен не стал смотреть ему вслед, на его поигрывающие мускулы и на идеально ровную впадину в месте позвоночника. Его интересовала раздевалка, в которой скрылся Жан. И как он за ней скрылся, то Йегер встал целиком под душ и опустил голову, позволяя воде тонкими струями скатываться по лицу.       Буквально пару месяцев назад Киршта́йн тоже потерял своего лучшего друга. После дополнительной тренировки нашел его в этой же душевой. Холодного и бледного. Спустя пару дней он сказал, что тогда на веснушчатом лице Марко виднелась слабая улыбка. Все решили запомнить Марко Ботта таким: спокойным и умиротворенным.       Кажется, в последние минуты жизни он никак не жалел о своем выборе.       — Ю́нге Йегер, — прогремел старшина. — Обер-лейтенант Верма́н приказал выйти сейчас же.       На лице — не единой эмоции. Руки не вздрогнули, Эрен лишь провел ими вниз по вспотевшему кафелю и оттолкнулся от стены.       По коридору он ступал тихо, почти бесшумно. Остановился возле дубовой двери и постучал ровно два раза. И ровно через одну… две секунды услышал хрипловатый, грубый голос:       — Tretet ein.       Эрен открыл дверь и закрыл ее, борясь с желанием припасть спиной к дощатой стенке. В нос тут же проник знакомый запах табака, который стал медленно окутывать легкие.       Просторная комната. Приглушенный свет от настольной свечи, едва уловимый аромат старых бумаг и чернил. Окна были завешаны толстыми шторами, которые не позволяли никому чужому с улицы увидеть, что происходит внутри у Гауптмана. Никому чужому. Ни единой душе. Именно поэтому здесь Эрену и нравилось находиться. Именно здесь он ощущал себя в безопасности.       Забавным было то, что он действительно был в безопасности.       — Добрый вечер, герр Аккерман, — произнес Эрен и занял свободное кресло напротив рабочего стола.       За массивным дубовым столом удобно расположился мужчина в строгой военной униформе и с отличительным лицом: косой резаный шрам, проходящий ото лба до нижней губы, — излишне выделялся на бледном лице. Гауптман был худ, но не слаб. Точно не физически и точно не умственно. Что и в первой мысли, что и во второй — Эрен был в них как никогда уверен.       Короткие пряди черных волос едва спадали на лоб, будто бы старались прикрыть взгляд. В тонких мозолистых пальцах Аккерман держал сигарету, от которой медленно струился дым. Он успокаивал Эрена. Всегда успокаивал.       — Что на этот раз? — спросил Гауптман и стряхнул пепел отточенным движением. — Обер-лейтенант Верма́н скоро сам себе мозги вышибет от твоих выходок.       Дым впитывался в слова, растекался сладким-сладким медом. А фенрих только и мог, что смотреть на мягкие, явно горькие губы, которые медленно проговаривали слово за словом. Голос Гауптмана — грубый, но в речи не слышалось той самой грубости, упрека, разочарования. Герр Аккерман с ним просто общался.       — Не знаю, — ответил Эрен.       Вдруг Аккерман тяжело выдохнул густой дым и резко затушил сигарету о дно пепельницы. Стул едва заскрипел, когда он через стол наклонился к фенриху ближе.       — Послушай, — вкрадчиво начал он и заглянул прямо в глаза, — я и так не занимаюсь с тобой тем, чем должен заниматься. Может, ради сраного приличия, не будешь мне врать?       От этого взгляда не хотелось бежать. Но эти глаза смотрели прямо в нутро. Не отвечая, Эрен откинулся на спинку кресла. Плечи были напряжены, но на лице не играло ни единой живой эмоции, пожалуй, кроме одной, которая крылась под кожей, словно лоснящиеся ветви вен. Печаль.       Тридцать один.       — Entschuldigen, герр Аккерман, — произнес он куда-то в стол, — но я должен переварить эту информацию, — и прикрыл глаза.       Чтобы точно не видеть его взгляда.       Гауптман был слишком внимателен, слишком сообразителен. Эрен был готов поставить на кон всю свою жизнь, чтобы уверенно заявить о том, что в этом месте герр Аккерман был самым умным человеком. И живым. Йегер никак не мог найти в нем изъяна.       А ведь раньше же мог…       Сейчас он невольно вспомнил, как в первый день их встречи Гауптман хорошенько вмазал ему по лицу за нарушение внутреннего устава училища. Тогда земля была еще теплая, солнце ее грело. А Эрен лежал и смотрел на небо: безоблачное, свободное небо. Вскоре поднявшись и отряхнувшись, фенрих поравнялся с Аккерманом и произнес ему в лицо: «Es ist mühsam, jede Laus einzeln zu töten, wenn Sie Hunderte von ihnen haben».       Серьезное лицо Гауптмана было сродни похоже на белый лист, настолько он был поражен. Думал о том, как ю́нге хватило столько наглости, уверенности в себе, чтобы процитировать такого писателя, в такое время и такому человеку? Ответом на этот вопрос служило молчание.       И больше он никогда его не бил.       Вместо этого позволил сидеть в своем кабинете и читать книги, которые были запрещены всеми уставами училища. Это стало их секретом. Смертельным секретом, после раскрытия которого они умерли бы в один день, прямо как Ромео и Джульетта.       Но Эрен пообещал сам себе, что будет хранить этот секрет до гроба. И никогда не спрашивал о том, почему такие книги хранились в верхнем ящике Аккермана. И почему он… Понял, откуда была взята цитата, сказанная Йегером.       Все было очевидно, поэтому фенрих молчал.       Комнату одолевала тишина, пока Эрен все же не решился потянуться к книге, заранее лежавшей на столе. В последнее время Йегеру нравилось читать именно ее. Корешок выглядел новым, печатная надпись так и говорила о том, что эту книгу нельзя ставить на полку. Ее явно никто не трогал с их прошлой встречи. Закладка, обычный обрывок листа с разодранными краями, лежала на том же месте, где фенрих остановился в прошлый раз.       И он принялся читать:                    

Горящими глазами смотрел Керн на суровое, аскетическое лицо Штайнера, словно хотел запечатлеть его на всю жизнь. Штайнер много месяцев находился рядом с ним, был его учителем, и всей твердости, какая теперь была в нем, он был обязан ему, Штайнеру…

                    Эрен отвлекся от текста и мимолетно посмотрел на Аккермана, который читал какие-то документы. И снова курил. Неспеша перелистывал страницы тонкими длинными пальцами и глубоко затягивался. Густое облако дыма собиралось возле его губ. Сухих губ с легкими трещинами… Йегер быстро перевел взгляд обратно.              

— Как стало пусто и холодно вокруг, — сказал Керн через минуту. — Кажется, будто весь город вымер…

                    Ему и вправду нравилась эта книга. Продолжая читать дальше, он старался не смотреть на Гауптмана. Только вот в голове непрошенно всплывало его лицо, глаза, губы… От этого будет сложно избавиться.              

Вечером они навестили отца Морица. Он уже был прикован к постели и не мог ходить.

— Садитесь, дети! Я уже обо всем знаю. Ничего не поделаешь. Каждый человек имеет право распоряжаться своей собственной судьбой…

                    Эрен сам выбрал эту книгу. Аккерман ее ни разу не читал, четыре дня назад он попросил у Эрена короткую рецензию. Тогда Йегер впервые за долгое время улыбнулся.              

Над кроватью висели выцветшие фотографии его семьи: родителей, жены, умершей четыре года назад, внука, погибшего семнадцати лет, невестки, которая прожила только тридцать пять лет, — фотографии всех умерших…

                          Аккерман прокашлялся в кулак, стул едва заскрипел, и Йегер тут же подумал о том, что только Гауптман мог одним движением выбить у него из головы все мысли. Он никогда не сможет забыть Аккермана.              

И Штайнер сдался. Он знал, что это была последняя ночь, что завтра все эти мысли исчезнут, а эта ночь — это последняя чистая ночь неведения, вихря нахлынувших чувств, последняя ночь без жестокой правды и грубой действительности.

                    — На каком ты моменте? — вдруг спросил Аккерман.       Эрен прикусил губу и тихо выдохнул, наконец встречаясь взглядом со светло-серыми глазами.       — Поцелуй.       Меня.       — Поцелуй? — переспросил Аккерман и едва нахмурился. — Это мелодрама, что ли?       Эрен тихо усмехнулся и покачал головой.       — Найн, — честно ответил он.       И провел пальцами по странице, подмечая задумчивое выражение лица Аккермана. Он явно о чем-то размышлял. Именно поэтому вскоре произнес:       — Мне пришел ответ на твое письмо, — и перевернул лист лицом к Эрену. — Будет лучше, если сам прочтешь.       Гауптман молча смотрел на ю́нге, пока он медленно водил взглядом по напечатанному тексту. Аккерману казалось, что с каждым прочитанным предложением его лицо будет тускнеть на глазах, но… Нет.       — Не утверждено, — спокойно прочитал вслух фенрих и передал письмо.       Аккерман взялся за бумагу. Их пальцы едва успели соприкоснуться, но даже так Эрен почувствовал, как тепло лишь на секунду окутало не руки, а что-то в груди. Хоть и пальцы Аккермана были очень холодны.       — Мы можем отправить второе, — проговорил Гауптман и собрал руку в кулак на столе.       — Danke.       Аккерман кивнул. Но он не выглядел так, будто думал, что заслуживал благодарностей.       Эрен же сделал вид, что вновь принялся читать. Хоть и мысли были совершенно в другом русле. Он думал, думал… думал и нервно теребил страницу в пальцах. И только поднял взгляд, как край листа проехался по коже, нежно, даже ласково раскрывая ее. Кровь проступила, быстро собралась в каплю и упала на страницу.       В миг захлопнув книгу, Йегер прикусил губу.       — Спокойной ночи, герр Аккерман, — произнес он и поднялся с места.       Гауптман выглядел настороженным, но ничего с этим не сделал. Он проводил Эрена взглядом до двери и все же произнес:       — Спокойной ночи, ю́нге.       И Эрен вышел в коридор. Было темно, тихо. Весь унтер-офицерский состав и фенрихи были на ужине. На первом этаже. Эрен же знал, что в столовой его никто не ждал.       Поэтому он двинулся вперед. А там: комната старшины, архив, неназванная комната и… Душевая. Внутри было пусто, лишь в воздухе повис странноватый запах мыла и легкая теплота от горячей воды. Замок не запирался, но Эрен знал, что у него было всего полчаса до обхода кого-то из обер-офицерский состава.       Но Эрен об этом думал меньше минуты. Сейчас мысли вспыхнули, воспоминания стали воспроизводиться в памяти, как пленка в кинопроекторе. Вот, он сидит на задней парте с Армином, светловолосым ю́нге с ярко-голубыми глазами прямо под цвет неба. И он с легкой улыбкой на лице тихо говорит о том, как делается узел-булинь.       Фенрих сел на пол возле входа в раздевалку. Холодный кафель начал медленно нагреваться от теплоты тела.       Для начала нужно снять шнурки с берцев.       Завязать полуштык. Потянуть за ходовой конец веревки в противоположных направлениях.       Несомненно, Армин был умным ю́нге.       Он говорил, что нужно обернуть коренной конец ходовым и вставить в колышку, а потом затянуть.       И в самом конце — скрепить с ручкой двери от раздевалки.       Легкая, искренняя улыбка Арлерта всплыла перед глазами. Кажется, губами он прошептал: «Gut gemacht».       Верно, он сделал все, что мог. Все, что посчитал нужным. Хотя нет. Не все.       Юношескую любовь он так и не познал.       Не познал ее и Гауптман, которому сегодня объявили дежурство. Но он бы все равно пошел в душевую. Ведь буквально через пару минут после того, как Эрен вышел через дверь, Аккерман открыл книгу и увидел успевшее засохнуть черно-красное пятно крови.       Четкий, быстрый стук ботинок отбивался от стен коридора, пока Йегер, чувствующий, как на коже все сильнее и сильнее затягивался узел-булинь, перестал дышать.       Войдя в душевую, Аккерман остановился на месте и даже не обратил внимание на то, что принес роковую книгу с собой. Он держал ее в руках, пока дверь позади громко захлопнулась.       Стоя в одинокой и окутанной мраком душевой, Гауптман разглядывал остывающее тело фенриха, губы синеватого оттенка и…       Мертвое умиротворение на лице.