Devil's playtime

Утром Сиэль проснулся в хорошем расположении духа: настолько, насколько позволял мальчику его характер. Тревога и озабоченность куда-то испарились с первыми лучами солнца вместе с темнотой. Он нутром чуял, что в этот день произойдёт что-то хорошее, и прогнать навязчивую мысль, совершенно ничем не мотивированную, оказалось слишком сложно. Не может быть всё время затишье, непременно нагрянет шторм. Но природа говорила графу Фантомхайву об обратном: стояла ясная солнечная погода, и с прилегающих к поместью лугов поднимался густой влажный пар. Себастьян вился вокруг молодого хозяина, натягивая рубашку на его хрупкое прозрачное тело, и тоже смиренно ожидал бури. Но ничто не могло нарушить привычный уклад вещей в это дивное осеннее утро. Пока его господин не принял в руки свежую газету. — Я посчитал нужным ничего не говорить, пока вы не увидите всё своими глазами, милорд, — пояснил Себастьян, с лёгкостью выдерживая стремительно мрачнеющий взгляд мальчика. Сиэль отложил чашку чая в сторону и стал внимательно вчитываться в заголовок. «Казначейство скорбит: проводим в последний путь помощника канцлера – мистера Кристофера Элинса». Сиэль поражённо округлил сине-голубые глаза. Затишье было недолгим. Розамунд принялась за старое. «Словно ясное небо над его фамильным гнездом», — думал про глаза хозяина Себастьян. — «В эту ночь с 6-е по 7-е октября скончался мой дорогой друг», – отмечает министр финансов, мистер Джордж Гошен. «Для всех нас это было большим потрясением. Он был молод и энергичен, прекрасно сложен и здоров, профессионал своего дела, а его ценные советы и знания в области градостроительства не раз помогали нашему городу преодолеть балансирование на грани. За это господин Элинс навсегда останется в моём сердце…» — закончил читать Фантомхайв. Он с силой сжал газету в ладонях. «Вот ведь… Когда она успела?!» И главное – каким образом?.. — Какое знакомое начало, — Себастьян насмешливо сцепил пальцы на подбородке. — И такой предсказуемый конец… Госпожа Блэйк времени даром не теряет. — Да, она успевает всё, в отличие от нас с тобой, — Сиэль с тяжёлым вздохом поднялся с кровати и встал напротив окна, всматриваясь в рыжую точку на небе. День обещал быть тёплым. И сложным, очень сложным. Сиэль сдавал позиции, но не имел права на проигрыш, лишь на победу. Он сам всегда выбирал вариант «победить». — Одной рукой обжимается с мисс Эми и отдаёт указания подчинённым, другой — подсыпает яд в ужин помощника канцлера. Мы топчемся на месте, Себастьян. Пора подключить к делу Лау. Демон остался с виду невозмутим, но Сиэлю не составило труда уловить унизительные смешинки в его карих глазах. Он хотел спрятаться от этого порой стеклянного взгляда, выражающего ровно столько, сколько хотел Себастьян. — Ну, давай, скажи: «А я предупреждал вас!» — И не подумаю, мой господин. В этом нет никакого смысла. Ведь в конце концов вы признали свою ошибку, — Себастьян был рад куснуть его. День начался неплохо. Сиэля словно ущипнули за мягкое место (стыдно вспоминать, но так в детстве измывалась над ним мама), до того неприятно и непривычно было это чувство – когда тебя ловят на промахе… Фантомхайв, до этого момента стоящий спиной к Себастьяну, повернулся к нему лицом, чтобы с гордостью встретить его колюще-режущий взгляд. — Да, я признаю это. Ты был прав, а я ошибался. Но моя ошибка не в том, что я не пошёл на суровые меры, а в том, что с самого начала не воспользовался услугами мафии. Себастьян склонил голову в уважительном жесте, как бы принимая такое оправдание. Всё-таки Сиэль прав. — Но теперь дело обещает сдвинуться с мёртвой точки, — утешающе добавил демон, но молодой хозяин никак не прокомментировал его вывод, лишь нахмурился сильнее и недоверчиво впился в лицо Себастьяна, будто прикидывал что-то в голове. Мужчина вопросительно наклонил голову набок, не вполне понимая, чего ожидать. Наконец Сиэль подал голос, и демон на секунду потерял дар речи: — Что ты думаешь о мисс Эми? Да, он всё утро провёл в ожидании бури, и вот она настигла его. Он словно получил удар под дых, до чего мерзко Себастьян почувствовал себя. Таким… неподготовленным. Уязвимым. Но демон не знал ответ на вопрос «почему», лишь инстинктивно понимал: его секреты принадлежат лишь ему одному. — Простите? — лицо демона застыло, будто восковая маска. Надтреснутая, готовая распасться на части, но удивительно крепкая, закалённая в адском огне. Почему он вдруг интересуется?.. — Отвечай на вопрос. Что ты о ней думаешь? Сиэль подозрительно прищурился, ощущая, как что-то в животе сворачивалось в тугой ком и напрягалось: так всегда бывало, когда он разговаривал с Себастьяном излишне серьёзно. Он должен был спросить, хотя бы попытаться получить ответ, ведь этот демон до сих пор оставался настоящей загадкой, самой сложной и невероятной. Почему он медлил? Себастьян моргнул и немедленно пришёл в себя, выпрямляя спину и беря под контроль выражение лица. Его господин никогда не был знатоком межличностных отношений, ему стоило большого труда поддерживать тот хрупкий мир, заключённый с четой Мидлфордов и его взбалмошной невестой. Разве его нечуткий и не по годам циничный хозяин мог догадаться о чём-то? — В какой смысле, милорд? — прохладно спросил невозмутимый Себастьян. Юный Фантомхайв мог бы напасть на демона с требованием объяснений ещё вчера, но мысли соизволили выстроиться в связное предложение только сейчас. Здоровый сон прояснил мальчику голову, и разговор Себастьяна и мисс Эми теперь казался Сиэлю ещё более странным. Будто от него всё время что-то тщательно старались спрятать где-то там, в тёмном углу. Что-то слишком неявное, но определённо важное. Он не был силён в рефлексии, но точно знал, что факт наличия у демона секретов, хоть и косвенно связанных с его работой, раздражает. Ему было любопытно, но не настолько, чтобы потерять контроль и стать слишком навязчивым. — Я думаю, ты понимаешь, о чём я. Не можешь не понимать, — Сиэль был готов поклясться, что демон по какой-то причине не хотел отвечать. — Ваша вчерашняя беседа показалась мне уж слишком… фамильярной. Не припомню, когда в последний раз ты позволял себе подобное в разговоре с другим человеком. Обычно ты более сух. Если решил подчинить себе не только её разум, но и сердце, спешу тебя огорчить: я не отдавал подобного приказа. Нам с лихвой хватит того, что мисс Эми делает сейчас. Что у тебя на уме, Себастьян? Я требую ответа. Это приказ. Демон вздрогнул, ощутив неприятное жжение на тыльной стороне помеченной ладони. Себастьян за всю свою неприлично долгую жизнь привык терпеть боль: его разрывали на куски, прижигали, снимали скальп, резали, поедали… Всего и не припомнить. Он познал боль и повстречал все её оттенки, попробовал на вкус, сросся и примирился с ней, как примиряется человек с родителем, с которым долгое время находился в ссоре. И всё же к этому чувству привыкнуть было невозможно. Зато его можно поставить на место. Он даже не изменился в лице, когда холодное пламя обожгло руку, пробирая до кости. Да, он испытывал боль, идущую рука об руку с любой формой жизни. Проклятые узы плоти… «Ну ничего, это всё временно, — каждый раз убеждал себя демон. — Совсем скоро контракт закончится, и душа мальчика-лжеца станет моей… Она уже принадлежала мне. Осталось потерпеть ещё немного, и буду свободен, как ветер, от этого тела, от этих забот и целого мира». — Подчинить себе чужое сердце? — невесело хмыкнул Себастьян, рассматривая напряжённое миловидное лицо Сиэля. — Это было бы очень проблематично, даже если бы я захотел. Никто не в силах по-настоящему привязать к себе другого человека, тем более мисс Эми. Эта женщина не способна оставаться послушной, милорд. Она никогда не станет подчиняться по-настоящему. Ни мне, ни вам. «По собственной воле – нет. Но ведь это так неинтересно – приручать кого-то… Гораздо приятней заставить человека поверить в своё желание самостоятельно». Что Себастьян должен был ему ответить? Что ему стало скучно и хотелось напакостничать? Что ставить над Эмилией эксперименты оказалось увлекательней, чем он ожидал? Что ему просто нравилось, когда на него смотрели, как на властного всезнающего (и всепрощающего) папочку? Что он не хотел так просто расставаться с причиной своего эмоционального подъёма? Он высасывал из неё все соки так стремительно и ненасытно, что любой другой человек уже давно бы сбежал на другой конец земного шара. Но эта девушка (феноменально) даже и не думала уставать, и что бы она там ему не говорила. Может быть, привыкла, может быть, любила, нуждалась. Она тоже питалась этими чувствами, они наполняли её лёгкие тем, что, хоть и отдалённо, напоминало кислород. Она впитывала и отдавала ровно столько, сколько было необходимо, без малейшего вреда для души и здоровья. Это симбиоз, стимуляция. Неужели Себастьян мог позволить себе потерять такого удивительного человека? — Хочешь сказать, мисс Эми всё ещё представляет для нас опасность? — ровный голос хозяина вернул Себастьяна из размышлений. — Отнюдь. Мисс Эми, могу вас уверить, не станет вставлять палки в колёса или как-то мешать расследованию. Она до сих пор достаточно благоразумна и здравомысляща, чтобы не решиться на подобную глупость. Она обещала нам. Всё под контролем. Нет смысла возвращаться к самому началу. Вам кажется. Вы преувеличиваете. Что вы такое имеете в виду? Сиэль насмешливо изогнул тонкую тёмную бровь. Себастьян как он есть… Вроде бы ответил на вопрос, а вроде бы – нет… Ну и что ему, Сиэлю, с ним делать? Как заставить волка слушаться овцу? Этот вопрос не давал покоя вот уже несколько лет. — Неужели? — тонкие пальцы графа теребили газету, а взгляд блуждал по свежим шероховатым страницам. — Значит, она благоразумна. А какая она ещё? «А какая она ещё?» Себастьян против воли задумался, подчиняясь секундному порыву, спровоцированному словами хозяина. Он по привычке сделал глубокий вдох и посмотрел на виднеющиеся вдалеке верхушки деревьев. А какая она, а? Он на секунду представил, что она рядом, стоит, не двигаясь, никем не пойманная и не узнанная, смотрит заинтересованно из-под полуопущенных ресниц и излучает спокойствие и собранность. Их взгляды встречаются. Высокая, почти идеальный, на его взгляд, рост для девушки. Такая не будет наступать мужчине на ноги при танце, не придётся наклоняться слишком сильно, чтобы оставить влажный поцелуй на шее, если сядет к нему на колени, уровень их глаз будет идеально соответствовать друг другу. Приятный запах. Конечно, каждый человек имеет свой особенный, неповторимый аромат, и Эмилия не была исключением: она пахла чистой кожей, древесным мылом и вином. Щекочет нос, но не сильно, терпимо. Стройная, упругая, мягкая (он готов был на это поспорить, проверить – может быть), с прямыми блестящими волосами и огромными светлыми глазами. Она улыбалась миру улыбкой Моны Лизы, ни о ком не заботясь и затягивая узлы, смеялась глазами, что редко говорили правду. Но она умела быть честной, она была честнее кого бы то ни было. Она была человеком. Рядом с ним – да, ведь ему можно всё. — Она непростой человек, — наконец выдавил Себастьян. — Непростой значит неприятный, — заметил Сиэль. — Нет, думаю, это не тот случай. Всё-таки, мне есть с чем сравнивать, — тёмные глаза озорно блеснули, подмечая, как вздрогнули мальчишечьи плечи. — На что это ты намекаешь, Себастьян? — буркнул Сиэль, оставаясь не совсем удовлетворённым его ответом. Если демон не хотел говорить, он не скажет. — О чём вы, милорд? — быть покорным — его работа. Себастьян старался выполнять её честно. Юный граф пренебрежительно фыркнул, садясь за стол. — Приготовь карету. Мы поедем в Лондон. — К господину Лау? — Это ни к чему. Лау занят сбором информации… Вчера он дал мне адрес одного видного немецкого судмедэксперта, который согласится осмотреть труп. Мы заедем к нему и перехватим умершего у Скотланд-Ярда, пока они не отвезли его к Гробовщику. Себастьян поклонился. — Ах, да… Совсем забыл. Вам письмо, господин. От Королевы Виктории. Мужчина подавил смешок, когда в глазах хозяина застыло раздражение. Он, как и Фантомхайв, уже знал, что будет в этом письме. «Какая странная игра…» — думал мальчик, принимая из рук дворецкого крик души королевы. Всё-таки, быть раскритикованным, как провинившийся гимназист, особенно неприятно. Да, Её Величество разочарована и недовольна его работой, но это ничего. Совсем скоро всё закончится. Нужно лишь поймать Розамунд с поличным. Или найти важные улики, непосредственно связанные с бизнесом Блэйк. И тогда всё тайное станет явным.

***

Обида и печаль накрыли Розамунд незаметно, словно гигантская смертоносная волна, сносящая всё на своем пути. Она обижалась на себя, на Джона, на свою мать, так невыгодно подвернувшуюся под руку, когда разговор зашёл о помолвке двадцать лет тому назад. Так холодно, так пусто, так… невыносимо. Зачем она только потащилась в эту сырую комнатушку? Уборка в кладовке Блэйков уже не казалась женщине хорошей идеей. В этой лишённой света обители хранились воспоминания: хорошие и плохие. Плохих всё-таки больше. В это место три года назад Розамунд сослала их старые фотографии. С глаз долой – из сердца вон. Чтобы лишний раз не мозолили глаза (у неё просто уже нет сил смотреть на эти отвратительно улыбчивые лица – своё и его). Она достала коробку и бережно вытащила одну из фотографий, протирая от пыли и грязи. Джон Блэйк умел получать от жизни удовольствие. А Розамунд Блэйк жила в бесконечном напряжении и страхе. Настоящая американская семья. Страх рождается со временем, постепенно, из мысли, что Джон вот-вот исчезнет, уйдёт из семьи, заберёт Аллена и избавится от неё, как от вещей, что скидывали служанки в полусырое подвальное помещение. Что больше у Розамунд не останется причин и дальше себя уважать, что она проиграет, а он останется победителем. Эта была идиллия его жизни. Джона, не Розамунд. Но разве могла женщина позволить ему сломать её окончательно и стать ещё более счастливым? Она села в глубокое мягкое кресло, наслаждаясь горьким табаком и жаром от распалённого камина. Казалось, её лицо горело. Вино и мысли – её извечные приятели. Сладость щекотала горло, проваливалась в живот и заполняла свободное пространство внутри… Интересно, чем сейчас занята её прекрасная подчинённая? Розамунд почти нежно провела ногтем по белоснежной шляпке на голове мужа. Может быть, Эми так же, как и Розамунд, позорно скучала и понапрасну забивала голову всякой сентиментальной ерундой? Но ведь у неё никогда не было мужа (Розамунд успела поинтересоваться). Может быть, это и к лучшему. Нечего девушке делать в браке. Вот бы просто обнять её, прижаться ближе, к аккуратной нежной груди и выдохнуть в высокую лебединую шею… Она бы непременно вздрогнула, может быть, даже отшатнулась, но Розамунд не дала бы возможности сбежать. Всё-таки девочки такие милые и ранимые. С ними совсем не так, как с Джоном. Совсем по-другому. Лучше. Намного лучше. Тепло и приятно. Никакого предательства, все честно, все вещи называются своими именами… Это ли не подлинная радость жизни? Интересно, если Розамунд засунет язык ей в рот, она, наконец, поймёт?.. Женщина переводила взгляд на фотографию и вспоминала, задумчиво вглядываясь в их театрально счастливые лица. Розамунд было восемнадцать лет, когда они познакомились. Джон Блэйк умел производить впечатление: высокий, поджарый, с густой русой бородой и глубокими темными глазами. И невероятно богатый!.. Как и сама Розамунд. Один из самых желанных холостяков в Нью-Йорке. Они идеально подходили друг другу – словно вылупились из одного яйца, лишь друг для друга. Такие, как она с Джоном, просто обречены создавать крепкие семьи (самые-самые крепкие, построенные на сумме капиталов). Порой невозможно сопротивляться судьбе. Верила ли она в то, что муж любил её когда-то? Розамунд напрягла извилины и попыталась вспомнить, когда последний раз Джон клялся ей в этом и… не смогла. Это было похоже на сказку, несмотря на то, что новая семья не спешила принимать Розамунд с распростёртыми объятиям, но куда им деваться, когда наконец родился краснощёкий светловолосый Аллен. Дни потекли размеренно и незаметно, исчезая в никуда. Вечеринки, светские мероприятия, балет, поклонники и бесконечная работа мужа. После рождения Аллена он словно потерял к Розамунд всякий интерес: стал холодным, скупым на эмоции, безынициативным. Через год после рождения Аллена Розамунд впервые заподозрила Джона в измене. Чаша терпения заполнялась постепенно. Правда, в том, что случилось, была не только его вина: Розамунд тоже ошиблась. Вовремя не пресекла, не предотвратила, пустила всё на самотек. Она позволила Джону зайти слишком далеко. И вот, к чему это привело. — Вижу, ты в прекрасном настроении, матушка, — её сын возник будто бы из-под земли, останавливаясь в дверном проеме и бросив странный взгляд на фотографию в рамке, зажатую в изящных женских ладонях. Он пошатнулся, будто получил пощёчину. Мама тосковала по прошлому… В это было невероятно сложно поверить. — Сегодня я буду спать дома. — Аллен! — радостно выдохнула Розамунд, встречая сына. От него пахло дождём и дорогими сигарами. Она почти соскучилась. — Наконец-то вернулся. Где ты был? Я так волновалась… — Неужели? — усмехнулся юноша, внимательным взглядом изучая мать. Сегодня она другая. Какая-то… потерянная. Фотография в рамке покинула ладони Розамунд намного легче, чем появилась в них. Аллен пришел как никогда вовремя и вместе с пасмурным взглядом принес с собой и избавление от кошмаров. — Аллен… Это правда, — вздохнула она, вставая с кресла и небрежно кидая плед куда-то в сторону. — Смотри, — кивнула Розамунд. — Знаешь, что это такое? Это телефон. И он нужен для того, чтобы обзванивать каждый чертов час Бьюкененов, сестёр Хеди, Чемберсов и чокнутых Варка в надежде, что хотя бы кто-то из них подскажет мне, где ты шляешься. — Это не твоё дело, мама, — ощетинился Аллен, тем не менее не рискуя переходить на личности. — Я уже взрослый и сам решаю, где и с кем проводить время. Как и ты. Ах, вот оно что. Её мальчик давно уже вырос, а она и не заметила… Вот, значит, что он думал. — Твоё поведение доставляет мне настоящую боль, и ты это знаешь, — зелёные глаза жутко округлились, будто не знали, что такое смотреть на солнце. Розамунд не двигалась и выглядела жутко. — Не стоит испытывать моё терпение, Аллен. — Как будто бы тебе не плевать, — он чувствовал, как обида рождалась в груди, воскрешалась и заново умирала, и это уже не пугало, он привык. Пелена отчаяния заслонила синие глаза. Как ещё, ну как привести её в чувства?.. — Ты только и делаешь, что лакаешь вино и работаешь. Когда, вот когда в последний раз ты спрашивала, как у меня дела? Не помнишь? Я тоже не помню! И не надо на меня так смотреть! Ты же всё понимаешь… А что ещё мне остаётся кроме кутежа, если в родном доме я больше не ощущаю себя своим?! А?! Отвечай! Если бы только она оказалась способна на любовь к мужчине, к сыну, к Аллену, она бы бросилась ему в ноги сию же секунду, как крестьянка, просящая о милости короля. Но проблема в том, что это давно уже стало не к чему. Все в их семье знали об этом. — Неправда, — она порывисто подошла к нему, кинулась в тёплые объятия, окольцевала тонкими, нежными руками. Если Розамунд не сделает это, последствия будут ужасными. Аллен нуждался в самых важных словах в его жизни. Он застыл как вкопанный, забывая как дышать. — Ты – мой милый сын, и я люблю тебя. И никогда не оставлю. Прости, прости за то, что напала. Это всё неприятности на работе! Прости меня, пожалуйста, родной. Хочешь, мы вместе сыграем в бадминтон завтра? В детстве тебе всегда нравилась эта игра… Трудно сказать, что чувствовал Аллен в этот момент. Грусть, обиду, счастье, радость… Наверное, он чувствовал всё и сразу. Крохотный огонёк надежды вновь вспыхнул в груди, готовый стерпеть всю боль и страдания, что уготовила ему жизнь. — Угу… — Аллен. Посмотри на меня, — мама поймала его взгляд своими глазам. Вот она — самая беспощадная ловушка. — Обещай, что больше не будешь так безрассудно убегать из дома неизвестно куда. Я не детектив, чтобы разыскивать тебя по улицам будто сбежавшего преступника. Её тёмно-русые брови поползли наверх, когда юноша тихо, нездорово рассмеялся. — Сказала что-то смешное? — «Надо бы отвезти его к доктору Грэмму», — подумала женщина. Так, на всякий случай. Чтобы было спокойней, чтобы Розамунд знала, что Аллен рядом, под боком и всё под контролем. — Да нет… — словно протрезвел Аллен, и его взгляд прояснился. — Встретил уж я недавно одного детектива. Цепной пес Её Величества собственной персоной, — он презрительно фыркнул. Это не могло быть правдой, однако слова сказаны, попыток больше нет. Слово не воробей, его ведь не поймаешь, не засунешь обратно в глотку. Это могло быть как-то связано с тем, чем промышляла Розамунд вне работы?.. Её лицо побледнело, но Аллен, всё ещё не отошедший от алкогольного бреда, этого не заметил. — Каким образом вы могли пересечься? Юноша устало плюхнулся на кресло. — Пару дней назад… С этой девкой, этой твоей мисс Доран как раз прогуливался, — кошки впились в ногу, в лицо, в сердце Розамунд, разрывая нежные ткани в клочья. Аллен не понимал, что говорил, никогда не понимал, и оттого было ужасно вдвойне: о чём они могли с ним разговаривать? А Эми… Причём тут она?.. — Ну и этот находчивый пацан решил проявить вежливость. Мы поболтали немного, а потом он ушёл. — Он разговаривал с тобой и мисс Доран? — слабый кивок, приводящий женщину почти в ужас. Холодный, фоновый, но грозящий перерасти в живую ярость. — О чём вы разговаривали? Аллен! Это важно. Он вертел тяжёлой головой, словно только что очнулся в крематории, и на лице юноши было написано такое неприкрытое удивление, что женщина поспешила взять себя в почти не дрожащие руки. — Что с тобой, мама? Мама?.. — Расскажи мне всё, — жадно прошептала Розамунд, безотрывно глядя в синие глаза сына. — От начала и до конца.

***

С того самого момента, когда в жизни Эми случилась вторая чудовищная необратимость, прошло чуть больше десяти часов. Она рано поднялась с постели, вся помятая и хранящая в теле небрежность, ей было всё равно даже на то, что спутались доселе послушные волосы и под глазами залегли болезненные тени. На несколько минут уверовавшая в то, что будто и не было того кошмара, будто всё это – сон, Эми поплелась в ванную комнату, находящуюся в конце коридора, и встала в очередь. Кто-то стоял прямо перед ней, щеголяя голой спиной и волосатыми ногами, благо, мужчина не забыл натянуть исподнее. Чья-то лохматая голова просунулась через дверь в ванную, и невысокая жилистая женщина с выводком детей выскочила наружу. Эми ещё не встретила Лу, и хорошо. — Ну, наконец-то, старая ты карга! Три часа уже плещешься со своими выродками! Я чуть не обделался! — крикнул мужчина в белье, протискиваясь внутрь, а затем обратился к Эми. — Нет, ну ты на неё посмотри: ещё что-то там копается! — И подождал бы ещё столько же! Мне детей купать надо. Не в корыте же и на улице это делать! — Шевели задницей, ведьма! После традиционного унижения человеческих чувств Эми плелась на кухню, где Лу предусмотрительно оставила записку, что ушла раньше по делам. Эми наградила безразличным взглядом написанное и села за стол, обхватив голову руками. Воспоминания поджидали её по углам. Она хотела поговорить об этом с кем-нибудь, но не могла… Никто не мог помочь ей, выслушать и утешить. Спасти. Ведь это же так просто на первый взгляд: говорить, открывать рот, верно? Нет. Это невероятно сложно. «Я могла умереть там, сгинуть в канаве или на помойке, в коробках, выебанная по горло. Пенни отдала бы приказ этому ничтожеству Сонзу, и они вместе смеялись бы над тем, как я страдаю. Те мужчины могли бы проколоть мне глаза, сломать ноги, изнасиловать ножом… Или еще что похуже (что может быть хуже?)… И никто бы мне не помог, никто. Сказали бы: сама виновата. Я знаю это, я видела это когда-то. Я слышала об этом. Тысячи жизней, загубленных жаждой физического насилия. Но тут появился он, и судьба сжалилась надо мной. Так много «бы» в моей жизни…» Какими были его глаза? А голос, запах не по сезону тонкого костюма? Он слишком невероятен, чтобы оказаться правдой. Он не может быть правдой!.. Эми никогда не верила сказкам о принцах на белом коне, о принцессах, спасённых воинами от диких зверей и чудовищ, ведь это же обман, ерунда, такого не бывает. Мужчины редко дарили женщинам что-то, кроме унижений и комплекса неполноценности. Поэтому Эми всё ещё было сложно поверить… Но она не была принцессой. Может быть, королевой, заточенной в собственных хрустальных замках. Где-то там, в мечтах, и только для самой себя. «Его звали Рональд. Он невысокий, неравнодушный, чудной и очень красивый. Помни его глаза». В животе родилось тепло. Оно было размером со спичечный коробок, но приятное на ощупь и не доставляющее дискомфорта. Оно не давило на бок, не впивалось в ребра. Оно просто… существовало. Поселилось внутри Эми, будто там ему самое место. Но Эми не могла влюбиться в этого странного парня, нет, это неправда… В какой-то момент она просто устала быть начеку и потеряла бдительность, а Рональд оказался слишком ярким, чтобы сразу же выкинуть из головы. Как странно… Жизнь сталкивала их уже дважды, и каждый раз кто-то находился на волосок от смерти. Завтра утром платить за проживание, а на дне кармана Эми одиноко клацало несколько пенсов. Луиза ни о чём не догадывалась. И как теперь с ней объясняться?.. Рыжуля, какую бы святую невинность из себя не изображала, не стала бы прощать соседке её долги. И помогать бы, конечно же, не стала. Эми раскусила её сразу, ведь на месте Лу девушка поступила бы точно так же. Места под солнцем было слишком мало для них двоих. У неё покалывали кончики пальцев и щемило в груди. Что станет с Эми, если не получится заработать чаевые? Это было не принято, но некоторые иностранцы могли позволить себе позаботиться об обслуге, англичане жмотили буквально каждый пенс. Вопрос: как избежать третьей необратимости? Варианты ответов: а) попросить взаймы Розамунд или Сиэля (очень сомнительно, но лучше, чем ничего); б) попробовать заработать чаевые (вряд ли получится, учитывая скупость аристократов); в) одолжить деньги у Дарко (и с чего бы ему внезапно становиться мультимиллионером?). Правильный ответ… ... внезапно нашёлся сам собой. Точнее, это была череда правильных ответов, над честностью которых можно было поспорить. Эми была в коридоре, когда наткнулась на распахнутую настежь дверь в соседнюю квартиру. Кажется, она принадлежала рассеянной Барб и её плешивому глуповатому мужу, инспектору по труду. Очевидно, у них опять сломался замок (третий раз за две недели, как можно, Барб). Мысль родилась внезапно и парализовала всё тело, словно смертельный вирус. Эми прекрасно знала, что поступала неправильно, что становилась преступницей по своей воле, что если поймают – будет только хуже… Но на этаже – подозрительно тихо, ей не нужен был ключ от всех дверей, чтобы получить необходимое, ей не нужен был ключ вообще, только смелость и три с половиной шиллинга. Эми прикрыла за собой дверь, порылась в комоде, в шкафу, под кроватью; монеты нашлись в сумке, сиротливо висевшей на стуле. Преступить закон оказалось до смешного просто. Сунула серебряники в карман пальто и пулей выскочила из чужого жилища, завершая промысел. Ей не было стыдно. Она ощущала, как бешено колотилось неспокойное сердце, как пульсировала жилка на белом виске, и даже некоторую вину перед соседями. Но не стыд, скорее, ей было не по себе. И дело вовсе не в том, что Эми совершила преступление, а в том, как легко она на него согласилась, как уговорила себя за пару секунд и моментально приняла решение. Девушка задумалась: всё же, она всегда оставалась такой, и этот случай только открыл глаза на простую истину. Она была способна на что угодно, пока страх попасться с поличным не зажимал в тиски. Ладно, ну и пусть, ей на это плевать, ради себя не жалко и поступиться с моралью (ха-ха, с чем?). Ладно, теперь Эми – воровка, а значит, терять уже нечего. Она двигалась со скоростью звука, только вперёд, поезд набирал обороты. Следующая остановка – Розамунд Блэйк.

***

Друзья и близкие всегда удивлялись способности Эми отключать ненужные чувства. Словно вместо сердца и мозга – суперкомпьютер, один щелчок – и лишнее остаётся позади, на голограмме, исключенное из реальности. Вот и сейчас она решилась прибегнуть к необходимому: отринула брезгливость, злость, жалость, оставила только самое полезное. Скромность, умение очаровывать, побольше женственности и жертвенности, – вот и весь набор качеств отпетой мошенницы. Может быть, Эми правда стоило сменить сферу деятельности. Да, она украла деньги у Барб – три копейки, говоря откровенно, и разум шептал Эми сожаления о том, что не получилось украсть больше. Отдать за квартиру и с горем пополам купить молоко. А на что жить целую неделю? Эми распустила светлые прямые волосы, расчесала их тонкими длинными пальцами, ими же лёгкими движениями распределила на губах помаду (не слишком скромно, но и не вызывающе). Посмотрела в зеркало, тяжело вздохнула. Что ж, она всё ещё симпатична. Рабочий день уже закончился. Она затаила дыхание, изгоняя из головы всех демонов, беспомощно оставляя, как всегда, одного-единственного, и занесла ладонь над дверью из красного дерева. Хозяйский кабинет. Отремонтировали совсем недавно. — Входите! — ответили Эми после стука. Взгляд впился в роскошный блонд. Госпожа Блэйк оторвалась от бумаг и ласково улыбнулась Эми, и девушка опешила. Никто и никогда не смотрел на Эми таким нежным, влюбленным взглядом. Ни Ян, ни Юлиан. Никто, никогда. — А, это ты, дорогая! Рада встречи, — получила скромную улыбку и ямочки на щеках. — Что-то ты рано освободилась. Не боишься, что Эрл будет в ярости? Это нелепое замечание, сказанное скорее ради кокетства, заставило Эми коротко усмехнуться. — Уже полседьмого вечера, госпожа Блэйк. Вы опять засиделись допоздна. Розамунд отложила позолоченное перо, округлила ведьминские зелёные глаза (такие зелёные, что невольно навевали воспоминания о деревенских камышовых островках, проклятое саудаде) и посмотрела на антикварные настенные часы со сломанной кукушкой (Эрл притащил их, скорее, из прихоти, наплевав на коллективное чувство вкуса). — В самом деле? — она была так рада, что Эми пришла. Чувствовала ли девушка то же самое — единство? — О, ты права. Я становлюсь такой рассеянной… — Розамунд устало откинулась на спинку кресла и совсем не женственно потерла сухие веки, будто внезапно разрешила себе потребность в отдыхе. — Нужно больше отдыхать, не то через пару лет превращусь в старую ведьму. — Вам это не грозит ещё как минимум лет тридцать, госпожа Блэйк. — Эми и правда так считала. Она многое отдала бы ради того, чтобы в сорок выглядеть так же свежо и прекрасно, как Розамунд Блэйк. То была не женская зависть, скорее, непрошенное восхищение. Гость, которого не звали. — Так и знала, что найду вас здесь. Можно присесть? Их взгляды встретились: блестящий мрамор и лесная хвоя. Эми представила, что смотрела на свою мать. — Конечно. Воцарилось недолгое молчание, но вопреки всему женщины не чувствовали никакой неловкости. Всё стало понятным и простым, хотя бы на пять минут. И что бы Эми не чувствовала к Розамунд, как бы сильно её не тошнило от этих обжигающих прикосновений, от голливудской улыбки и красивого румяного лица, она не могла сказать, что не ценила её. Госпожа Блэйк была её сокровищем: мнимой, сиюсекундной подругой, единомышленницей, хозяйкой её судьбы (в какой-то степени), прекрасным собеседником и образом мыслей. В словах отпадала всякая необходимость: они понимали друг друга с полуслова. Телепатически. Симбиотически. — Вы устали, — Эми наклонила голову к плечу, задумчиво анализируя собеседницу, и выглядела невообразимо грустной. — Резцы в уголках ваших глаз, — она потянулась навстречу, и длинный указательный палец мягко коснулся чужого века, заставляя девушку вздрогнуть. Она никогда не полюбит г-жу Блэйк так же, как та смогла полюбить её. — Я видела многих деловых женщин, но никто из них не знал, когда нужно остановиться. А вы должны знать. Ведь вы же такая умная… Гораздо умнее, чем я. Хотите, принесу вам бутылку вина? — Одной пить скучно, — послышался тихий смешок. — Тогда только бокал. — Заботишься о моём здоровье? Эми широко улыбнулась, мило пряча лицо в прядях длинных прямых волос. Невозможно отвести взгляд; Розамунд тонула в золотом океане тяжёлых прядей, захлебываясь собственной любовью, и адская лава текла в её жилах вместо фамильной голубой крови. Она с трудом подавила в себе приступ нежности. — Кто-то же должен. Вы всегда заботитесь обо мне. Это меньшее, что я могу для вас сделать. Глаза, что никогда не говорили правду и никогда не лгали, лишь недоговаривали, посмотрели на Розамунд со всей невозможной тоской. — Что-то случилось, дорогая? Ты грустишь… Я не настаиваю, но ты можешь мне рассказать, — она неловко улыбнулась и нежно погладила чужую узкую ладонь. — Я… Тебе ведь так идёт улыбка. Как ты можешь грустить? Ты ведь такая красивая! Эми напряглась всем телом и на последнем выдохе сосчитала до трёх. В животе – пустота. Бездонная, мрачная, ничего не приносящая. Хуже, чем гнев, она знала, бывает только пустота. Она даже перестала притворяться, отошла от намеченного маршрута, когда предательски защипали глаза и затряслись колени. Перед Эми сидела её подруга, галлюцинация, модифицированный двойник её матери, приобретший форму. Но теперь ничто не убивало её чувства, ведь Розамунд Блэйк – не мама, она была отдельным, целым человеком, принимающим Эми так, как никогда не приняла бы её собственная родительница. Всецело, не контролируя скорость отдачи. Эми поддалась иллюзии и рассказала всё о вчерашнем вечере. — … И я не знаю, что мне делать дальше, — всхлипнула она, и Розамунд молча буравила девушку сочувствующим взглядом. — Я так возненавидела этих людей в тот момент! Как я была зла… Теперь я понимаю прекрасно: я могла умереть там вчера… Луиза наверняка и слова мне не скажет, просто молча посмотрит и скажет собирать вещи… Но куда мне идти?! — устало сокрушалась Эми. — С кем говорить?.. Только вы. Простите, я болтаю всякую чушь… Розамунд протестующе замахала руками и округлила красный рот. — Ну что ты! — У вас самой проблем по горло! Чёрт, да что я делаю?.. — когда контроль пришёл в тело, Эми ударила себя по красным от слез щекам и вскочила со стула, силясь протрезветь. Что, ну что она вытворяла? Зачем позволила обиде и гневу поработить разум?! Идиотка! Но… но, может быть, это поможет Эми сыграть на чужих чувствах… Ложь, ставшая правдой. — Мне, мне, правда, пора… — Эми!.. — г-жа Блэйк мечтала заключить Эми в тиски, зафиксировать в ладонях, как пойманную бабочку, но девушка подскочила слишком быстро. — Дорогая, подожди! — Эми беспомощно дёрнулась, отвергая чужие объятия, но через секунду прекратила свой цирк. Нельзя так яростно отбиваться от Розамунд, нельзя. Шёпот г-жи Блэйк, как туман, обволакивал тело со всех сторон. Она не могла сопротивляться. Не имела права, лишь ждала. — Тебе необязательно держать это в себе… Тише, тише… Ну, что ты расплакалась? Всё будет хорошо… Я помогу, не волнуйся. Неужели ты ещё не поняла, как дорога мне? Из лёгких Эми внезапно пропал весь воздух. — Ч-что вы имеете в виду? — Розамунд окончательно потеряла себя, обезумела, и девушка со страхом и волнением наблюдала за этим, предвещая своё поражение. — Я же… Вы же… Я вам не ровня! Одумайтесь! Зачем вы говорите это?.. Никто вас не поймёт!.. «Доигралась». Розамунд и слышать ничего не хотела. Отрицательно покачала головой. — Это не важно. Не важно, кем считают нас окружающие, — её губы были совсем рядом, шептали прямо над ухом, только дёрнись – получишь сухой, обжигающий поцелуй на мочке, и ничто, и никто уже не станет прежним. — Мы не равны, но мы равноправны, Эми. Зачем тебе эта жизнь, тяжёлая и однообразная, работа, длиною в целый день, и соседка, готовая избавиться от тебя по щелчку пальцев? Переезжай ко мне. Будешь жить у меня в поместье. Оно тебе понравится, я уверена! Аллену там пришлось по душе… Капкан захлопнулся у Эми на шее, – огромный стальной болт, вошедший в мягкую плоть. Мысли путались и собирались в единый, собирательный, но от того не менее пугающий, образ: вот они вдвоём, горят подсвечники на стенах, комната в полумраке, Розамунд гладит Эми по щеке, сначала нежно и будто бы даже по-матерински, а потом опускается всё ниже, и ниже… Она почти физически чувствовала, как её тело разрывало на куски от скопившегося внутри напряжения. Эми не могла позволить этому случиться. Нет, только не это, только не она, не женщина, так походившая на её мать. Пусть лучше бы это был… Всего одно слово, один запах, один образ, всего один (не)человек. Вот она – ее единица измерения. Первородная. Сердце забилась в горле, грозясь выпрыгнуть наружу и наконец сбежать от глупой и глухой к его желаниям хозяйке. Страшно, страшно, страшно. Страшно сходить с ума. — Но я же всего лишь ваша официантка… — твёрдо возразила девушка, безумно глядя в блестящие глаза. — Ты перестанешь ею быть, — Розамунд прижалась сильнее, словно боялась отпускать, словно никогда больше не отпустит. Эми сама виновата в том, что потеряла её доверие. Болтать с графом Фантомхайвом при её сыне… А что, если всё это – не просто так, а чей-то хорошо спланированный план, и в обед пришедшее письмо от начальника порта имело смысл лишь во взаимосвязи с первым обстоятельством? Она не могла позволить перетянуть на сторону зла свою любимую женщину, но и допустить предательства Эми было бы глупо. Пусть поживёт у неё за городом, даже если Розамунд ошибалась. Пусть даже если пока Эми и не разделяла ее чувств – пусть. Розамунд добьется своего, со временем, но добьётся. — Ты не будешь больше обслугой. Теперь люди будут обслуживать тебя. А если так сильно волнует работа – я найду тебе что-нибудь… подходящее, — наконец, г-жа Блэйк выпустила Эми из своей не по-женски стальной хватки и метнулась к столу за кошельком. — Вот. Этого хватит на первое время. Это было… Отвратительно. Грязно, пошло. Эми внутренне усмехнулась. Одно дело – украсть деньги, и совсем другое — получить их как шлюха, которую купили. Но… у неё просто нет выбора, верно? (нет) Наверное, она где-то ошиблась в расчётах. Сбилась с намеченного курса, взяла на себя слишком много, захотела слишком много. Она всегда собирала по максимуму, никогда не задумываясь, для чего. — Я… Но, госпожа, это слишком много, я не могу их взять… — Достаточно моего на то разрешения, — сталь блестела в зелёных омутах Розамунд, отражаясь на лице Эми. Она вновь победила, она не умела проигрывать. Джон тоже однажды понял это. — Прошу тебя, бери. Мне больно смотреть на то, как ты страдаешь. — Я в неоплатном долгу перед вами, — прозвучало почти могильное, и Эми почувствовала, как к горлу подступала тошнота. От самой себя. Конечно. Ей протянули клочок бумаги с адресом. — Жду тебя завтра в нашем новом доме.

***

Финниан застыл на пороге трехэтажной коммуналки, отделанной модной кирпичной кладкой и огороженной с одной стороны выцветшим палисадником, и старым яблоневым деревом – с другой. Чудо природы черпало силы из канавы неподалеку и источало до того неприятный аромат гнилых фруктов, что дети, пробегающие мимо дерева, даже не рисковали попробовать его скромные плоды. Финниан деловито поправил фуражку и постучался в дверь, но, не получив никакого ответа, зашёл сам. Старик консьерж лениво спал, похрапывая в своём кресле. Финниан хотел было его разбудить, но быстро одёрнул себя и самостоятельно нашел нужную квартиру. Жильцы, встретившиеся по дороге, не обратили на пришельца никакого внимания. «Какой странный дом», — подумалось Финни. Он постучал в дверь квартиры под номером девять и мысленно убеждал себя в том, что не ошибся адресом. Получилось бы неловко… На пороге появилась высокая девушка с безумным взглядом, одетая в белую майку и длинную синюю юбку, и Финни пораженно застыл на месте, почти не двигаясь. Взгляд то и дело падал на её молочного цвета длинные руки и голые ключицы. Мэйлин никогда не позволяла себе подобного. Девушка беззвучно открывала и закрывала рот, и Финни тоже не был в силах выдавить и слова. — Вы к кому? — немного грубо спросила она. Её раздражённое выражение лица напугало юношу. — А-а! Прошу прощения… Вы, должно быть, мисс Эми? — короткий, настороженный кивок, выражающий лишь нетерпение. — Меня зовут Финни. Себастьян послал меня с письмом. Названный Себастьяном садовник! Финни радостно потряс перед собой бумажкой, как болванчик, и девушка злобно зашипела, бесцеремонно хватая блондина за руку. Это что, традиционный английский цвет волос? «Да и на англичанина он совсем не похож. Слишком светлый, слишком щедрый, слишком милый». Всего в Финни было слишком, Эми поняла это с первого взгляда. — Проходи быстрее… Если соседи услышат… — Простите, я не подумал… Эми совсем недавно вернулась с работы и успела лишь сменить одежду и умыться, поэтому Финни мог отчетливо слышать запах алкоголя и отчаяния, впитавшегося в её волосы, кожу. Она отвела юношу в свою комнату и посадила на кровать, выхватывая письмо. Луиза сейчас хлопотала на кухне. — Ты… Ты меня извини, Финни, — внезапно она застыла, будто каменное изваяние, парализованная секундным стыдом и раскаянием. Финни смотрел на девушку своими огромными бирюзовыми глазами и не заслуживал такого грубого отношения. Никто не заслуживал. Даже если Эми было так тошно, так отвратительно и больно. Она размякла, пораженная своим неустойчивым эмоциональным состоянием. — Я не со зла. Ты ведь нёс мне эту бандероль через весь город… Наверное, устал и замёрз. Я принесу тебе горячего. Ты ведь любишь мятный чай? Конечно, Финни любил мятный чай. А ещё чай с жасмином, бергамотом, лимонный, а если повезёт, Себастьян приготовит и облепиховый (что случалось редко, но иногда удавалось и выклянчить). Финни безумно любил этот традиционный английский напиток, а потому такое предложение со стороны девушки растрогало и обрадовало юношу. Он энергично закивал головой, смотря на удаляющуюся и необъяснимо мрачную Эми во все глаза. Её комната пахла свежевыстиранным бельём и астрами. Он выглянул в окно. Куст белых красавиц раскинул свои головки прямо под подоконником. Пахло просто чудесно, несмотря на близость к рынку. Первый этаж. Кровать оказалась не застелена, зато стол аккуратно заставлен парочкой книг и тонул в изобилии белых листов и канцелярских карандашей. В углу комнаты на стуле покоилась сменная одежда, обувь спряталась под кроватью. Чисто. На первый взгляд довольно уютно, но, если бы Финни попросили говорить на чистоту, он сказал бы: «Будто смотришь на комнату человека, постоянно куда-то переезжающего». Будто уже завтра он за несколько минут упакует свои чемоданы и двинется дальше – обустраивать новую обитель. У Эми тряслись руки. Скорее, по инерции, а не от волнения. Она едва не обожгла палец, ставя чугунный чайник на газовую плиту. Читая письмо и совершая погружение в неподвижное море букв, девушка думала, что слышала его голос: негромкий, но звучный и энергичный, спокойный, властный. «Добрый вечер, мисс Эми. Вам, наверное, безумно интересно узнать насчёт того, как продвигается расследование, а даже если и нет, спешу вас разочаровать (обрадовать, озадачить, нужное подчеркнуть): на данный момент ничего не могу сказать по этому поводу, письмо – не самый надёжный рассказчик. Финни обещал доставить его в целости и сохранности, если же это не так, прошу, не стесняйтесь, сообщите мне об этом. Не предпринимайте никаких действий, держите с г-жой Блэйк дистанцию, не выделяйтесь. Придёт время, и вы сможете выступить свидетелем в суде (я, как и вы, надеюсь, что до этого не дойдёт). Не прощаюсь навсегда и прощаюсь до следующей встречи. Принимайте этот сироп по две чайные ложки два раза в день, и вскорости болезнь исчезнет». Эми тихо рассмеялась, зажимая рот ладошкой и поднесла улику к газовой плите, предавая огню. Красно-оранжевые языки благодарно приняли бумажный ужин. Девушка достала самую, на её взгляд, чистую кружку, не способную оскорбить человеческое достоинство, и озадаченно замерла: какой ещё сироп? — Финни. — О, это вы… — юноша светло улыбнулся, с благодарностью принимая напиток. Его тонкие, но грубые ладони совсем не походили на её, нежные и беззащитные. — Я насчёт письма… Себастьян говорит о каком-то сиропе. Он ничего не попутал? Финни нахмурился, затем открыл рот и ударил себя по лбу. — Точно! Лекарство! Да, он просил передать вам кое-что… В-вот, — небольшой коричневый свёрток открылся, и из его недр Финни вытащил крохотную бесцветную склянку, похожую на ту, в которой люди хранили бриллиантовый зелёный. Эми почувствовала приятную тяжесть на сердце, как при быстром подъёме в гору; к щекам вернулся румянец. «Это что, для меня?..» — Простите, — вздохнул садовник. — Больше Себастьян ничего мне не говорил. — Передавай ему спасибо, — робко, но искренне улыбнулась Эми, растроганная внезапной, пусть и вынужденной, заботой (забота бывает именно такая, вовсе не бескорыстная и нежная), прижимая к груди свёрток. — Обязательно! Финни кивнул и принялся с наслаждением глотать горячий чай, и Эми против воли забеспокоилась: а вдруг обожжётся? Но садовнику было всё нипочём. Изнеженный комнатным теплом и навязчивым запахом мяты и свежего белья, он расслабился и выглядел по-настоящему умиротворённым. Ребёнок… Он же совсем ещё ребёнок. Какой из него садовник? — Финни, а сколько тебе лет, если не секрет? — Пятнадцать, — не понятно чего засмущался паренёк. «Какой… милый мальчик. До ужаса, до умопомрачения! Помню себя и своих одноклассников в этом возрасте: вот идём мы в школу неровной змейкой, все прыщавые и рыхленькие, как зефир; кто-то вырос за лето слишком сильно, кто-то не дорос, кто-то отрастил грудь, кто-то пузо… И я иду с ними не наравне, слишком мелкая, с тусклыми короткими волосами, в нелепой юбке-клёш и смешных туфлях… Мы все были такими. Откуда ты взялся такой славный, Финни? А твой хозяин? А может, поменяемся?» Эми умильно улыбнулась и как сумасшедшая (мозг отключался автоматически, когда дело касалось хорошеньких мальчиков) потрепала юношу за волосы. Бедняга Финни, кажется, удивился ещё больше и чуть не подавился чаем. — Да ты чего, Финни? Я же не шпион… Мне просто интересно, вот и всё. Ты и твой хозяин так молоды. Никогда бы не подумала, что такой юный и добрый мальчик может быть садовником у аристократа!.. На твоём месте представляется рослый, загорелый дядька, а не… Как тебе чай? Ребёнок радостно просиял, и у Эми заколыхалось сердце. «Ну ты и сумасшедшая дура. Ему же всего лишь пятнадцать!.. Но каким славным станет Финни через 3-4 года…» — Он чудесен, мисс Эми! Себастьян по вечерам делает нашему господину похожий, и иногда, если остаётся, разливает его нам. Видимо, остальным слугам… Всему поместью, что ли, разливает? Глаза девушки загорелись интересом, отвлекая от не слишком скромного разглядывания Финни. — А Себастьян давно работает дворецким вашего господина? — Хм… Я не думаю, что имею право рассказывать об этом, — неуверенно промямлил садовник, будто бы извиняясь глазами. — Ладно. «Интересно, а я ему понравилась? Ну, как человек. Боже, о чём я думаю?.. Совсем дурная». — Мне… Мне пора идти. Я слишком сильно задержался. Себастьян будет сердиться, — невинно хлопал своими бирюзовыми глазами Финни. — Дай мне пару минут. Я напишу письмо. Мысли текли куда-то сквозь строки, сквозь бумагу, сквозь пальцы – игривые мошенницы, что ни за что не хотели быть пойманы. Пергамент девушка выбрала самый чистый, не изуродованный её прошлыми неудачными дублями (на которые с интересом и некоторой жадностью засматривался Финни). Она писала Себастьяну длинный ответ, чувствуя себя не то художником, не то сумасшедшей. Будто всё это происходило не с ней, а с совершенно другим человеком, сто лет назад, в алкогольном бреду и наркотическом опьянении (может быть, так оно и было). Её жизнь не могла разрушиться вот так просто, всего за несколько десятков часов, жизнь, пусть вновь ей и не принадлежащая… Жаловаться Себастьяну оказалось легко, гораздо легче, чем смотреть в глаза слишком светлому и мягкому Финни. Единственный молчаливый слушатель, способный заменить Эми того, кого люди нарекли отцом. Демон был нужен ей непременно, именно сейчас, чтобы подсказать, утешить (пусть даже сквозь издёвку, боль, её слезы, но жизнь Эми уже давно протекала и таилась лишь в скобках, в придаточных предложениях). Услышь же её… Ты нужен. «Он обязательно придёт за мной, всегда приходил. Пока не всё потеряно. Я просто постараюсь продержаться ещё немного». Сегодня она больше ничего не могла сделать. Спасти себя – не в состоянии (здоровья, души, нужное подчеркнуть). Наверное, она всегда делала недостаточно, или, напротив, делала слишком много. Её жизнь запуталась до того состояния, когда уже и не разберёшь. Хотелось просто уснуть и утром проснуться другим человеком, свободным и обновлённым, отделаться от красной, опасной шкуры. Что ещё Эми могла сделать?.. Оставалось лишь отдать Финни сухой конверт, пожать тёплую руку на прощание и пожелать приятной дороги, чтобы потом тревожно высматривать в темноте его узкий, светлый силуэт, пока тот не скроется с глаз. Пока чужая женщина не разрушила её жизнь окончательно.