хрупкие создания

Кристина запивает таблетки газировкой — и, кажется, после этого момента вечер начинается. Чарли взирает на мир тяжелым smoky eyes — тени оседают, как синяки от недосыпа, как сигаретный дым с кончика Chesterfield Red, и запах от хрупкого тела Шарлотты исходит молочный, с легким привкусом вишни и табака. Кристина и Чарли — две девочки-веточки, такие ломкие спички с горящими головами. Они худенькие, смазливые. Красиво одетые. Чарли совсем не удивляется, что их двоих позвали на сходку. На сейшн. Кристина — такая же длинноволосая, длинноногая дива, как и Эванс, только более русого оттенка волос, ближе к блонду. Чарли не часто общается с Кристи, во многом из-за своего эгоизма, но когда они связываются вместе, набирают друг другу по телефончику — дзинь! — или видятся на улице, то обязательно ввязываются в очередную инициативу. Как например, сейчас. Уже поздний вечер, смеркается. Чарли наврала папе, что уходит на ночевку к Кристи. Кристи никому не врала: на нее всем плевать; только желательно, чтобы она не кололась. Такие нежные ручки не к чему портить иглой. Папа против! Перед самым входом в дом Кристина показательно берет Чарли за руку, и они заходят, две подружки. На хате где-то с дюжину лиц, не самых приглядных, и среди них блуждает с двойным полистироловым стаканчиком хозяин жилья — темнокожий парень с замученным видом: суженные зрачки, поплывшее лицо, мятая одежда. Его зовут либо Томас, либо Тимми, либо еще как-нибудь на Т, как тишка. Крис и Чарли с ним здороваются, и таинственный Т. растерянно кивает головой, затем припадает к стакану, в котором полощется тягучая фиолетовая жидкость. Скорее всего, вино или какой-нибудь коктейль. Здесь играет невзрачная попсовая музыка. Люди здороваются с Шарлоттой и Кристиной, почти никто Чарли не знаком: она быстро забывает людей, вычеркивает из жизни, вырезает, как ненужные сцены при монтаже. — Привет, Шарлотта, — говорит очередной удод в бейсбольной кепке. — Давно тебя не видел. Чем занимаешься после выпуска? — Ничем, — безразлично отвечает Чарли. — У тебя красивый мак… м-макияж сегодня. Особенно губы. Сегодня губы Чарли покрыты кроваво-красной помадой, такого насыщенного оттенка, будто свежее мясо, когда с него сливают кровь при забое. Забивают, конечно же, не само мясо, а еще живую скотину, будь то мерзкая жирная свинья или с огромным уродливым выменем корова. Шарлотта сдержанно отвечает: — Спасибо. Кристи уже пригубливает бутылочку чего-то цветастого и спиртосодержащего — очередной алкопоп. Дура. Ей уже на уши приседает пацан с перекошенным лицом и широкими плечами, как у шкафа. Скоро малышка Кристи напьется и будет раздвигать рогатку, пренебрежительно думает Чарли. К ней подходят, тоже предлагают выпить то пива, то сидра, то еще невесть чего, но Шарлотта не то чтобы падка на пьянящие удовольствия. Из-за ее дара регенерации у нее местами очень превратный метаболизм, и любое токсичное вещество выводится из тела так быстро, что не успеешь даже в туалет сходить по малой нужде, как уже протрезвеешь. Или около того — временные промежутки неточные, но короче, чем у обычного человека. Чтобы Чарли опьянеть, ей приходилось выпивать бутылку Whipped cream водки — и через два-три часа малышка была настолько до обидного трезвая, что могла законно водить машину (если бы умела). Из плюсов — не получится отравить цианидом калия, накидать таблетками и изнасиловать, сделать прочие ужасающие вещи с ее внутренностями. Из минусов — нет смысла даже пробовать экстази и подобные пугающие штучки. Скорее всего, либо не будет мазать, либо это пройдет быстро, странно, страшно, извращенно, как неудачная интимная близость. Подобное Эванс испытывает при курении сигарет: эффекта почти нет, как и вреда, но страсть к никотину только за счет эстетики и воссоздания образа. Роковым нимфеткам девятнадцати лет так идут канцерогенные палочки у покрытых красной помадой губ. Многое ли она теряет, не имея возможности по-настоящему обдолбаться или напиться? Не знает даже она сама. Пользуясь случаем, Шарлотта ест все, что попадается из сладкого и съестного, пьет газировку за чужой счет — скачки инсулина ей не страшны, — но быстро пресыщается таким примитивным удовольствием. Ее любовь к сахару ограниченная. К Чарли вновь подходит дурачок в бейсбольной кепке и рассказывает что-то про сегодняшний вечер, про то, как он проходит. Шарлотта хлопает глазками, не вникая в слова, а затем с нарочитой невинностью спрашивает: — А ты со всеми девочками подходишь пообщаться? Он такой придурок, поэтому есть небольшое удовольствие поиздеваться над ним. Мальчишка расплывается в улыбке и выдает коронную фразу: — Нет, только с очень милыми девушками. — Что-о? Да ну-у, не такая уж я и милая… — Милая! — с нажимом произносит собеседник. — Я иногда бываю та-акой стервой, — жеманничает Чарли. — Не наговаривайте, милая леди! Парень начинает весьма потешно — с точки зрения Чарли — рассказывать о своем увлечении настолками и фотографированием пейзажей, между делом вклинивая в свое повествование такие рафинированные джентльменские комплименты, что они звучат как прямые вырезки из не самых лучших романов девятнадцатого столетия. Чарли ведет эту бестолочь за собой. Комфортабельную софу в одной из комнат занимают двое черных парней, раскуривающих что-то, не пахнущее табаком. Не меняя стервозного выражения лица, Шарлотта как-то одним взглядом намекает, что место лучше освободить, и пацаны, быстро прекратив глуповато хихикать, перемещаются на обторченный матрас, брошенный на пол. Чарли садится на софу, закинув ножку на ножку, а собеседник располагается неловко рядом. — Слу-ушь, я что, взаправду такая красивая? — спрашивает Шарлотта. — Да, мисс, вы прекрасны, как журчание ручейка… — Мне, честно, редко такое говорят. Я очень комплексую и переживаю. Мне кажется, я… — Чарли в голове пытается прикинуть, кем она себя считает: слишкой жирной или слишком тощей. — Я слишком худая, мальчикам такие не нравятся, «ухватиться не за что». — У-у, мисс, они хамы! Я не понимаю, как можно сказать в лицо женщине вот такие… слова противные… про «ухватиться»… — Да, я не палка, меня не нужно хватать, меня нужно холить и лелеять. Придурок продолжает нести безобразную околесицу, хуже самого бесталанного регионального политика, такое пустословие, и Чарли перестает видеть в этом нотки забавного испанского стыда, ей становится скучновато. Шарлотта говорит: «Малыш, у меня в горле пересохло. Принесешь мне что-нибудь освежиться?» Вздрогнув, парень бурчит чушь вроде «есть, мэм» и гонит мальчиком на побегушках до стола с напитками в другой комнате. Из неоткуда появляется подвыпившая Крис и спрашивает: развлекаешься? — Мне уже скучно, я разучилась развлекаться с людьми, — говорит Чарли. — Я слишком много смотрела телевизор и читала журналов. — Выпей. — Ты сама знаешь, что я трезвею быстро. И мне как-то не очень нравится алкоголь. — Если хочешь, раздобудем тебе что-то побыстрее алкоголя. — Не хочу. Кристи, иди бухай без меня, я не хочу. — Чарличка, малышка, я придумаю, чем тебя развеселить. Но позже. Я иду сейчас играть в бутылочку. — Господи, какая пошлость… чувствуется, что мы живем в провинции. «И вообще вокруг какие-то скучные люди, и я сама скучная», — с досадой думает Чарли. Она не настолько дура, чтобы, будучи не способной развлечь себя сама, винить в этом весь мир вокруг. Зато — в отличие от всех в этом здании — у нее есть очень крутая особенность: она может восстановиться даже из кровавого тумана, оставшегося после ее изничтоженного тела, а люди вокруг же не переживут во многом и отсечения одной конечности. Она особенная. Возвращается придурок, дает стакан пепси. Чарли безразлично его пригубливает, пока этот парень вновь закручивает какой-то рассказ про учебу и прочее. Оказывается, он на пару лет младше и все еще учится в школе, в которой Эванс доучивалась старшие классы, после католической школы более младшего звена. Безынтересно. Шарлотта вбрасывает: — У меня ножки все затекли. Можешь их промассажировать, пожалуйста? Мне аж больно, у меня из-за проблем со спиной пяточки прямо зудят… И аккуратно сбрасывает туфельки, обнажая стопы в беленьких полупрозрачных носках с оборками сверху. Придурок теряется, раззевает рот — а-а, э — и говорит: конечно, мэм! Чарли закидывает ноги ему на колени и, попивая газировку, глядит в потолок. Грязный, с треснутой бежевой краской. Парень берет в руки левую стопу Шарлотты и начинает неумело массировать, путаясь в пальцах, иногда слишком сильно тыча в свод стопы, иногда, наоборот, слишком нежничая, когда можно быть погрубее и сильнее надавить. Но это приятнее, чем слушать его уже сдувшийся трёп. Есть и чувство скучающего удовлетворения: приятно развести малознакомого дурачка на такую, как считает сама Чарли, унизительную вещь. Акт превосходства. Будто с первого раза закинуть в мусорное ведро смятую бумажку — вроде мелочь, не особо увлекательная, но радует. Внезапно на плечо ложится чья-то чужая жилистая рука. Шарлотта оборачивается. Уэйн. Тот самый бритоголовый. — Здаров, малая, — говорит он. И показывает на придурка в кепке: — Это кто? — Я-я Юджин, — отвечает тот. — И кем он тебе приходится? — Я его знаю меньше двух часов, — отвечает Чарли с раздражением. — Понятно. Юджин, иди погуляй, перестань так позорно мацать вонючие пятки незнакомой тебе телки. Придурок подчиняется и быстро ретируется, оставив ножки Чарли в печальном одиночестве. Шарлотта пригубливает стакан пепси. Уэйн садится рядом, широко расставив острые колени, и Чарли подтягивает к себе звонкие тонкие ножки. Сумрачный властелин школьной курилки, псевдо-Уэйн, одет в просторную черную футболку неизвестной группы, потертые джинсы и берцы — и Шарлотта выглядит хрупкой в своем аккуратном черном платье, приталенном так, что чуть ли не каждую косточку видно. Хрупкой Чарли выглядит потому, что Уэйн одет в широкую одежду и умеет много занимать пространства, а не потому, что он огромный, как скала: их запястья толщиной почти одинаковые, и ручка Эванс тоньше во многом лишь благодаря тому, что она девочка. Уэйн расправляет плечи и стреляет глазами. Шарлотта немного приподнимается, чтобы тот не дай Бог не заглянул под платьице. — Это я, — после паузы говорит Уэйн. — Э-э, ты знаешь. — Не помнишь, каким именем нассал мне в уши? — Ну. Уэйн говорит: «У меня не получалось до тебя дозвониться». Чарли с деланной серьезностью отвечает: — Я тебя стала бояться, ты такой страшный. — Ну-у, не преувеличивай, — самодовольно говорит Уэйн. — Я тебя не обижу. — Не верю тебе. Ты криповый перверт! Одно лишь на уме — истязание женщин. Дернув плечами, Уэйн громко парирует: а вот и нет! — Ты не умеешь ухаживать за девушкой, — нагнетает Шарлотта. — Тот мальчик, Юджин, пусть и не очень опытен, но искренне пытался сделать мне приятно, взялся за массаж моих уставших пяточек… а от тебя какой толк? — Чего тебе? Водки купить? Обладая не менее сверхъестественным, чем ее регенерация, звериным чутьем, Чарли улавливает просящие интонации, считывает «вытянутую руку» — и ввиду своего девичьего хамства, взращенного запоздалым пубертатом, наглеет. Эванс пинает Уэйн пяткой в бок и говорит: малыш, не донимай меня, у меня каждая минута диалога на счетчике. Она врет. Бессовестно врет, будучи человеком, который от скуки бездарно тратит время на любую чушь. — Какая же ты вредная сука, — огрызается Уэйн. — Ничего людского. Кристи возвращается и дергает Чарли за руку, приговаривая: «Нам нужно отойти». Вид у подружки не зареванный, но уставший и грустный. Чарли обувается и не прощаясь уходит. Лжец Уэйн кривит лицо в злобной гримасе, бьет кулаком по подлокотнику дивана, а затем, судорожно раздувая грудь, откидывается на спинку, как на приходе. Такой чувствительный. В коридоре Кристина шепчет: — Они меня обидели. Я сказала какую-то глупость и меня подняли на смех. — Ужасно. — Здесь отстойно. Нам нужно подшутить над ними как-то и свалить. — Согласна, здесь скучновато. Прильнув к ушку Чарли, Кристина шепчет: «Как тебе идея отрубить твою руку и подбросить в самый разгар веселья? Это будет уморительно. Они неделю штаны отстирывать будут». Шарлотта дергает плечами и говорит: «Ну-у, да, что-то может выйти сносное». Крис злодейски улыбается и ведет милую Чарли за собой на задний двор, где людей относительно немного. Завернув за темный угол к закрытому гаражу, подружки нащупывают наиболее подходящий для этого гнусного розыгрыша инструмент — садовый секатор — и отрезают тонкую ручку Чарли где-то на середине предплечья. Дама привыкшая, Шарлотта даже не обращает особого внимания на боль. Через пару минут прекращается кровотечение. Через некоторое время, не дольше десяти минут в сумме, рука полностью отрастает и постепенно приходит в чувствительность. Пока что ощущается онемевшей: не полностью налажены кровоток и нервная система. Играет громкая музыка. На лужайке уже лежит одно пьяное вусмерть тело. И неизвестный тип корчится в рвотном спазме у кустов. Сунув отрубленную руку подруги под кардиган, Кристина заходит в дом, петляет по комнатам и оставляет шалость на том же диванчике, на котором до этого сидели Чарли и Уэйн — пока в комнате никого нет. Вскоре Шарлотта и Кристина тусуются поближе к выходу, слушая очень плохую музыку (с их точки зрения) и поедая оставленные кем-то доритос в шуршащем пакете. Раздается громкий вопль — из нужной комнаты. Рука! О, боже, здесь рука! Толпа собирается у входа. Здесь! На диване! Люди озираются: где же хозяин? Тимми лежит возле кресла в гостиной, закатив глаза, пролив фиолетовую жидкость из стакана на пол, и, вероятно, не дышит. В его желудке смешались розовые таблетки антигистаминного средства, сиреневый яд сиропа для кашля и никотин из сигаретных палочек. Из комнаты выбегает запуганная девушка. Кто-то из храбрых заходит внутрь, затем выходит и говорит: да, это определенно отрубленная рука. — Вызываем полицию? Тот мальчишка в кепке — Юджин? — ломается пополам и блюет себе на колени. Из толпы выбегает один из тех накуренных черных парней, достает из-за ширинки ствол (ну естественно же), стреляет в потолок два раза и говорит: — Без паники, дамы! Обойдемся без полиции. Полиция как колоноскопия — крайнее средство. Очевидно, что убийца находится в этой комнате. Мы проведем независимое расследование и покараем зарвавшееся быдло. Надеюсь, не произойдет какая-нибудь неприятная ситуация и мы не начнем умирать человек за человеком, как в идиотском детективе по кабельному. Чарли и Кристи лукаво переглядываются и, высыпав остатки чипсов на пол, уходят. Видеться с полицией они не заинтересованы.

*

Это так скучно, это так невыносимо скучно жить. Сверкающая модель, ангелочек с заплаканных небес — Шарлотта обречена шагать по полуживому городу-поселку в прекрасной одежде, тоскливо, бесцельно, устремившись до ближайшего магазинчика, чтобы взять сигареты с рук жиробаса Саймона. Никотин проскальзывает сквозь легкие, даже не оседая из них, и Шарлотта не знает, что с ним происходит: он растворяется? он незаметно откашливается? Тело малышки Чарли настолько совершенно, что извечно регенерирует, не позволяя появиться ни единому недостатку. Пока Шарлотта разгуливает возле заборчика своего дома, возле шоссе появляется псевдо-Уэйн. Бритая голова, озлобленно-глупое лицо со шрамом. Футболка TRIUMPH OF REASON, под надписью напечатан рисунок человечка с дулом дробовика во рту. Джинсы. Берцы. Подозрительная военная сумка, будто созданная для проноса бомб, наркотиков, расчлененных роковых малышек девятнадцати лет. Уэйн, Уэйн, несносный недоебанный школьник. Что же ты сделал с ножками Эванс? Выдыхая сигаретный дым — вишня вишня вишня, — Чарли спрашивает: — Чего тебе? Лузер. Чмошник даже. — Я нахаслил немного денег, — говорит Уэйн и закуривает тоже. Lucky Strike. Либо нищенка, либо солдат. — Я врубился, что ты у нас меркантильная сука и вообще не смыслишь в общении с людьми как-то вопреки своей выгоды. Не то чтобы осуждаю. Сам такой. Я просто спесивых телок терпеть не могу. Которые задирают свои накокаиненные носики перед тем, как опустить свою голову до самых яиц. — Красноречиво звучит. Меня не впечатлило. Я тебе не сосалка вроде Крис. Уэйн стряхивает пепел, достает из сумки приличную такую пачку денег и спрашивает: — Может, тебя приодеть? Почувствовав легкий жар на лице, Чарли отворачивается. Опять какое-то продажное подобие любви. Большинство ее взаимодействий с людьми неприкрыто напоминают проституцию. Вообще — если быть полностью честной, до самого костного мозга, до самых мокрых трусиков, — из всей вереницы уродов, фриков, маньяков, окружающих Чарли и жаждущих ее тела, Уэйн самый симпатичный, а иногда и самый разумный, когда не бахвалится больше нужного. В какой-то мере этот сумрачный лорд школьной курилки, эпикуреец, нигилист — мужское отражение сущности Шарлотты Эванс, только без регенерации и с отчетливой силой либидо, давящей на мозг, стискивающей извилины, проникающей в самые нейроны. Будем честны: стоячий хуй это менее круто, чем неубиваемое тело. Однако, возможно, член приносит больше удовольствия, чем извечное потрошение себя и уколы эндорфинов в мозг. Чарли говорит: — Ты симпатичный, не буду врать. Из всех уродов, что донимали меня, ты самый славный. — Неожиданно. В регенерации тела есть аспект зависимости — мозг сам заглушает боль ударными дозами внутренних обезболивающих, — но даже в этом ужасном деле притупляются ощущения и растет толерантность к своим же эндорфинам. Расчленять себя становится скучно. Это не вызывает страха, трепета или извращенного удовольствия от телесных ощущений. Тоска. — Я могу попробовать из интереса. Но у нас будут определенные проблемы. Мне не особо интересен секс. — Отстойно. — Да. Можем что-то попробовать, но без понятия, выйдет ли. Уэйн чешет левую скулу, острую, об какую можно до крови разбить лоб, и спрашивает: — Извини за дерзкий вопрос, но целка у тебя восстанавливается или нет? Незаметно смутившись, Шарлотта отвечает: да. — Пха. И смех, и грех. Ебать. Ты понимаешь, что ты богатым извращенцам можешь свою девственность по десять раз на неделе продавать? — Я не хочу ничего пихать в себя, идиот. — А потрошить себя типа норм? — Да. Я заслуживаю этого. Повисает неловкая тишина. Если честно, Чарли даже сама удивляется, что высказала именно такие слова именно в такой ситуации. Для малышки Эванс вообще никак не характерно чувство вины, стыда, раскаяния — все эти взращенные католической школой, христианством и папой чувства атрофированы под гнетом приобретенного цинизма. Чарли верит: Бог есть. Но не с ней. Скорее всего, не с ней. Возможно, это ее фатум: постоянно страдать, как Иисус, только как проститутка, шалава, гуроблядь. И рядом с Иисусом нередко были падшие женщины, продающие свое тело; потерянные грешницы, нуждающиеся в его помощи. Может, и Чарли… глубоко внутри — блаженный андрогин. Если, конечно, эти силы даны от Бога, а не от дьявола, антихриста, языческих сил, беспощадных звезд. Прости. Пожалуйста, прости. Она ужасная мелкая дрянь. На глазах Чарли появляются еле заметные слезы. Она говорит: — Так и быть, давай погуляем. Без вопросов. Она говорит, бросая сигарету на тротуар возле своего дома: — Уэйн… Тайлер… Патрик… я не знаю твоего имени, но — скажи: я хороший человек? Судя по его виду, Уэйн цепенеет. — Что ж… сейчас ты определенно поступаешь как хороший человек, Эванс. Встает вопрос: можно ли верить словам морального урода, особенно когда ты сама моральная уродка?

*

Это их маленький нелепый спектакль. Шарлоттой движет болезненная помесь самолюбования, ведь она такая красивая, такая худая, такая роковая, она it-girl, и — вместе с тем неизвестного страха, зудящей неуверенности — две стихии, которые то ли противоборствуют и разрушают тело изнутри, то ли сливаются в единое морбидное расстройство сознания. Псевдо-Уэйн, насквозь лживый и фальшивый мальчишка, всего лишь призма для Чарли. Стекло, через которое она пропускает и выражает свои чувства. Имеет ли озабоченный, эпилептически судорожный Уэйн свои настоящие эмоции и сентенции глубоко в душе? Испытывает ли он взаправду к Чарли какие-то теплые чувства — влюбленность, нежность, симпатию — или его тело раздражает только гипертрофированное, как нейропатическая боль, либидо, столь незнакомое Шарлотте? Они оказываются в пошарпанном провинциальном магазине одежды. Масс-маркет, неподалеку от нескольких закусочных, Чарли осознанно обходит стороной: слишком гордая, чтобы одеваться как шалава из торговых центров в тряпки из спандекса и полиэстера. Уэйн и Чарли заходят в что-то более винтажное. Две тайны — в каждом из них есть определенный секрет. Только если секрет Чарли серьезен, мистичен, но почти общеизвестен, прикрыт фиговым листиком от взглядов совсем потухших «кукушек», вроде родного отца, — буквально секрет Полишинеля, да, юная Эванс знает такую фамилию. То секрет псевдо-Уэйна натужный, искусственный, такой нарочито-школьный, как вся его сущность. Как его зовут. Чем он занимается в свободное время. Откуда деньги. Кто у него есть из членов семьи — может, он сирота? И прочее-прочее, такая мелкая бытовуха, формирующая собою личность. Но Чарли — эгоцентричная стерва — не интересуется ничем из этого. Пусть он хоть перепотрошил всю свою семью и теперь скрывается от правосудия. Неважно. Безразлично. Шарлотта мерит платье в шаткой примерочной с полупрозрачным тюлем и викторианскими крючками. Платье голубенькое, нежное, покрытое кружевами и завитушками, как сливками. Еле прикрывает грудку. Уэйн заходит и опирается, почти ложится спиной на деревянную лакированную стену. Шарлотта вертится у замызганного столетнего зеркала, виляя по-мальчишески узкими бедрами, такими бесплодными, будто выжженная земля или сгнившая яблоня. Уэйн касается ее острого плеча. Чарли взирает дымчатыми глазами, сегодня это такая бирюзовая синева, будто у желатиновых капсул с лекарствами. — Классно выглядишь, тебе идет старье. — М. Спасибо. Мне идет старье, да. Жаль, что ты у нас слишком… только с завода, скажем так. Не винтаж. — Тебе обязательно нужны мужики постарше? Ты из тех противных телок, которые?.. — Я шучу. Бездарь. Уэйн осторожно снимает правую лямку платья. Чарли не сопротивляется. Из-под небесного кружева, невесомого, как облака, появляется белая кожа и розовая бусинка в окружении неброской, размером с четвертак ареолы. У Шарлотты грудь от силы первого размера, такой уж типаж. Неожиданно оробев, Эванс прикрывает глаза. Ладонь Уэйна — черствая, державшая до этого только фильтр сигареты, основание своего члена и рукоятку ножа, — спускается вниз и дотошно ощупывает скромную мягкость Шарлотты. — Умеешь быть милашкой, — издевательски говорит Уэйн. Он стимулирует сосок, зажав между двух пальцев. Чарли стискивает молочные зубы. Грудь — почти единственная эрогенная зона у нее, касания на других участках тела, даже самых очевидных, каких-либо результатов не приносят, и для Эванс мастурбация такое же скучное занятие, как очередь в бюрократическом центре или чтение школьных книжек. Так пахнет куревом. Тяжелый запах табака и гниющих легких — изо рта лжеца Уэйна. Сексуальный парфюм на канцерогенах-феромонах. Мальчик, ты можешь делать то, что Шарлотте Эванс не позволяет регенерация. Наслаждайся черными легкими и хрустящими пузырьками, как попкорном в кино. — Ты такая красивая — и самое противное, что ты это знаешь. — Я поцелованная Господом. — Учитывая твою регенерацию… пожалуй, да. Стерва. Неубиваемая сука. Уэйн грубо, будто вырывая страницы из книги, тискает грудь, и Чарличка, сглотнув два вздоха, стыдливо будто извиняется: «Они такие маленькие…» — подразумевая, что, видимо, они должны быть больше. Ладони Уэйна соскальзывают на костлявую грудину, и он говорит: «Вот здесь мягко… — сжимая грудь, болезненно, впиваясь ногтями, но ласково поглаживая соски подушечками пальцев, — а здесь твердо… — оглаживая грудину». Повторяет: «Вот здесь мягко, — сжимая грудь, — а здесь твердо, — оглаживая грудину». И добавляет: «Знаешь, Чарличка, где еще твердо?» Он прижимается пахом к заду Шарлотты, к ее копчику, прикрытому юбкой небесно-голубого платья, и она чувствует, как в кость упирается твердый член. Налитый кровью. Очевидно, больше кровянистый, чем мясистый, судя по тактильным ощущениям. Чарли разворачивается и говорит: — Извини, но дальше нет. — Ты боишься хуя? — Нет, не боюсь, просто… ну… не туда ты его тычешь. — Чарли стыдливо замолкает. — Могу в качестве исключения потрогать тебя руками. Уэйн шакально усмехается: «И за какие заслуги?» «За то, что ты не самый блевотный», — думает Чарли, но вслух посылает Уэйна.

*

В мотеле идет жесткая, хлорированная вода, и ее неровная струя постепенно смывает паутину семени с тонких пальцев Чарлички. Ощущения смешанные, сомнительные, но не отвратные. Сидя на кровати в грязных джинсах, Уэйн закидывается какими-то лекарствами и запивает их дешевым бурбоном. «Это самая дорогая дрочка в моей жизни, Эванс», — говорит он с угловатой бутылкой в руке. Когда Чарли проходит мимо, Уэйн обнимает ее за талию и приживается лицом к нижней половине живота: — Может, я могу как-то отблагодарить тебя? — Не хочу там твоих слюней. — Так дело не только слюнями ограничится. — Мне неинтересно. Отстань. С задумчивым видом Чарли говорит, глядя на стену: — Знаешь, мне просто было интересно попробовать. Как-то соприкоснуться со всем этим… плотским миром. И ты был оптимальный кандидат. Ты относительно привлекательный и пока не слишком ебанутый. — О как. Что за похвала! — Меня, — обрубает его сарказм Чарли, — недавно пытался трахнуть один дальнобойщик. Это было изнасилование. Должно было быть. Не то чтобы меня это ранило, но я задумалась… это настолько приятно, что можно применить силу? — Вполне. Говорит Уэйн с залихватским ублюдством. И ковбойским нигилизмом. Лицо парня искажает мерзкая усмешка. Он целует живот Чарли сквозь ткань винтажного платья, в котором поди не одна бабка сдохла. — Не знаю. — Чарли ведет плечиком. — Средняк. — Ты просто не подпустила меня к своей пизде, тогда бы средняк стал первак, как колумбийский первый. Тебя бы разнесло в экстазе сильнее, чем от трех дорог. — Не доросла у тебя еще писька трогать мои сокровенные места. Уэйн некоторое время молчит и шарится руками по телу Чарли. Чарли безэмоционально поглаживает его лысину. — А че с дальнобойщиком стало? — спрашивает он. — Я его убила. Уэйн отстраняется от Шарлотты. Его лицо выражает пьяное недоумение. — Получается, ты теперь у нас «черная вдова»? — говорит он. — Я с тобой буду глаз и член держать востро… — Убивать мне тоже не понравилось. — Печально. Они некоторое время неловко молчат. Чарли отходит назад и прислоняется спиной к покосившемуся шкафу: — Ты будешь спать в мотеле? Дома ждать не будут? — Дома? — Уэйн похабно скалится. — А чего такого интересного дома? Ублюдок. Она даже не знает его. — Забей, мне неинтересны твои натужные подростковые выблевы уровня темного лорда из фентези. — Мне больше нравятся всякие маньякичи. Вот слышала, недавно серия убийств была? Лютый чел, но по приколу мочить людей — нет маржи, а нужен хасл, нужны деньги. — Ясно. Юный криминальный элемент учит гурошлюху в сыром, разоренном мотеле основам жизни в провинциальных городах. Какая прекрасная картина маслом — нет, даже фотография на старую фотопленку, потертую, давно забытую. — Мне пора. Я не буду с тобой спать, — говорит Чарли и, помолчав, добавляет: — Считай, что это было не из-за денег, а из-за искреннего интереса. У меня… меня не совсем менталитет шлюхи и давалки. Физически я девственница и всегда ей буду. Ментально я плохо понимаю концепцию секса. — Трахаться просто клево, как и пить водку, и дуть травку, и жрать пиллзы… — Да-да, гедонизм, эпикуреизм, знаем. Надоел. Я пошла. Ćao, малыш. — Заходи, если что. Шарлотта покидает мотель. В лицо дует холодный, пыльный ветер. Небо затянуто тучами: скоро захлещет ночной, беспощадный ливень, тысячи лезвий дождевых капель. Обняв себя за плечи, Чарли идет домой. Папе скажет, что задержалась у подружки. Очередная ночевка с вечера субботы на вечер воскресенья. Все (хорошие) девочки так делают. Отдыхают от домашней тоски. Папа поймет. Он любит Чарли. И похвалит ее за новое платье. И она скажет, что платье подарил… а нет, она скажет, что просто взяла забесплатно его на барахолке или типа того. Нечего множить сущности! Это были скучноватые выходные.