Встречная

      Суворов листал альбом. Лиля всегда хорошо получалась на фотографиях и ему самому всегда очень нравилось ее фотографировать. Где-то даже остались непроявленные пленки, года 2010-го, с их последними фотографиями, собственно, потому и непроявленные, что у него рука не поднялась с ними сделать хоть что-нибудь, так и лежат, пылятся где-то в столе в одной коробке со всяким разным хламом в память о лихой молодости.       Черт дернул поискать ее через общих знакомых в сети. Обшарил все, до чего добрался: «ВК», «Инстаграмм», «фейсбук», «одноклассники». Красивая, молодая и счастливая, замужем за бравым полицейским, почти что типичным героем русского кино про ментов, все так же занимается танцами, по крайней мере, занималась ими до переезда, ходит на концерты любимых групп, занимается на досуге рукоделием, играет в пресловутую «ферму» и обожает до безумного свою работу. Все так же много случайных фотографий и мыслей, каких-то шуток, местами специфичных, но ему понятных — ее чувство юмора совсем не изменилось.       Ожидаемо нашел даже фото с концерта Артура, здесь, в городе, одного из последних. Значит, у них велика была вероятность столкнуться еще зимой: он тоже был в тот вечер в клубе, они пили у барной стойки всей компанией, а Лиля, судя по месту, откуда было сделано фото, сидела совсем недалеко за столиком… Северин протер глаза, которые уже щипало из-за того, что он всю ночь просидел за компьютером. Единственное, что его напрягло — ни одной фотографии с детьми, не считая нескольких снимков с племянником и старшей сестрой, и фото с младенцем в голубом «конверте» и особо благодарной роженицей.       Неужели не родила от такого прекрасного с точки зрения генетики экземпляра, как Горшков? Или насмотрелась еще на практике в универе ужасов и решила, что роды — слишком рискованно и опасно? Почему его это вообще беспокоит, когда они даже поговорить нормально не смогли, потому что ему приспичило язвить вместо того, чтобы спокойно поздороваться? Чтобы сделать еще больнее? Он, зажмурившись, осушил стакан с остатками виски и с довольно громким стуком, от которого сидевшая рядом кошка оторопела, выпучив на хозяина глаза, опустил его на стол.       Хотелось забыться, хотелось спать, но бессонница не давала ему шанса на это. Уже неделю он был как на иголках, уже два дня не ходил на работу из-за плохого самочувствия и высокой температуры, отзвонившись Лютикову и попросив оформить ему больничный. Тот, правда, долго упрямился, требовал явиться на прием, но все же в итоге согласился…       В дверь постучали, и Суворов, проклиная на чем свет стоит незваного гостя, пошел открывать. Если этого человека не остановило абсолютно игнорирование домофона, то и игнорирование стука в дверь его тоже точно не впечатлит и не станет причиной отступиться от своей цели ворваться в квартиру. Северин, не заглядывая в глазок, приоткрыл дверь и, прищурившись, взглянув на Романа, снова закрыл ее. Лютиков снова настойчиво забарабанил в дверь. Вспомни говно, вот и оно… — Лютик, блять, — прохрипел он пьяно, впуская мужчину на порог. — Я все понимаю, но не обязательно было устраивать явление Христа народу. Я выйду на следующей неделе как и договаривались. — Хотел проверить, действительно ли ты болеешь или решил уйти в запой. Видимо, не зря хотел, — Рома недовольно скрестил руки на груди. — Ты давно пьешь или как только больничный у меня выскулил? — Я больничный выскуливал, потому что заболел. У меня орви. А пил я только сегодня вечером. — Суворов, ты как ребенок иной раз, ей Богу, — проходя в комнату проворчал Лютиков. — Чем лечишься, что болит, давай, подробно все. — Выпьешь? — Суворов подошел к компьютерному столу и сел, разворачиваясь на кресле к гостю. — Нет, я за рулем, — Рома подошел к комоду, где, рядом с телевизором, лежали несколько пачек таблеток и стоял открытый пузырек настойки календулы. — Фарингасепт, парацетамол, интерферон… — перебирая пачки бубнил себе под нос мужчина. — Мышцы болят? — Колени. — А температура? — Самая высокая была тридцать восемь ровно. — Ты знаешь, что сейчас вирусная ходит? Конечно не знаешь, ты ж сидишь в своем морге и ни с кем не общаешься… Вот поэтому надо было сначала ко мне на прием, а потом уже на больничный, а не самолечением заниматься, тоже мне, врач нашелся… начни противовирусные, не станет легче — звони, я рецепт на антибиотик выпишу. — Спасибо, ма-а-ам, — протянул Суворов, крутясь медленно в кресле. — Ты осторожней, а то я решу, что мы с тобой друзья. — О, ни в коем случае не подумай, что я о тебе забочусь. Возвращаю должок за прошлый раз. И вообще, я бы не поехал, это Дашка меня заставила, изнылась вся, что ты после встречи с Лилей сам не свой был, мало ли, что тут с тобой творится теперь. Слушай, ты извини, мне тебя предупредить надо было, — Роман заговорил куда менее уверенно. — Они с Горшковым полгода, как переезд планировали, но ты никогда не спрашивал, что с ней вообще происходит, я думал тебе и не интересно… — Ой, прекрати а, оправдываешься, как школьник, и непонятно за что, — буркнул Северин. — С чего ты вообще решил, что дело в ней? Может я просто устал. У меня до отпуска месяц, я вымотался… — Альбом ты просто так по приколу полистать решил? — Вспоминаю былые деньки, когда мир еще не был тленным серым дерьмом, — фыркнул Суворов. — Не обязательно те, в которых она была. — Иронично, мне всегда казалось, что для тебя и не был мир в те моменты тленным серым дерьмом только из-за нее. — Нет. Тогда была не только она. Были мечты, амбиции, вера в то, что я горы могу свернуть одним только желанием, да такая крепкая, что даже когда самые титанически усилия разбивались о реальность, я не изменял своим принципам. И вот к чему меня это по итогу привело, — Северин тяжело вздохнул. — Ничего нет. Даже каких-нибудь чувств и эмоций не осталось. Я бы рад вот хотя бы на тебя сейчас разозлиться, или на Дашку твою, но не могу. Все равно, — развел он руками, глядя на Лютикова. — Дурак ты, Суворов. Ты знать должен, что в таком состоянии не вискарь глушить надо, а идти к специалисту… — Да был я у специалиста. Нет у меня депрессии. Грубо говоря, мой диагноз — я унылое говно, которое не может ничего поделать со своей унылостью. Да и не хочет уже. — А Машка? Ну, у вас же с ней шашни, вся поликлиника обсуждает. — Да не люблю я вашу Машку. И вообще не испытываю к ней ничего. Прицепилась как банный лист, хрен отвяжешься от нее. Один я. Теперь действительно один. Тогда только казалось, она ведь… всегда рядом была. От того, наверное, я и проебал ее в итоге потому, что только про себя думал. — Говоришь, депрессии у тебя нет, да? Может специалист хреновый был? У нас же идиот сидит, давай я тебя к своему другу из краевой запишу на прием, а? — Не хочу, — буркнул Северин, наливая из бутылки в стакан алкоголь. — Ну а что теперь, так и будешь сидеть и голову пеплом посыпать? Вы ж с ней даже не поговорили нормально. Неужели ты за столько лет не остыл? — Остыл. Но видимо не до конца. Видимо, все еще не зажило. Бывает. Увы-увы, — он выпил виски. — Тебя женушка не потеряет? — Как хочешь. Мое дело — предложить, твое дело — согласиться или потребовать отказ от лечения. Пей противовирусные. Не полегчает — звони, — махнул на него рукой Роман.       Северин закрыл дверь за Лютиковым. На самом деле то, что они могли общаться без желания набить друг другу морду было по истине удивительно с учетом того, что ни с одним из его дружков общий язык он так и не смог найти ни в средней школе, ни в старших классах, ни когда они все переехали сюда поступать в ВУЗы. Северин тогда жил в общаге первое время: так было ближе к Лиле, что жила у сестры, да и на мозги лишний раз никто не капал, так что с Лютиком приходилось часто пересекаться, так и волей-неволей начали общаться, к тому же, были на одном потоке в параллельных группах.       Суворов открыл альбом на странице с загнутым уголком, ту, на которой красовалось последнее фото их класса на первое сентября, и на котором лица ненавистных Евгена, Серого, Лютика и Павлова были стерты лезвием. Понятное дело, что школьные доебки друг до друга они переросли, но если бы все же сейчас общались, то точно так же как и тогда, просто изменились бы поводы для наездов.       Конечно, почему с Горшковым отношения не складывались, все прекрасно понимали, и в эту вражду были втянуты все, кого она могла коснуться хоть как-то даже в случайном своем эпизоде. Тот же Роман неоднократно говорил, что это все было очень глупо и по-детски с их стороны, но он не мог не поддерживать друга. В чем-то Северин его понимал, он и сам был таким же, считал, что должен поддерживать друзей во всем, собственно, так и докатился до того, до чего докатился вместе с теми самыми друзьями.       А потом он с Ромкой вместе работали в районке после выпуска. Именно Лютиков в свое время уговорил его не уходить в третью городскую, куда его пригласили, суля в общем-то не на много больше денег и привилегий, чем у него было, но там было нечто другое интересовавшее его — Лилия. Лютик агрессивно внушал ему мысль, что это не имеет смысла и от того будет только больнее, и все эти годы Северин был уверен, что, при всем его скептицизме к его мнению и тому участию в его жизни, что принимал на себя Роман, он все-таки был прав.       А теперь сомневался. Может быть, устройся он тогда в тройку, то смог бы вернуть ее, или, может быть, смог бы оборвать все чувства к ней, увидев ее с мужем… в любом случае, это мог быть переломный момент, который он упустил и после которого жизнь и стала постепенно терять краски, несмотря на то, что оставалась на тот момент довольно насыщенной: Маяк таскал их с собой на фестивали, безуспешно пытаясь раскрутиться и стать известным музыкантом, они часто собирались у Ульяновых на даче, а там и замаячила перспектива переезда, но все было не то, все уже тогда стало становиться слишком пресным.       Суворов вновь выпил, закурил сигарету. Мурка выбралась из-под стола, куда благополучно спряталась, чтобы не встречаться со всякими незваными гостями. В кошачьем взгляде Северин прочел осуждение и недовольно цокнул, закатывая глаза. Еще только кошка, за которой он целиком и полностью ухаживает, не читала ему нотаций. Виляя тощей задницей, Мурка подошла к нему и запрыгнула на колени, сворачиваясь в клубочек и начиная мурчать. — И ты за меня переживаешь? Может тебя с Дашкой познакомить? Споетесь с ней, курицы сердобольные, — прошептал он, поглаживая мягкую розовую шкурку на шее кошки.       Сердце болезненно сжималось в груди, и вместе с тем стягивало предательски горло. Уже много лет он не испытывал этого болезненного ощущения, не задыхался от слез. — Плохо мне, Мурка, — прошептал мужчина и затянулся сигаретой. — Совсем.       Кошка жалобно мяукнула в ответ и потерлась головой о его ладонь.

***

      Лиля листала каналы на стареньком пузатом сером телевизоре. Каналов пять из доступных шли с помехами, остальные не показывали абсолютно ничего хоть сколько-то интересного, чтобы отвлечь ее от нескончаемого шума в голове. Ее неумолимо клонило в сон, а ведь впереди еще вся ночь.       Интересно, что случилось с Северином? Ромка сказал, что он взял больничный, и Горшкова сама себя корила за то, что внутри что-то волнительно дернулось в тот момент. В конце концов, даже если опустить то, насколько это эгоцентрично, думать, что человек спустя столько лет может так переживать из-за тебя, что заболеет, и принять это как истинную причину, виновата ли она в этом? Ни на сколько. И все же, она невольно, да думала про него в эти дни, вспоминала все, что тогда было, и в груди приятно теплело. А она ведь… правда простила.       Сама того не понимая, просто переболела, просто отпустила. Сначала показалось самой, что притворяется, защищаясь от неприятных чувств, но нет, просто уже больше не было больно от воспоминаний. Да и вообще плохое почти не вспоминалось… Зазвонил мобильник. Девушка нахмурила густые рыжие брови. Кто может звонить ей посреди ночи? На дисплее высветилось «Папа». Видимо, отца опять мучает бессонница… Мамы не стало пять лет назад и с тех пор такие звонки не были для нее редкостью. Она не была против, но тревожилась за своего старика, его психологическое и физическое здоровье. - Алло, - она приложила мобильник к уху, нажимая кнопку выключения на пульте и кладя его на подлокотник дивана. – Привет, па. - Привет, Лиля, - раздался чуть хрипловатый бас по ту сторону. Отец явно был рад слышать ее. – Я тебя не разбудил? Как твои дела? - Нет, не разбудил, па. Я на сутках сегодня. Да все хорошо. Вот работаю потихоньку. А ты как? - Да все так же. Вот, не спится что-то мне… Предчувствие у меня не хорошее на твой счет, Лиличка. - Пап, ну ты опять за свое? – она с трудом сдержала недовольный вздох. - Ну что ты? Между прочим, мое чутье еще ни разу меня не подводило, если ты помнишь. Ни в работе, ни касательно тебя с Просей. Ты не ворчи и не фыркай. Просто осторожнее будь, хорошо? - Конечно, пап. Все хорошо, правда. Не переживай. - Ладно… не буду тебя от работы отвлекать. Спать пойду ложиться. - Давай, спокойной ночи. - Спокойной ночи.       Она еще несколько продолжительных мгновений сидела с прижатым к уху мобильником, слушая гудки, а когда они закончились, спрятала его в карман. На самом деле, ей самой было не по себе от чего-то. Неужели и вправду что-то случится?.. — Лиль, — Алиса приоткрыла дверь ординаторской. — Можно? — Да, заходи, конечно, — вздохнула Горшкова. — Чай будешь? Я вот только вскипятила, — она встала с дивана, направляясь к столу, на котором гордо и одиноко стоял электрический чайник. — Так надеюсь, что ночь сегодня пройдет спокойно… — Ой, мечтай. Рук бы хватило на всех, кто может сегодня разродиться. — Да знаю я, — фыркнула Лилия, наливая в кружки кипяток. — Слушай, Алис, а Федька же с Северином дружит, да? — Ну… я б не сказала, что Северин вообще с кем-то дружит. Закрытый он очень. Мы о нем много чего не знаем. Например, про тебя мы никогда не слышали, хотя, мне кажется, что если ты почти что на ком-то женился, то ты точно об этом не забудешь, — Долгополова села на диван, закидывая ногу на ногу. — Он всегда таким был. — Да, наверное. Ну, мне-то он, конечно, доверял… большую часть. — Предположу, что расстались вы из-за меньшей?       Лиля тяжело вздохнула, возвращаясь к дивану и протягивая одну из кружек с чаем Долгополовой. — Можно и так сказать. Просто… просто не получилось. Я до последнего верила, что он одумается, а он с каждым разом перегибал палку все сильнее. Я взяла с него очередное обещание, что в этот раз он точно больше ни во что не ввяжется, а его и его дружбанов взяли за торговлю наркотиками. Не знаю уж, как они отмазывались, но дело замяли в итоге… а я решила, что терпеть больше не хочу. Надоело мне переживать, надоело скандалить, уговаривать. Я может и понимаю, почему он этим всем занимался, но как-то от этого не проще. Надоело, что мной и моим мнением пренебрегают все время, что про меня забывают, совершая очередную херню. — Вот это поворот, — Алиса отпила из кружки, глядя широко раскрытыми голубыми глазами на Горшкову. — Ты не подумай ничего такого, я не хочу его в твоих глазах принизить, или что-то еще… просто, извини, на меня накатывает в последнее время… — Да ладно тебе, все хорошо. Насчет Суворова… ну, спишем все на то, что молодость глупа. Сейчас он явно наркотой не приторговывает. Ну, если только мясом на рынке где-нибудь в выходной, — она подмигнула ей. — Согласна, — хихикнула Лилия. — Я и сама, конечно, тоже тот еще подарочек была, но, не знаю, я как-то приземленнее была, что ли. Ему все хотелось доказать всем, что он чего-то стоит… кому и зачем, и с какими последствиями — это все неважно было. Такой мальчишка был… одновременно до жути серьезный и вместе с тем такой наивный. — У тебя так взгляд потеплел, — хмыкнула Долгополова. — Неужто одна встреча старые чувства разбудила? — Да нет. Много хорошего было, много веселого, поэтому и даже злиться как-то на него особо не хочется. — Смотри, Лилька, ты ж замужем. А то захлестнет тебя былая страсть в холодных стенах морга, и пиши пропало. Так еще и с Машкой из дневного подраться придется. — Машкой из дневного?.. Погоди, не Денисовой случайно? — Денисовой. А ее ты тоже знаешь? — Ты не поверишь, — Горшкова с улыбкой качнула рыжими кудрями.       Они еще какое-то время разговаривали пока пили чай. Лиля рассказала еще немного про себя потенциальной будущей подруге, и от беседы ей немного полегчало. Появились силы на то, чтобы наконец позвонить мужу и напомнить, что у них, вообще-то, намечается годовщина. Женя, конечно же, заверил, что не забудет, что звучало, конечно, весьма обнадеживающе, но все же Горшкову в этом всем что-то тревожило.       Будет очень обидно, если в очередной раз все накроется из-за какой-нибудь неприятности, как было в пазапрошлом году, когда они в этот день умудрились залить соседей, или Евгений в обычной манере заработается и забудет.