Пособие для непослушных: закрывайте окна на ночь

— Солнце, я опаздываю, давай побыстрее, — отец настойчиво стучит в дверь ванной. — Скоро выйду! Она уже полчаса стоит перед зеркалом, въедливо изучает каждую чёрточку лица. Стирает со щек несуществующие комочки пудры, выискивает морщины и следы акне. Второй раз за утро расчесывает волосы, проверяет, хорошо ли подкрасила брови. Наносит на губы нежно-розовый тинт и кладет его в рюкзак: за день наверняка не раз придется использовать, чтобы оттенок был заметен. Делает парочку пшиков духов, что купила себе недавно на чаевые, и снова поправляет волосы. Смотрит на себя в зеркало, хмурится недовольно. Сквозь землю провалиться хочет. Все не так. Всего этого недостаточно. У нее с самого начала не было никакого шанса, с того самого момента как в кофейню вошел отрицательный герой старых легенд. Существо, с которым изначально не стоило связываться. Бархатный, внушающий доверие голос, длинные пальцы и глубокий взгляд — этот лис само воплощение грации. Высокий, галантный, эрудированный, да еще и выглядит достаточно молодо для своих лет. Одет всегда с иголочки, пахнет приятным парфюмом, шутить умеет. Глубокую рану залечил одним лишь касанием — спас, получается. Как в такого не влюбиться? Это было неизбежно. Она теперь каждую рабочую смену надеется, что поздним вечером откроется дверь, прозвенит маленький колокольчик и на пороге появится самый долгожданный посетитель. Она чувствует, что день прошел зря, если этого не происходит. Она по крупицам собирает дорогие сердцу воспоминания, которые будет прокручивать перед сном. Со стыда с головой одеялом накрывается, вспомнив, как умудрилась врезаться в его грудь с пончиком в руках, пока он открывал ей дверь такси на прощание. На черном галстуке остались следы розовой глазури, а в нос ударил аромат парфюма. Она жмурится, вспоминая его недовольно-нравоучительный тон. В следующий раз, если захочешь обняться на прощание, предупреждай заранее. Надену что-нибудь менее… дорогое. Мун Хи по несколько раз на дню открывает на телефоне одну и ту же фотографию. Селфи, что она со скуки сделала пару недель назад, когда была одна на работе. И совершенно случайно он попал на задний план: как раз заходил к ней за кофе. Если приблизить фото, можно полюбоваться острыми чертами лица и серьезным взглядом. И она любуется. Улыбается как умалишенная. Забывает обо всем на свете. Мысли в разные стороны ползут, когда она сидит на уроках и отчаянно старается воедино их собрать, на учебе сосредоточиться. Назойливые грезы отвлекают от реальности. Мун Хи кажется, что в карты она проиграла не только трехмесячные накопления. — Чего в облаках витаешь? — перед ней нетерпеливо щелкают пальцами. — Не иначе как подруга нагадала любовь до гроба с самым популярным одноклассником? Мун Хи дергается как ошпаренная. Чувствует, как сердце чечетку начинает отплясывать, понемногу в пятки уходит. Смотрит на кумихо так, словно он из ниоткуда возник. Задумалась настолько, что и не заметила, как он пришел. Она суетится, делая ему напиток, хотя действия доведены до автоматизма. Крепкий черный кофе без сахара. Она знает наизусть пропорции, которые точно ему понравятся, и старается, старается, старается. Не чаевых ждет — похвалы и одобрительного взгляда. Она теперь словно по лезвию ножа ходит каждый раз, стоит девятихвостому сесть напротив. Тушуется, боится подойти ближе обычного, сказать больше обычного, дышать чаще обычного, вести себя странно. Мун Хи вообще боится, что он догадываться обо всем начнет. В этот день они как обычно обо всем спорят, но совсем недолго, от силы полчаса: лису ехать надо куда-то. Мун Хи всеми силами старается скрыть разочарование, услышав, что в следующий раз он придет только через пару недель. Почему именно, она спросить не осмеливается, однако понимает, что человеческая жизнь слишком коротка для трусости. И она берет себя в руки. Прячет подальше всю робость, что одолевает ее в последнее время перед девятихвостым, и делает решительный шаг. Она едет с ним в машине. Лис ворчит, что поддался на ее уговоры. — Совсем не по пути сегодня. — Простите, мне просто… — … не понравилась старенькая КИА, на которой приехал прошлый таксист. Понимаю, принцессы на таких не ездят, — беззлобно иронизирует он, поворачивая к мосту. Мун Хи чувствует, как стремительно краснеет, поэтому отворачивается в другую сторону, смотрит на дорогу и проносящиеся мимо фонари. Еще одна его реплика, которую она определенно точно будет вспоминать перед сном: не каждый день древние существа принцессой ее называют. Мун Хи восемнадцать. Это ее не первая, но определенно самая сильная влюбленность. Безбашенный характер вперемешку со свинцом в ногах и сковывающей робостью делает все еще более непредсказуемым. Мун Хи ценит каждую минуту с этим обаятельным лисом, за каждую возможность поговорить с ним цепляется. Она рассказывает ему самые свежие сплетни из школы, рассказывает о сериале, который смотрит, пока едет на метро в школу, рассказывает о видах кофе. Порой Мун Хи кажется, что она несет сущий бред, но замолчать оказывается сложнее, чем позориться перед девятихвостым. А лис вскоре оттаивает, и вот они уже спорят про систему образования в стране и про политику. Мун Хи, которая теперь в истории разбирается лучше, чем пару недель назад, не скупится на факты о прошлых веках, но все ее аргументы часто оказываются разбиты тем, у кого за спиной чуть больше времени. Она поворачивается к нему внезапно, смотрит, как он внимательно следит за дорогой, изредка поглядывая на Мун Хи. Стоит ему улыбнуться на очередную ее глупую шутку, и ностальгические чувства начинают распирать сердце. — Когда вы впервые пришли в кофейню, я подумала, что вы просто ошиблись адресом. Я думала, такие, как вы… — Такие, как я? — Ну, вы выглядите как юнец с золотой ложкой во рту. Он вдруг рассмеялся, и Мун Хи не смогла сдержать улыбки. Смех его, услада для ушей, пробуждает всех бабочек в животе, и Мун Хи обещает себе почаще его смешить. — И куда же такие, как я, ходят? — интересуется он, на секунду отвлекшись от руля. — Ну, наверное, по барам или стриптиз-клубам… Мун Хи тушуется, стоит ей заметить, как он неприязненно скривился. — Какая пошлость. Если ты не знала, женатые люди по таким местам не ходят. Мун Хи задерживает дыхание. Чувствует, как там, внутри что-то то ли разбивается, то ли сжимается до состояния пуговицы. — Вы женаты? — она пытается звучать слегка удивленной, но голос предательски срывается под конец. — Вдовец, — неохотно отвечает он. — Но сути это не меняет. Эти слова делают только хуже. Мун Хи видит, как он сосредоточенно смотрит вперёд, сжав руль. Мун Хи кажется, что на секунду у него блеснули глаза. Она резко отворачивается, с напускным интересом смотрит на проносящиеся мимо фонари. Между ними только гул дороги, и Мун Хи жалеет, что в салоне не играет радио: молчание в этот раз очень напрягает. Она делает несколько глубоких вдохов, прежде чем спросить: — Какой она была? Голос тихий, неуверенный, едва различимый с гулом двигателя авто. В последний момент Мун Хи жалеет, что вообще спросила об этом, и молится всем богам, чтобы он не расслышал. Боится, что дрожащий голос примут за глупую ревность. Боится, что ответ ей не понравится. Но он вопрос расслышал; об этом говорят побелевшие костяшки пальцев, что сжимают руль чуть сильнее прежнего. Кажется, проходит вечность, прежде чем он отвечает. — Катастрофически глупой. Впрочем, как и все люди, — голос отрешенный и уставший, а ответ весьма убедительный. Мун Хи закатывает глаза, часто моргает. Мун Хи знает, как хорошо он играет в карты. Помнит, что не всегда лисы честны. Она невольно представляет сама, какой могла бы быть невеста лукавого лиса. Невероятно смелой, определенно смелой. Едва ли девятихвостый полюбит трусиху. Красивой, не иначе. Таким, как он, полагаются самые красивые девушки на свете. Умной, очень умной. Образованной. Не стал бы высокородный — наверняка высокородный — лис на простолюдинке жениться. Человеком. Невеста кумихо была человеком, обычным, смертным, не идеальным. Но каким же человеком надо быть, чтобы влюбить в себя лиса на всю его жизнь? Насколько прекрасным человеком надо родиться, чтобы занять все место в сердце девятихвостого? У Мун Хи ком стоит в горле, сердце щемит. Остаток пути они проводят молча. Она выскакивает из автомобиля, стоит ему остановиться рядом с ее домом, и, наспех поблагодарив, мчится по лестнице к себе. Мун Хи долго не может уснуть. Она наконец дает себе волю. Не жалеет тушь и лёгкие тени, что так старательно наносила на глаза утром. Не жалеет лицо, которое прошлым вечером приводила в порядок маской от отеков. Не жалеет щеки, которые щиплет от соли. В попытках успокоиться она листает свой блог. Смотрит на фотографии, которые сама старательно группировала в коллажи и настраивала фильтры. Читает комментарии, большая часть из которых принадлежит ее подруге — единственному человеку, который поддерживает ее потуги в диджитал-пространстве. Один из комментариев особенно привлекает внимание. Ты живешь свою лучшую жизнь. И Мун Хи откидывает телефон на другой конец кровати: маленький акт несогласия. Те, кто живут свою лучшую жизнь, не сожалеют о стольких вещах. Мун Хи жалеет, что вообще напросилась на эту поездку; уж лучше бы на метро ехала. Жалеет, что узнала о том, о чем знать не хотела. Мун Хи жалеет, что родилась не в ту эпоху. Жалеет, что родилась не тем человеком. Мун Хи несомненно живёт свою худшую жизнь — наверняка так думает каждая девушка, страдающая от безответных чувств к древнему лису, чье сердце навеки занято. Мун Хи пытается взять себя в руки, учится отвлекаться от бесконечных мыслей. С головой уходит в учебу, работает, по-прежнему подает старику лучшую матчу и рассказывает ему о том, как у нее дела в школе. Мун Хи старается не думать о лисе. Разве что дни считает каждый вечер перед сном. Прошло двенадцать дней с тех пор, как она последний раз видела его в автомобиле.

***

Он не был на этом перелеске с тех самых пор, как покинул старика. Дыхание сперло: все свое, родное до боли, знакомое до последней травинки, до последней ямки, спрятанной в зарослях. Птицы заливаются звонким пением, где-то в траве сверчки стрекочут, гладиолусы вдоль ханока качаются от ветра. Здесь все по-старому, абсолютно так же, как три века назад. Здесь все проблемы на задний план отходят, незначительными кажутся, неважными. Он дома. Он озирается по сторонам, чтобы получше рассмотреть родные виды, и вдруг дыхание задерживает, прикованный взглядом к беседке, что он строил старику. Он не один на этом перелеске. С ним она. У Тхуан в глазах светлое, только ей свойственное озорство. В волосах, что при свете солнца отливают янтарем, цветки маленькие. Она смотрит на него с нежностью, улыбается хитро, бежит навстречу, кружится вокруг него. У Рана сердце не просто пару ударов пропускает, оно останавливается, словно само хочет остановить время, чтобы никогда не закончился этот момент. Чтобы Тхуан всегда такая была — яркая, задорная. Живая. — Я скучаю. Собственный голос срывается под конец, дрожит. Ещё слово — и надломится окончательно. Горло сдавливают подступающие слезы, и огромных усилий стоит их сдержать. У него нет времени на скорбь. Сон рано или поздно закончится. Он протягивает руку, чтобы обхватить ладонями ее лицо, но пальцы проходят насквозь: очередное болезненное напоминание о том, что это все нереально. И Тхуан, словно принимая правила игры, слегка прижимается щекой к его груди, невесомо касается его дрожащих пальцев своими. Приподнимается на носочки, призрачно, неощутимо гладит его по волосам. Ран прикрывает глаза, стараясь прочувствовать момент, запомнить на всю оставшуюся жизнь. Тхуан смотрит на него с сожалением и немой тоской. — Не сдержал обещание. Не дождался, — шепчет она едва слышно. У Тхуан блестят глаза и дрожат губы, а у Рана болит в подреберье. Чувство вины еще никогда не было настолько поглощающим. — Она ведь нравится тебе, да? Тон печальный, но не обвиняющий, и от этого он чувствует себя еще большим негодяем. Он опускает взгляд, чтобы не видеть разочарования в ее глазах; лгать не поворачивается язык. Одно лишь оправдание невольно выскальзывает: — Она на тебя очень похожа. Поэтому и ходит постоянно в одну и ту же кофейню. Поэтому и провоцирует ее на мысли о будущем. Поэтому и заказывает ей такси в особо позднее время. В лице школьницы двадцать первого века перед Тхуан вину заглаживает. Она понимающе кивает, а у самой мокрые дорожки на щеках. — Получается, не ждешь меня больше, — Тхуан опускает взгляд и делает небольшой, едва заметный шаг назад. — Ну конечно жду, что за глупости! И Ран хватает ее, прижимает к себе, обнимает ее изо всех сил. Мертвой хваткой держит, не хочет отпускать. Просит прощения, просит не уходить, просит с собой его забрать. Просит сделать что угодно, чтобы рана на сердце перестала кровоточить. Ран обнимает ее так, как обнимал перед смертью. Ран обнимает воздух. В перелеске стоит он один. И в пустой квартире просыпается один. Один умывает покрасневшее лицо холодной водой, один завтракает, один едет проверять, как продвигается ремонт в новой квартире. В квартире, где планировка предполагает лишь одну-единственную комнату, для одного человека. Старую квартиру с вечно закрытой комнатой в розовых тонах в следующем месяце решает выставить на продажу. Ран сдается и с честью принимает поражение. А где-то далеко, между царством живых и мертвых поражение признает и богиня реки Сандзу. — Сны девчонки, кофейня эта… куча неслучайных случайностей. Ён, я и так сделала слишком много. Они упорно игнорируют все знаки судьбы. В общем, я умываю руки. С завтрашнего дня я им не помогаю.