Пособие для непослушных: закрывайте окна на ночь

Мун Хи стонет жалобно, ежится, беспокойно ворочается в постели, словно пытается убежать от собственного сна. Еще не проснулась, но уже близка к возвращению в реальность. Тело еще отдыхает, а сознание уже рвется наружу. Ноги путаются в одеяле, пальцы вцепляются в простынь. В голове опять слайдшоу, набор разрозненных кадров. Отец в старинной военной форме сидит на берегу озера: хоть где-то его мечта сбылась и он защитником родины стал. У него во взгляде вселенская усталость, а в руке — рыбешка мелкая, живая еще. Отец улыбается по-доброму, так, что вокруг глаз россыпь морщинок мелких появляется. Он объясняет ей что-то, а что именно, непонятно: голос его теплый словно сквозь толщу воды до ушей доносится. Мун Хи не успевает и глазом моргнуть, как силуэт отца блекнуть начинает. Перед ней Юна появляется, в красивом ханбоке и с цветами в волосах. Взгляд задорный завораживает, глаз не оторвать от такой красоты. Она улыбается лучезарно, крутится перед Мун Хи, словно чтобы та могла получше рассмотреть наряд. Юна светится от счастья, рассказывает о чем-то восторженно, но слова ее тонут в странном гуле, будто кто-то намеренно выключает звук. Кадр вновь сменяется. Перед Мун Хи за столом сидит мать. В волосах виднеется едва заметная проседь, а теплая, уже слегка морщинистая рука ненавязчиво пододвигает к ней блюдо с нэнменом: заботливый жест, который так знаком каждому любящему родителю и любимому ребенку. Мать пытается улыбнуться, но улыбка выходит неуверенной. Мать смотрит на нее со слезами на глазах. Так смотрят, когда предстоит долгая разлука. Мун Хи задыхается. Сердце в груди отдельной жизнью живет. Она бежит куда-то, ищет что-то — кажется, что от этих поисков вся ее жизнь зависит. Вокруг густая зелень, под ногами палки и камни. Когда вдали виднеется дым, она бежит быстрее; сквозь листву можно разглядеть стены ханока и старую лошадь. Нога наконец ступает на поляну, которая кажется отдаленно знакомой, и… Мун Хи резко садится в постели. Она посмотрела на часы — будильник должен был прозвенеть лишь через полчаса — и легла обратно в постель. Наслаждалась драгоценными минутами тишины и спокойствия перед новым днем, как вдруг стукнула себя по лбу и в одеяло зарылась поглубже, от стыда подальше. — Дура, какая же я дура! Три месяца подработок, карманные деньги родителей, жесткая экономия, отказы от встреч с одноклассницами в кафешках — все впустую. Накопленные денежки канули в лету, словно и не было их никогда. Мун Хи ненавидела себя за это: сглупила, по-крупному сыграла. И угораздило ее только поддаться азарту! Нашла с кем тягаться. Бардак в голове подкидывал все новые мысли, обрывистые, но уже больше вызывающие восторг, чем сожаление. Она настоящего кумихо видела! Кумихо неправильный какой-то, не как в легендах: для пожирателя печенок из легенд слишком приятный. С другой стороны, а как иначе-то человека обмануть, как не приятной внешностью? Но кумихо точно настоящий: никакие линзы не будут отливать янтарем лишь долю секунды, словно под руководством инстинктов. Расскажи кому — не поверят. Мун Хи с интересом глазела в потолок, размышляла. И сколько же лет ему, лису этому? Каково ему в мире людей жить? Что такого он умеет, что может быть полезно обществу? В тот момент она даже рада была, что проиграла ему: когда будет приходить в кофейню за бесплатным напитком, она у него все-все узнает. Когда прозвенел будильник, она была уже умыта и накрашена. Впервые за долгое время она выглядела чуть лучше, чем обычно — консилер под глазами скрыл следы усталости и постоянного недосыпа. Когда мать, замечающая любую деталь, спросила, в порядке ли она, Мун Хи кивнула и выдавила из себя улыбку. Когда отец любяще потрепал ее по волосам и дал немного денег на карманные расходы, Мун Хи сердечно его поблагодарила, хотя и вспомнила с прискорбием о том, что курс для подготовки к экзаменам ей все равно не светит. Когда в памяти всплыл недавний сон, она подумала невольно, что потеряла не только деньги после партии с лисом. Мун Хи потеряла что-то еще, давным-давно, но что именно, никак не могла вспомнить. Юна, знаток астрологии и любительница погадать, часто утверждала, что Мун Хи сейчас проживает свою лучшую жизнь. Та лишь кивала в ответ, хотя и была не совсем согласна. Было кое-что, отличающее Мун Хи от тех, кто действительно жил свою лучшую жизнь. Каждый день она просыпалась с ощущением, что ей чего-то не хватает.

***

Стрелки на дорогих часах близятся к одиннадцати вечера, а навигатор показывает самую настоящую вакханалию на дорогах: многополосные магистрали отливают ярко-красным, не говоря об узких объездных путях. Сеул никогда не готов к таким затяжным ливням, независимо от времени суток. Ран постукивает по рулю в такт какой-то незамысловатой мелодии на радио. Смотрит, как дождевые капли исчезают под дворниками и на их месте появляются новые. Смотрит на уйму автомобилей спереди, что продвигаются приблизительно на полметра каждые три-пять минут. Обычный вечер, ничего нового. Кроме затяжного ливня, что портит настроение и рушит планы. Кроме кучи глупых вопросов, от которых у Рана уже гудит голова. — А в лиса превращаться умеете? — Да. — А мысли читать? — К счастью, нет. — А способностью к регенерации обладаете? — Да. — А имджинскую войну застали? Ран кивнул, не в силах сдержать улыбки. Кровавые подробности войны до сих пор в памяти оставались, сердце грели. Приятно было наблюдать за тем, как люди себе подобных убивали: отвлекало от мыслей о брате-предателе и мучительном одиночестве. — Сколько же вам лет, господин? — Не помню. Примерно шестьсот четырнадцать. Дальше считать перестал: скучно. — Не думала, что вы настолько древний… — Я бы предпочел “винтажный”. А еще Ран предпочел бы переехать ее прямо на том перекрестке, раз уж на дорогу выбежала, не осмотревшись по сторонам. Вместо того, чтобы на тормоз жать, газу прибавил бы и не вел бы сейчас никаких бесед с человеческим отпрыском. Не его вина в том, что она в такую погоду без зонта оказалась. Его вина в том, что он зачем-то (из вежливости, не иначе) предложил подвезти ее до ближайшей станции метро. Ее вина в том, что она так быстро согласилась. Теперь точно придется машину в автомойку сдавать, подумалось Рану. У пассажирки с волос дождевые капли стекали прямо на бежевое кожаное сиденье, а насквозь промокший рюкзак валялся под бардачком, слегка соприкасаясь с грязными кроссовками. Мокрым и испачканным салоном неудобства Рана не закончились: девчонка оказалась слишком болтливой за пределами своей кофейни. За считанные минут десять, за которые Ран успел проехать лишь два светофора, она “к слову” (хотя это и было совсем не к слову) рассказала о своих планах стать врачом, об экзаменах, о своем блоге и о виде из окна ее квартиры. Несложно было по ее рассказам догадаться, в каком районе она жила. — Зачем вообще работаешь здесь, если живешь на другом конце города? — Денег заработать, чего непонятного, — пробубнила она, заерзав на сидении. — Жаль только, что у вас инфраструктуры никакой. До ближайшей станции метро идти и идти. — Этот район строился для жителей, у которых есть свой автомобиль. На целых минуты три, показавшихся Рану благословением свыше, она замолчала. Стрелка наручных часов преодолела отметку в одиннадцать, и лис прискорбно признал, что с учётом пробок он мог просидеть в одной машине с этой девчонкой чуть ли не до полуночи. А бариста, кажется, устала молчать и решила продолжить расспросы. — А раз вы в какой-то степени лис, то тоже являетесь переносчиком бешенства? Ли Ран закатил глаза, словно это был первый раз за вечер, когда его попутчица сморозила глупость. — Могу укусить тебя, если хочешь проверить. — А вы правда больше не питаетесь человеческой печенью? — Только любопытных школьниц, — сказал он с тяжелым вздохом, когда пробка сдвинулась на пару метров. — Если бы я ел органы, твоя кофейня давно превратилась бы в шведский стол. — То есть, вы все-таки веган? — Можно и так сказать. По крайней мере, последние лет триста. — А что еще умеете? — Ты же кучу легенд прошерстила. Зачем спрашиваешь? — Хочу из первых уст получить информацию. В легендах вообще пишут, что кумихо всегда зло, демон, но это же не так. — А в чем они неправы? — Будь вы сущим злом, мой труп сейчас валялся бы на мокрой дороге. — Ты слишком резко выбежала на проезжую часть. Я затормозил инстинктивно, — сухо ответил Ран. — Так себе оправдание. Они помолчали. Проехав ещё пару метров и сделав радио чуть тише, Ран все же ответил: — Принимать чужой облик. Он повернулся к девчонке в ожидании очередной порции восторгов и удивления — легко привыкнуть к чужому вниманию — но возмутился, увидев скепсис в ее глазах. Циничные люди. Вечно вам нужны доказательства. Ран не сумел сдержать улыбки, увидев ее изумленный взгляд и открытый рот: едва ли она видела себя где-то кроме селфи и отражения в зеркале. — Как две капли воды, правда? Бариста ошарашенно кивнула, и Ран поспешил сменить облик обратно на свой: ноги девчонки не доставали до педалей автомобиля. — То есть, чисто гипотетически вы могли бы сходить в школу вместо меня и ответить любой самый сложный доклад про историю Кореи? — Гипотетически да, хотя я бы скорее специально напутал все даты и поссорился бы со всеми преподавателями. Либо же стер тебе память перед экзаменами, а отдуваться бы пришлось потом тебе. В салоне стало по-настоящему тихо, лишь дворники и тихая мелодия на радио нарушали эту идиллию. Попутчица ресницами удивленно захлопала, нахмурились, а потом посмотрела на него так, словно ее осенило. — Так дедуля ваш, Мантэ, тоже, получается, настоящий? — Получается, что так. — И что, правда детей ворует? — Раньше да. Сейчас на пенсии. — Он, кстати, приходил недавно, матчу заказывал. Дедушка очень даже милый, но странный какой-то. Он на всех так смотрит? — Как? — Как будто призрака увидел. — Его и увидел. Выглядишь совсем плохо. Девчонка хмыкнула, а Ран вздохнул с облегчением, когда машины спереди значительно продвинулись и ему удалось проскочить на зеленый. Пробка сошла с мертвой точки, и каждый метр приближал их к станции метро, куда он сбагрит эту любопытную бариста со следами недосыпа на лице. Ран был рад. У Рана этой ночью было запланировано дело, о котором ближайший месяц будет говорить вся Корея. Навигатор показывал, что с учетом пробок до метро оставалось ехать полчаса, и ничто в тот момент не могло испортить Рану настроение. Именно тогда девчонка исчерпала его терпение: — А вы не думали завещать свое тело науке после смерти? Вы не подумайте, просто исследовательский интерес… — А ты не думала, что садиться в машину к незнакомцу — плохая идея? — Мы знакомы. — И как же меня зовут? Где я живу? Какой у меня ник в Инстаграме? Ты хоть номер машины запомнила? Думаю, ты даже не смотрела на него. Судя по ее взгляду, Ран был прав. — Вы не выглядите как извращенец, — сказала бариста, кажется, больше себе, чем Рану. — Для продажи органов достаточно просто любить деньги и забыть о морали. К твоему счастью, сегодня багажник уже занят другим человеком. Не буду же я возить жертву на переднем сиденьи авто? Огромных усилий Рану стоило не рассмеяться: такого выражения лица он не видел со времён Чосонской эпохи. Девчонка заерзала на сиденьи, подтянула к себе рюкзак, будто тот мог ее спасти, и тут же мельком бросила взгляд на ручку двери. Нащупала блокировку — губы дрогнули. Ран закатил глаза: сейчас, чего доброго, истерить начнет, разревется. Он пережил войны и падение династий, но детский лепет с соплями и слезами выносил хуже всего. — Ладно, я пошутил, — соврал он и хотел добавить что-то еще, чтобы точно не разнылась, но телефон завибрировал. Ю Ри никогда не звонила ему так поздно. — Ран, свадьбы не будет. — Говорил же тебе не напиваться на девичнике. На заднем сидении яблоку негде упасть — куча подарочных коробок, аккуратно запакованных в блестящую бумагу, ждут своего часа. Самая маленькая и неказистая коробочка лежит в бардачке: ее Ран сам паковал. Потом лишь додумался отвезти подарки к знающим людям, чтобы запаковали поприличнее: не позориться же на таком мероприятии. Теперь, казалось, мероприятию грозила отмена. — А что, если он не тот самый? — Ты не с тем это обсудить решила. Избранник его дорогой Ю Ри Рану не нравился. Ко Син Джу, стопроцентный кумихо, практически вершина пищевой цепочки по сравнению с людьми, служил другому кумихо, Ёну. Нелепость такая, что аж раздражало. Да еще и ветеринаром работал, людских питомцев лечил чуть ли не даром. Син Джу весь белый и пушистый, с головы до пят: глаза у него большие и невинные, ямочки на щеках делают его по-детски наивным. Да и характером он, кажется, недалеко от сопливой пятилетки ушел. Как дожил до трехсот лет, непонятно. Глупый взгляд и пустые карманы: и чего Ю Ри только нашла в нем? Ран определенно сказал бы ей все это, если бы мог хоть слово вставить: Ю Ри щебетала в трубку почти без остановок. Спасая эту лисичку от людей, он не планировал заделываться ей в психологи. Он и поддерживать-то толком не умел, поэтому только слушать и оставалось. И, кажется, лишь это ей и нужно было: чтобы выслушал хоть кто-то, чтобы ее счастливой невестой называли, а не сбежавшей. Так и шел ее монолог нескладный, а Ран мысленно поставил рекорд по саркастическим комментариям, но ни один не озвучил. Не время было издеваться над невестой, которая и так на грани. — А вдруг бить меня будет? Скорее, ты его. Этого тюфяка даже ребенок в нокаут отправит. — Он слишком робкий и тихий! Вдруг притворяется? Вдруг он маньяк на самом деле? Шансы, что в одной семье окажутся два маньяка, практически ничтожны. — А если он разлюбит меня? — Не неси чепуху. Мы же не люди, чтобы менять любимых как перчатки. А он тоже лис, если ты забыла. Ран и не знал, что девчонки настолько много себе надумывают, а Ю Ри не знала, что с ее ненаглядным Ран беседу уже провел, так, на всякий случай. Церемониться он не привык, поэтому беседа длилась недолго, но теперь женишок знал, что Ран ему уши оторвет, если тот хоть как-то обидит Ю Ри за долгие годы совместной жизни. — Но ты же сам сказал, что он тебе не нравится… Может, мне стоит прислушаться. — Ю Ри, солнце, мне почти никто не нравится, так что мое мнение в данном случае не так уж и авторитетно. Ты его сама-то любишь? — К сожалению, — на том конце провода тяжело вздохнули. — Это самое главное. Не бойся ничего. У тебя всегда есть я. Лисица успокоилась. Тревожный тон сменился восторженным, стоило ей вспомнить, что уже через неделю она покажет всем свое роскошное платье. Ю Ри рассказала ему про гостей, про список блюд, среди которых отдельное место занимали полусырые стейки. Ран пошутил про сырую печень, в идеале человеческую, которую Ю Ри не заказала из-за страха, что повара в ресторане не поймут. Ран загрустил немного, что совсем скоро и Ю Ри покинет его, заживет счастливо со своим Син Джу. Ран совершенно забыл, что ехал не один. Ран не заметил за разговором, как проехал мимо нужной станции метро и по привычке выехал на шоссе. Багажник действительно был занят другим человеком, а про юную бариста на соседнем сидении он забыл.

***

Мун Хи вздрагивает, когда кто-то трясет ее за плечо. Глаза пытаются привыкнуть к свету, но с трудом: так и норовят закрыться. Сердце колотится так, как колотится у любого человека, которого так резко выдернули из полудремы. — Просыпайся. Устроила тут сонное царство… Мун Хи смотрит на кумихо, потом смотрит в окно автомобиля, а потом вновь на кумихо, уже ошарашенно. — Как вы..? — Ты сама говорила, что где-то в этом районе живешь. — Это же далеко… — По пути было. Долго отсюда тебе до дома? — Минут двадцать. Мун Хи уже взялась за ручку двери, когда ее остановили. — Поздно уже. Скажи, куда ехать. — Да не стоит… — ответила она больше ради приличия, но тут же добавила, на каком светофоре надо повернуть и через какие улицы лучше проехать. Мун Хи зевнула и потерла глаза. Она не понимала, как ее угораздило уснуть в автомобиле того, кто угрожал ей расправой; однако поймала себя на мысли, что это был самый спокойный ее сон за последние пару месяцев. Сказала внезапно: — У вас голос такой спокойный, убаюкивающий. Давно я так не спала. — Это не у меня голос убаюкивающий, а твой режим сна сумасшедший. Не спать ночами, чтобы потом вырубаться где попало. Молодежь… Мун Хи поджала губы. В тот момент кумихо действительно вел себя на свои шестьсот с хвостиком: ворчал и осуждал молодых. Мун Хи оживилась, стоило ей увидеть родной дом вдалеке, и засуетилась. — Остановитесь вот здесь, дальше я сама. Взяв рюкзак, она выскочила из машины. Дождь уже кончился, оставив после себя прохладный влажный воздух и сверкающие при свете фонарей лужи. На прощание, прежде чем закрыть дверь, Мун Хи сказала вежливо, как родители в детстве учили: — Спасибо, аджосси! Кумихо такому обращению, кажется, был не рад. А Мун Хи рада была, что поспала хоть немного. Надеялась, что спать будет так же хорошо, как в машине заносчивого лиса, но ошиблась. Дома спалось хуже. Мун Хи опять куда-то бежит. Продирается сквозь толпу, локтями расталкивает незнакомцев, нервно озирается по сторонам. Мун Хи всматривается в чужие лица, ищет какое-то одно, конкретное, но не знает, какое именно. У нее опять ощущение, что от этого ее жизнь зависит, и она ищет яростнее. Она сталкивается с кем-то. Сердце пропускает пару ударов, в груди екает. Это он. Его искала. На душе сразу спокойнее становится. Она обнимает его вдруг, говорит ему что-то неразборчивое, но, кажется, ласковое. Мун Хи поднимает взгляд. Мун Хи плакать начинает. У того, кого она так долго искала, нет лица. Мун Хи вскрикивает, когда ее берут за плечо и к себе поворачивают. Высокий рыжий парень кричит ей: “Вспомни!” И в эту же минуту все погружается во тьму. Мун Хи просыпается. Подушка снова мокрая.