Наследница смерти

«Свобода есть обман. Обман сладкий и свежий или горький и удушающий, но для каждого свой собственный. Кому дано отнять у человека то, что он придумал самолично?» — нечестивая королева Берутиэль после расставания с мужем — гондорским королём — на носу корабля, уносящего её в родные края.

Чарующий Шир… Как сложно представить, что всего в паре недель пути от Западного Удела лежат безжизненные, скалистые равнины Одиноких земель. Ибо здесь, в царстве размеренной жизни и покоя, весна пестрила яркими красками и пела весёлые, радостные песни. Деревья игриво перешёптывались, а тёплый ветер то и дело колыхал их тяжёлую от сока листву. В воздухе летал сладкий запах сирени и смешивался с ароматом только что испечённых пирогов. Дети смеялись и бегали возле тихо плещущей реки, ласково омывающей их большие ступни. Хоббиты так увлекались житейскими хлопотами, что вовсе не замечали её, сидящую среди зарослей акации на вершине холма. Её силуэт не двигался, точно выслеживал дичь среди снующих, как муравьи, полуросликов. — Если бы нам выпал шанс остаться здесь... хоть на пару лет, ты бы осталась? А, Ярниа? Их добродушие, этих хоббитов, столь же безгранично, сколь и наивность. А земли здешние? Такое плодородие ещё потрудись найти. Леса кишмя кишат непуганой дичью, и ночной сон под песни ветра в кронах... Слишком уж тут спокойно. Улыбки, кротость, простота, с которой они не замечают наших снований по округе, — мне бы вечно сидеть здесь, не двигаясь, не нарушая их скромное движение дел, и никогда не захаживать в гнусные городские таверны, от которых несёт бесстыдством и интригами, — рыжевато-бурая куница выпрыгнула из зарослей лютиков, пряча среди цветов цыплячье-жёлтую грудку, задержалась у ног девушки и шмыгнула в сторону недалёкого пролеска. — Прости, Ярниа, как бы раздолье Шира тебя не прельщало, места мы в толпе хоббитов не найдём, а жаль! Представь, каких размеров станут их глаза, когда наконец нас увидят, — она усмехнулась. — Эх, и не спрячешься тут. А чего, спрашиваешь, прятаться? Чтоб косо не поглядывали. Ловить вести, сотню раз сорвавшиеся с губёнок сплетниц, нужно в городах больших, громких, а в Хоббитоне, — что удочку в лужу забросить. Только какая-нибудь старая лягушка выпрыгнет и уши нам грязью обмажет. — Имею желание испортить твой умиротворённый настрой. Косо на тебя уже поглядывают. Хоббиты недолюбливают гостей-великанов, — скрипом дверных ставней и одновременно раскатом летнего дождя осадили слова нечаянного слушателя, дожидавшегося конца этой однобокой беседы. Он отбросил большую серую тень на девушку, прервав тёплый поток солнечных лучей, под нитями которых нежилась закостенелая от беспощадных путешествий спина. — Ты, как всегда, приветлив, — нудно отозвалась та и схватила пучок ни в чём не повинной травы, перекрутила его, рассыпала, собрала. Слишком уж любила выводить мага из себя. — А ты, как всегда, безумна. Болтать на всеобщем обозрении, на темени холма! Благо додумалась капюшон натянуть, — раздражённый старец несильно ударил посохом по боку девушки, призывая её встать и повернуться к нему. — А что мне было делать? Два дня я провела в ожидании, когда Ваша Светлость соизволит явиться в деревню для нужного — из нас двоих — только тебе разговора. Спешу заметить, добраться за кратчайшие сроки в Шир с роханских лугов — не крылом взмахнуть! — пораскинув мозгами и отыскав в недрах памяти зарок не злить вспыльчивого мага — Гэндальфа Серого, ибо ни единый храбрец не устоит пред ним, когда гнев клубится дымом над его конусной шляпой, — одним словом, вспомнив, чьи глаза прожигают её спину, странница показательно отряхнула походное платье и медленно поравнялась с собеседником. С натянутой улыбкой она раскинула руки подобно парящей птице, будто обнажая саму душу. — Оставь лицемерие, Рах, я не рад видеть тебя настолько же, насколько ты меня, — Гэндальф сосредоточено глядел поверх тёмного капюшона девушки и следил за спокойным течением Водьи. — К чему лукавить, я бы без зазрений совести побрёл в Зелёного Дракона и угостился бы элем, коль не приковал бы свои сапоги к злосчастной поляне за надобностью разъяснить послание. — Не пойму твою страсть всё усложнять. Отчего не послать с пичугой подробное письмецо и не являться на встречу, ежели тебя тошнит от одного моего вида? — вспылила та, и её подвижный подбородок застыл в неестественном сжатии челюстей. — Увы, к лапе сойки пятифутовый свиток не привяжешь, — маг смерил девушку подозрительным взглядом. — Дело не шуточное, раз я обратился к тебе. Как бы не чернела пустота на месте твоей души, ты все ещё племянница своего дяди по матери, несмотря на то, что родство с нерадивым отцом — Надхалуром приближает тебя ко Тьме в разы больше, чем добровольный отказ от святости эльфийского духа. Ты всё ещё моя подопечная, хотя отличаешься незаурядными способностями в чернокнижии. Это ставит тебя на ступень выше обычных смертных и, отчасти, бессмертных. — Какой червь нашептал, что я помогу тебе? Насмешки и принижения меня не влекут, маг, — она покачала головой, и потревоженная тень капюшона оголила острый конопатый нос. — Что стоит мне закинуть торбу на плечо и уйти от гоготанья зазнавшегося гуся? — в мыслях Рах тягостно приложила ладонь ко лбу: «Неужели тебе мало яда, которым он брызжет сейчас? Чего ты добиваешься? Бури, трещины облаков и молнии, разломавшей твердь былого доверия! Назвала бы тебя безумной, да ты прекрасно знаешь об этом…» — Четыре стороны света как на ладони, дерзай, — седая борода дернулась в подобии улыбки. — Однако, любопытство выест тебя изнутри, если я не поведаю тебе о цели визита в Шир. Таковы твои приоритеты, потому что… Скитания по свету с двумя серебряниками в кармане тебе порядком осточертели, а занятие по ремеслу никак не подвернётся, я прав? — девушка вдохнула через рот и отвернулась куда-то к востоку. Ветер пробрался под накидку, надул капюшон и сбросил его с тёмно-рыжей головы. — А знаешь, я, пожалуй, так и сделаю. Твои мучения меня забавляют. Мечешься, как загнанный в сетку хорёк! — И после сей тирады ты зовёшь себя благодетелем западных земель? — с отвращением шепнула Рах. — Выкладывай как на духу, маг, а после решим, каковы чьи приоритеты. Что за роль мне отведена в твоём спектакле? И Гэндальф вдруг растерялся. Привыкший к скупой дерзости, которой эта особа с отличительно безрезультатным усердием прикрывала всякую слабость, и торопливым вереницам слов, сказанных в ответ одному восклицанию, он готовился к продолжению прений, и внезапное — холодное и бесстрастное — их прекращение выбило волшебника из колеи. Увидеть её, поникшую, совсем жалкую, было редкостью, и первый порыв — вернуть на знакомое до омерзения лицо живой румянец — Гэндальфа озадачил. Не изгладившиеся за столько лет шрамы на сердце после ссоры напоминали о злоключениях, связанных с девицей, но эхо давней ответственности за вверенного ребёнка отдавалось одиночными гулкими ударами в груди. — Убийцы дракона. Роль убийцы дракона. Спустя секунду осмысления она давилась от смеха, забыв о приличии прикрывать рот рукой при неудержимом хохоте. Жёлто-зелёные глаза слезами отразили игривые лучи солнца. Но веселье её не возымело надлежащего эффекта — на морщинистом лице чародея не рассыпались лукавые искры вранья. — Да уж. А всё твердят, что шутить ты отнюдь не мастер! Не подыскиваешь, случаем, работёнку при королевском дворе? Один мой вестфолдский знакомый вполне мог бы… А впрочем, вряд ли. Этот дурак либо задушился тесмяным воротом собственной рубахи, либо женился. Ни так, ни эдак не жилец. О чём бишь я? А, меня начинает настораживать твой подход к нашим свиданиям. Ты решил перейти с оскорблений на шутейки? — не получая ответа, девушка с новой — распалившейся большим яростным костром — злобой сжала губы. — По правде, что за шабаш собирается, и каким образом я к нему причастна? — Образом простым — ты дитя какой-никакой магии и сможешь прикончить дракона. Или значительно отвлечь его, пока... Я всерьёз, Рах, и перестань гримасничать, как малый ребёнок! — Гэндальф в родительском порыве сжал её жёсткое плечо, но девушка отшатнулась, точно спасаясь от удара. Она боялась мага неподдельно и сильно, не как дряхлого старика с посохом, а как грозного воина с мечом наперевес. — Ты хочешь моей смерти, я знаю. Но лучше бы ты принёс кинжал и всадил его мне в грудь по рукоять, а не обрекал на мучения, — потусторонним, смертельно-усталым тоном осудила она. — Я могу глупить. Но не настолько. Смауг Золотой — не так ли? — жаден до крови, славен хитростью и проворностью. Сколько доблестных, но безрассудных вояк полегло под его когтями, скольких сшибло шипастым хвостом, охватило огнём пасти? Только самоубийцы пожалуют к Одинокой Горе, маг. — А ты не одна из них? — вопрос прозвучал скорее, чем Гэндальф прикусил язык. Обида на рыжую девчонку не достигла такой высоты, чтобы желать смерти этому созданию, и отчего ужасная фраза слетела с губ — маг недоумевал, но исправить положение не захотел или не смог. — Сегодня вечером, Бэг Энд, — скупо бросил волшебник и запрятал глаза за рассматриванием близких беленьких сосулек-соцветий кустарника, пока девушка немигающе ожидала извинений, хоть толики раскаяния. Однако Гэндальф, будто бы забыл о ее существовании и, старчески бурча, растворился серой тенью в полумраке лесочка. — Рах — «проклятие», — хмыкнула та вслед и сморгнула влагу, липко осевшую на ресницах. — Ничего благозвучнее придумать ты, видать, не сумел, Митрандир, — она с честью отсалютовала невидимой спине чародея и обратилась к самому высокому холму Хоббитона. — Бэг Энд — значит Бэг Энд, — и направилась к знаменитому — по деревенским меркам — хозяину хоббитской норы. — Ярниа, хоть ты не хорохорься. Всё-таки не на побегушках я у Гэндальфа Серого, да и он не то, чтобы диктует, что мне делать дальше. Однако ж, он в чём-то прав. Зная меня с юношества, маг умело дёргает за нити, тем самым не оставляя мне выбора и в то же время не принуждая. Он не приказывал, заметила? В моей власти решать: положить судьбу на жертвенный стол беспорядочных опасностей или продолжить рутинное существование в скитальчестве. Я без зазрений совести смогу оставить его затею, если сочту её недопустимой в исполнении! Бэг Энд — своеобразная достопримечательность Хоббитона — встретил девушку благоуханием цветастых лужаек и приветливо покачивающимся колокольчиком, за который та, благоразумно помявшись у порога, дёрнула. В ответ на тонкий звонок прозвучал торопливый топот, и дверь, с ручкой ровно посередине, медленно отворилась. На пороге появился маленький человечек с пухлыми розовыми щеками в жёлтом жилете и абсолютно босой. Глаза его, осмотрев чуднýю, кое-где безнадёжно протёртую одежду странницы, обратились к лицу, и хоббит чуток растерялся. — Здрасте… В смысле, добрый день, я хотел сказать! — он потоптался. — Я Бильбо Бэггинс, владелец норы. Могу ли я чем услужить? — Пожалуй, да. Я впервые в ваших краях, — девушка хотела добавить что-то ещё, но словно напрочь забыла, как составлять предложения. Она свела брови к переносице и потупилась. — И что же привело Вас в Шир? — вежливой осторожностью хоббит перенаправил неловкость ситуации в подозрительность. Появившаяся на крыльце дома незнакомка не пугала его с такой силой, которую вчера показал сумасшедший серый маг, но её нелюдимость смутила Бильбо. — А что может? Наводка, веление, дорога, случайный взмах крыла птицы. Иной раз, оказавшись в чужом месте, не представляешь, как нелёгкая занесла туда. Однажды — тогда, Вам стоит знать, я ещё жила в горах и без тёплого плаща носа сунуть из дома не думала — я забрела глубоко в лесную чащу и провалилась в лисью нору. Ребёнок из меня получился щуплый и хиленький, а старый лис был очень большим и злым. Меховой рыжий шарф он с меня сорвал и затяфкал, зафыркал, а потом погнал прочь. Так я стремглав выбежала к расчудесному озеру. На нашем наречии его название — Неслалайт, — опомнившись, она облизнула сухие губи и как-то глухо подытожила. — Я путешественница, а путешествие, знаете ли, — это карта перед глазами, исписанная красками природы. По примеру гостьи Бильбо отвёл взгляд к горизонту и, поразмыслив, спросил: — Как Ваше имя? — Я… — она побледнела; Бэггинсу почудилось, словно её сотрясла предобморочная дрожь, и он приготовился, не отдавая себе отчёта в способе свершения задуманного, поймать посетительницу. — Зовите меня Рана, господин. — У Вас нездоровый вид, Рана. Вам, должно быть, нехорошо? — добропорядочность и крошка сердобольности одержали верх над неуверенностью в благих намерениях появившейся у дома болезной. — Смею настаивать, пройдите в мою скромную обитель и присядьте. В силу моего роста, я опасаюсь, что не сумею, как бы сказать, подхватить Вас, коль хворь застанет Вашу персону прямо-таки врасплох. Рана волком глянула на рассыпавшегося в учтивости хозяина и, оставив размышления над заумными речами на потом, кивнула, чтобы тот открыл ей проход. Она пригнулась, в прихожей скинула походный плащ и с осторожностью эдакого коллекционера повесила его на причудливо завитый кверху крючок. — У Вас уютно. И в то же время богато, — тихо заметила девушка, присматриваясь к простеньким полкам и собраниям книг в кожаных обложках, к круглым деревянным дверям и узорчатым ручками, к светлым стенам, украшенным родовыми портретами. — Таким неброским щегольством похвастается не каждый замок. А спокойствия там уж точно не отыщешь, — желтоватые листы многочисленных карт зашуршали от порыва ветра. — Вам не знакомо единство прелести и тишины? По моему скромному умозаключению, если наблюдательность, конечно, не подводит меня, Вы принадлежите к народу эльфов. Рана поправила выбившиеся из переплетения кос волосы за ухо и коснулась его острого кончика. — Вы знакомы с легендами об эльфах. Но я далека от них так же, как далека Луна от Солнца. — Я вашего брата на своём веку, правду сказать, не видал, однако, извините за преждевременность, Вы кажетесь мне самым что ни на есть истинным эльфом. Тот путник из далёких краёв, пришедший с улыбкой на губах и особой мелодией, следующей по пятам. - Не так уж часто мне приходится всякие мелодии распевать, - отчасти скупо до неприличия, отчасти по-девичьи скромно отозвалась она. И Бильбо отчего-то - словно отчаянно желал расположить гостью к себе, прельстить её и умалить любой шанс стать жертвой её немилости - расспалился. Ведь вкупе с «особой мелодией», по пятам за ней следовала опасность. - И глаза у Вас, Рана, непростительно красивые. Как изумруды, но моргнёте Вы - вот как сейчас, - так всё, истинное золото. Настоящая мозаика. Редко такое встретишь. Уверен, и в большом мире такие одни на сто. От щёк и губ девушки кровь отхлынула вовсе, и вместо ожидаемых благодарностей от таковой говорливой кокетки, Рана поглядела на угодника так, как если бы его светлые волосы вдруг окрасились в чёрный, отчего хоббит осёкся, мысленно рассуждая, не брякнул ли он лишнего. А Рана всё недоумевала, как правильнее вести себя при низеньком, щебечущем, словно пташка, полурослике. Кем он является на самом деле? В кого сумеет превратиться? В друга ли? Во врага? Разговор никак не ладился. — Я, пожалуй, принесу вина. Если Вы не против, — в отчаянии пискнул хоббит, юркнул в кладовую, и через минуту оба поднимали бокалы превосходно выдержанного напитка. — И отчего, позвольте спросить, Вы пустились в странствия? С малолетства мне твердили, что путешествия, позвольте, — не удел женщин. — Правы были все, кто твердил. Не женское, отнюдь, дельце. Но выбирай судьба жертвы, следуя вашим утверждениям, я уверена, на трактах не нашлось бы нищих, а в гостиницах пьяниц, по улицам не бегали бы беспризорники, и новый день встречался с радостью, а не страхом не увидеть следующего рассвета, — Рана раздумчиво опустила глаза на сырную тарелочку для закуски и глотнула вина. — Манит меня. Проверить - верно ли обозначены самые тёмные уголки на карте Средиземья. Доброй части осёдлости мне не достаёт, но я уж точно не задержалась бы надолго в таком доме. Вы только не подумайте, господин Бэггинс... Ваше... Ваша нора - верно говорю? - самое удивительное местечко, что я видела за последние несколько лет. Но беда в том, что мне больше милы сухие ветра, колышущие вереск и гоняющие облака по небосклону. Необъяснимое счастье, когда, прячась от чудовищного ливня, видишь огни трактира и скрываешься за его закоптелыми от дыма стенами, а утром в сыром тумане уходишь, полагаясь лишь на знание сторон света, ибо дальше вытянутой руки не видишь ни зги. И ни пуховая постель, ни трескучий камин не заменят мне холода звёздной ночи — потолок давит, — она неясно усмехнулась. — Попробую заявить, Вы ошибаетесь, — Бильбо, чьи щёки зарумянились ярче прежнего, самоуверенно задрал нос. — Иметь неизменное пристанище — не значит сидеть безвылазно в четырёх стенах и чуять воздух через форточку! Это, заварив утренний чай, распахнуть дверь и окна, присесть на скамейку в саду и наблюдать, как кобальтовая синева вытесняется солнцем на запад, как пробуждаются работяги и, проходя мимо тебя, здороваются и думают: «А, шельма! Сидит и в ус не дует!». А ты проводишь их насмешливо и улыбнёшься. Улыбнёшься новому дню и необычайной свободе. Гостья умолкла, наклонив голову, будто представляла, что повторяет озвученные действия, и заметно тряхнула ей, поддавшись вредному отрицанию. — Нет, свободным не может быть привязанный сердцем к стране, городу, соседям и семье. Свобода не терпит оглядки на оставленный дом, на привычки и удобства, её фаворит — одинокий неприкаянный путник, которого направляют не дороги, а ноги. Свободным ты станешь, потеряв всё и не обретя ничего. — В чём же смысл этой свободы, если лишаешься самого главного - счастья? — искренне ошарашенно вымолвил Бильбо, без раздумий приняв замечание девушки за чистую монету. — Счастье... так разное оно, господин Бэггинс. Оттого ни я, ни Вы, пожалуй, в этом споре правыми не будем. Для меня оно, - Рана призадумалась, хотя речь ее струилась так свободно, как если бы она заранее готовилась осыпать собеседника словесными образами. - Да вот в том, что никто не прикажет. Не начнёт бесконечно навязывать своё. Слушаешь перекличку насекомых в траве и следишь за листвой, которая шумит от ветра, и кажется ты вовсе не уязвим. Ещё бы! Жизнь не обременена переживанием за близких, за своё пристанище и положение, за своё место. Что тебя сломает? Если только земная твердь под ногами разверзнется. Но коль такое случится, уверена, никого из нас волновать противоречия о понятии свободы не будут, — Рана благодушно сменила ход повествования, когда хоббит помрачнел. — Свобода — вещь сложная, опасная, но вкусивший её прелесть ни за какие коврижки от нее не откажется. Как я не переночую спокойно в замкнутой на ключ комнате. — Почему? — округлил глаза тот. — Нутро наружу рвётся. Звёзды увидеть. И чтобы шорохи ночи — сперва зловещие, пугающие — спели колыбельную, какую не повторит ни один менестрель; чтобы травяной покров укрыл неторопливым покачиванием, — улыбка, преобразившая её губы, почти растопила холод недоверия полурослика, однако произнесённая речь скептически настроила Бильбо. — Чем же Вам не угодили мерцание вечерней свечи, шорохи домашнего очага и тёплое одеяло? — запальчиво воскликнул хоббит. — Ночуя на природе, не сочтите за грубость, госпожа, остаётся трястись, как будто сам дьявол вселяется, и скидывать надоедливых насекомых, что норовят укусить по глупости оголённые участки тела! — Ваша правда, есть ощутимые — я бы сказала, очень даже ощутимые — недостатки, — Рана покорно склонила голову. — Но не всегда думаешь о еде, удобствах, тепле, когда встречаешь рассвет или в лесу, и солнечные лучи ищут среди древ лазейку; или в поле, где золотой круг слепит глаза, или в горах… Вы бывали в горах, господин Бэггинс? — тот издал отрицательный звук. — Описать бы, да я не оратор. Ты понимаешь, что пережил смертельно опасную ночь, и самому себе чудишься великим покорителем стихий! — глаза её сверкнули ярко-ярко, что на миг Бильбо будто бы ослеп, — кроме жёлто-зелёных огоньков он не различал решительно ничего.