хрупкие создания

Уметь общаться с папочкой — это искусство. Мастерство красноречия доступное не каждой. Здесь нужен не только ловкий язычок — отставить похабные мысли в сторону, юные леди, — но и определенный ум, взращенный на не убитых окончательно развратным образом жизни извилинах. Чарли, конечно же, умеет общаться с папочкой. Это ее профессия — папина дочка. Это ее работа — общаться с папой. Пожалуй, самая вопиющая ложь — то, что мальчики не любят играть в куклы. Ложь. Ложь. Неправда. Мальчишки находят в себе это стремление намного позже, не в розовом невинном детстве, а после пубертата. Сначала они играют в куколки со своими подружками и девушками: одевают, раздевают, кормят, ломают. Кому-то нравится собирать по кускам уже сломанное и попутно изуродованное — Чарли таких неудачников не понимает: сама бы будучи мужчиной она бы не подобрала жертву ужасающих отношений с условным Тедом Банди, это естественный отбор, дура получает по заслугам. Зачем брать битое, бракованное, если есть полный стеллаж нормальных куколок, без единого скола? Чарли была бы ужасным мальчиком. Как хорошо, что она всего лишь ужасная девочка. И после стадии, где играют с куклами в постели, некоторые мужчины доходят до стадии, где играют с куклами в люльке. Со своей дочерью. Вот здесь и начинается полноценный сеанс игры в пластиковых диснеевских принцесс. Шарлотта рассуждает так, потому что ее отец — буквально такой выросший мальчик. Папа любит свою взрослую куколку. Одевает ее. Кормит. Терпит ее выходки. Дает денюжки на карманные расходы. Чарли умеет вовремя лелейно улыбнуться и сказать: папа, у меня никогда не будет более важного мужчины в жизни, чем ты. Боже. Боже. Такие слова лишают отца рассудка так, как не могла ни одна стерва в его постели. Прожить тридцать девять лет, погрязнув в должности рядового юрисконсульта, чтобы услышать от дочки заветное признание в бесконечной любви — это катарсис, это пик эмоций, выброс эндорфинов такой, что сводит челюсть. — Котеночек мой, чем мне тебя порадовать? — спрашивает папа. Шарлотта чувствует, как от нее воняет табаком с цветочными духами, и держится от папочки на расстоянии: нечего раздражать слизистые такого солидного мужчины вонью вишневых сигарет, его это расстроит. Чарли кладет голову набок, сводя тонкие ноги в лодыжках, и говорит: — Я хочу новую кроватку. Старая уже вся скрипит… плохо сплю из-за шума. — Хорошо, девочка моя. Будет новая кроватка. — И постельное белье… такое, молочного цвета, кремового. Как кожа ангела. — Конечно, Чарли. Папа подходит ближе, к дивану, на котором сидит Шарлотта. — Ты делаешь меня самой счастливой дочерью на свете, — говорит она. — В ближайшее время возьму деньги из вклада в банке и купим тебе новую постель. Все будет, как ты хочешь. Их разделяет расстояние вытянутой руки. Отец тянется, чтобы обнять и поцеловать дочь, возможно, в лоб или в щеку, но Шарлотта со смешком извивается, вскакивает с дивана и говорит: — Па, мне пора. Я за продуктами. Домой что-нибудь купить? Резко — отец выглядит взгрустнувшим. Ох-х, папочка уже захотел потискаться, понежиться с дочерью… увы, хорошего понемногу — Чарли не позволит папе обнять себя и чмокнуть. Ощущать грубую щетину отца своей нежной кожей… не очень приятная вещь. Поэтому Эванс-младшая четко дозирует свои тактильные взаимодействия с отцом. К тому же — мальчиков нужно дрессировать, да? Поощрение в ответ на хорошее поведение, стервозная желчность в ответ на неприемлемое поведение. Всю жизнь это работало в общении с отцом — и ни разу взрослый мужчина, который в два раза старше Чарли и вроде как видел побольше в этой жизни, не высказал претензии, что родная кровь, милая дочь, дрессирует его, будто какого-то добермана. Значит, либо он не замечает, либо его все устраивает. Мужчины — существа малопонятные. Кому-то искреннее приносит удовольствие, когда им помыкают, как оловянным солдатиком. Быть отцом красивой и темпераментной дочери приятно, но тяжело. Это не то чтобы воля Чарли — это принцип: так должно быть. Иначе сладость быстро приедается. А такая сладость как Чарли приедаться не должна. — Возьми молока и замороженную лазанью, — говорит папа. — Береги себя. — Что со мной случится? — усмехается Шарлотта. — Я неубиваемая. — Я не хочу, чтобы ты испытывала боль. Ей без разницы. — Я не хочу, чтобы кто-то надругался над тобой. Они все такие. — Я не хочу, чтобы ты теряла себя по кускам. Чарли улыбается. Ей нечего терять в этой жизни. Мясо всегда отрастает. Кость, кровь, жилы. Единственное, что по-настоящему обидно, — одежда. Очень больно, когда твое купленное в секонд-хенде платье Vivienne Westwood разорвано на куски очередным тупым маньячком. Одежда не регенерирует. «Спасибо, папа, что бережешь меня», — говорит Чарли. Два дня назад в ее межреберье входила циркулярная пила, и Шарлотте так смешно, когда она сопоставляет эту сцену и сказанные ею слова. Она маленькая дрянь. Не больше и не меньше. Шкодничать за папиной спиной не так уж и плохо.

*

Папа. Папа. Папа. Что может быть постыднее, чем ходить по торговому центру с предком? Шарлотта не любила это в четырнадцать — так и не любит в девятнадцать. За пять лет эмоциональный фон не изменился. Потерявшая мать, единственная дочь в семье, Шарлотта Эванс не может выбраться из-под колпака отцовской заботы. Иногда это приятно. Чарли ведь малышка! О ней надо заботиться, ее надо баловать, ею надо восхищаться. И особенно это касается мужчин: да-да, мальчики, не отлыниваем. Папа — о как! — впору существо мужского пола… но это ощущается та-ак душно. Чарли стервочка, она любит приключения, она любит адреналин, ей скучно быть все время правильной малышкой в комнате с розовыми стенами в яблоках. Этой Сучке Сучкинс всегда нужно сделать какую-то гадость… Она маленькая дрянь, да. Красный леденец в форме сердечка: облизываешься языком, а внутри скрывается бритвенное лезвие, острое, как само солнце. В любом случае, торговый центр. Эванс-старший и Эванс-младшая — малявка вообще — гуляют по провинциальному ТЦ. Царство искусственной растительности, дурных архитектурных решений, меблированной музыки. Очень нормальное место. Рабыня грязных мотелей, заброшенных домов, заблеванных дайнеров и сифилитических притонов, Чарли не привыкла к таким локациям. Это пространство слишком адекватно обращается с Шарлоттой: ей это не нравится; ей это скучно. С ней, малышкой, нужно обращаться либо по-зверски, либо идолопоклонически — промежутков девочка не принимает. Она либо шлюха, либо богиня. Либо ты целуешь ее ноги, либо ломаешь ребра. Это как наркотики. Шарлотта Эванс не любит наркотики: они на нее не действует. И вообще они плохие, вредные, убивают людей и т. д., Чарличке похеру (которому у нее нет) на проблемы наркоманов. Для нее выпить водку залпом — это как ненадолго оглушить мозг, сделать перезагрузку устройства на считанные минуты. — Кушать хочешь? — говорит папа. — Я бы навернул сейчас сочных нью-йоркских хот-догов! — Почему бы и нет, — ленно отвечает Чарли, наполовину опустив покрытые дымчатыми тенями веки — позерство, манеры и ужимки «под барбитурат», как у обдолбанных психотропными препаратами голливудских див на вечерних раутах. Они берут по хот-догу в ближайшей палатке и садятся на высокие стулья возле высокого одноногого столика — Страна Чудес. Хот-дог жирный, с кучей соуса (горчица, кетчуп, карри, тысяча островов), сосиска, дай бог, сделана не из собачьих шкурок и куриных клювов, но вроде вкусная. Отцу нравится — за полминуты он поглощает весь хот-дог, в то время как Чарличка делает два маленьких укуса. Мужчины такие троглодиты! Кушать в присутствии папы — это тяжело. Это ужасно. Чарли в принципе некомфортно себя ощущает, когда ест в мужском обществе. И отец — это как любой мужчина, умноженный на десять. Иногда даже на десять тысяч. И, поедая блядский хот-дог, малышка Эванс не может не думать, как она нелепо и глупо выглядит — как корова жует жвачку, как свинья пожирает помои из корыта. Сплошная ферма. Шарлотта Эванс — провинциалка, но она не ферма! она модный бутик! Ей нельзя подавать вида. Чарли постепенно ест хот-дог, кусочек за кусочком, слизывая с губ жирный блеск, и папа наблюдает за этим. Ждет свою дочурку. Ох-х, боже. — Па, не смотри, когда я ем, — приказывает Чарли. — Мне неприятно. Не могу есть, когда за мной следят! — Прости, котенок. Папа отворачивается, но беды не прекращаются. Краем взгляда Шарлотта замечает кое-кого знакомого. Ублюдок. Тучный, потный, с длинными неухоженными волосами (жир можно сдирать с головы и жарить на нем наггетсы). Один задрот, с которым Чарли как-то пересеклась и предоставила ему свои услуги. Дело было на полчаса, денег у этого неудачника оказалось только на отрубленную ногу (как же они любят ножки, грязные фетишисты), и ему хотелось так много сделать, и он в отчаянии уже собирался бесплатно изувечить малышку молотком, но Эванс-младшая оказалась не промах и разбила о голову зарвавшегося лузера настольную лампу. Этого более чем хватило, чтобы тот, трусливо вжавшись в угол, отстал от — фактически — беспомощной одноногой девушки. Это все — мясо, кости, жилы — отрастает не за секунды, а несколько дольше, время иногда исчисляется десятками минут. По полчаса быть без конечностей — вещь не очень приятная и не очень удобная в бытовом плане. Впрочем, это были легкие семьсот долларов, которые Чарли самодовольно слила на развлечения, платьица, нижнее белье, которое никому не дано увидеть. Это что-то мокрое, липкое: человекоподобное существо наблюдает за Чарличкой. Есть невозможно. Нужно сливаться. Пока отец не увидел… Преследователь приближается. — Па, папуль, нам пора, — торопливо говорит Чарли и швыряет недоеденный хот-дог в мусорное ведро. — Давай посмотрим скидки в Walmart'е? Было бы круто урвать сливочное масло или кукурузных хлопьев по акции. — Интересный выбор… — Отец тоже встает. — Малышка хочет панкейков на сливочном масле? — Да, хочу! Между ними остается несколько ярдов. Существо приветственно машет Шарлотте рукой. Не нужно обращать на него внимание. Не нужно давать ему внимания. Не нужно. Чарли — чудовищная лукистка (она вычитала про этот термин, лукизм, из журнала по психологии), и некрасивых людей не любит. Красивые ей на деле тоже не нравятся — это потенциальные конкуренты, — но с ними, как минимум, можно построить внятный диалог, не отвлекаясь на истекающие гноем прыщи и сальную кожу с тремястами футами лишнего веса. Папа Чарли — невзрачный, но симпатичный мужчина; для покойной мамы, возможно, был даже красивым; поэтому с папой общаться терпимо. Это уродище для диалога вне товарно-денежных отношений не создано. — Шарлотта, привет, давно не виделись! — говорит преследователь. — Я хотел бы тебе подарить… Он достает из рюкзака плюшевую игрушку белой кошечки в платье и с бантиком за ушком. Если присмотреть, можно увидеть некрасивые пятна на голове плюшевой малышки. Чарли фыркает и бегло говорит: «Привет, Кктбтам, извини, мы с папулей торопимся». Фраза сквозь зубы получается пожеванной, как несвежая жевачка. Папа говорит: «Добрый день, молодой человек! Желаю вам приятно провести время в этом торговом центре!» Папы такие папы. …впрочем, Шарлотта чувствует между своих лопаток зуд полного взгляда ненависти. Они не умеют принимать отказы. Никто не умеет принимать отказы от нее. Они все хотят, чтобы было, как они все хотят. И не хотят, чтобы все было, как хочет Чарли. В отличие от папы. Папа хочет, чтобы было, как хочет Чарли. И это правильно.

*

Чарли вспоминает свою мать. Мама была образцовой жертвой лоботомии: изувеченная неврозами и вспышками мании, она легла на жертвенный алтарь хирургического стола, и ее мозг — сквозь бездну глазницы — пронзил кинжал лейкотома. Шарлотта не застала маму в осознанном возрасте. К моменту, когда родилась малышка Эванс, мать уже как три года была лоботомитом. Папа рассказывал: мама была настолько не заинтересована в жизни, что ничего не хотела, но и ничем не болела. Возродить волю матери могли только горсти таблеток: психостимуляторы, антидепрессанты, перед сном — транквилизаторы. Ее надолго не хватило. На первом году жизни Шарлотты Эванс ее мать умерла во сне, как Мэрилин Монро. Мама была красивой женщиной. Красивые женщины всегда умирают на пике красоты. Кроме Чарли. Ей не суждено ни умереть, ни потерять пик своей формы. Возможно, все проблемы Шарлотты из-за того, что она дочь лоботомита. Будто она стремится уподобиться матери. Процедура давно уже запрещена, но тяга к насилию над телом и психикой тянется, тянется, тянется кровавой нитью-жилой от материнской плоти к плоти дочерней, свежей, упругой, как мясо на прилавке. Если так, то Чарли — лоботомитка с обложки глянцевого журнала. Она сменит моду с «иглы» на «орбитокласт». Вспышка: эротическое фото Шарлотты Эванс, облизывающей розовеньким язычком холодный наконечник ножа для колки льда. Серые глаза-лужицы, будто подмороженные, с наледью поздней осени, так и просятся пробить в самые теплые, тугие глубины лобной доли. Слизь. Мерзость. Синусит. Голос того жирного нерда гнусавый, и нос заложен так, будто забетонирован, при этом постоянно истекает характерными густыми выделениями. Естественно, Шарлотту Эванс постоянно преследуют всякие жуткие задроты и неудачники. Она красивая. Прекрасная кукла: точеное личико, тонкая шейка, перекаты ключиц, похожие на две секиры, узкая талия, длинные ноги… Косточка на запястье выпирает так, что ею можно вспороть горло. Такие хрупкие малышки нравятся всяким сталкерам: у них, ничтожных чмошников, есть мнимое ощущение, что это типаж первородной жертвы, что такая девочка будет терпеть до талого и легко сломается под пытками, чай не агент ЦРУ в плену. Но Чарли не столь беззащитна, она верит в это. И у нее под боком сейчас папа. Ей не страшно, что ее сейчас преследует какой-то толстый урод, мелькает то за стеной чайной лавки, то возле искусственных папоротников магазина одежды. Ведь малышка Чарли защищена. Она в безопасности. Да, иногда — о-очень редко — она может посмеяться над папой. Что он в фазе кризиса среднего возраста, несмотря на моложавый вид, но все еще работает юрисконсультом. Карьерный рост у него застопорился где-то лет пять назад минимум. Ее папа бывает мягким, балует ее, не проявляет строгость, отчего стервозная девочка Чарли наглеет: она из тех, кто не умеет ценить доброту, и она это знает, она это чувствует. Жестких мужчин она ненавидит, мягкотелых — презирает. В те моменты, когда Чарли не глумится и не проявляет свою спесь, она остается наедине со своими мыслями и понимает, какие же у нее губительные и тупиковые отношения с обществом. Мужским. И женским. Да, иногда она смеется над папой. И презирает его за мягкотелость. Но сейчас ее может защитить только папа. Они смеются, примеряют платья в дорогом магазине одежды, перебирают журналы в продуктовом, берут десять плиток шоколада и бесчисленное количество домашней снеди. Папа покупает Шарлотте игрушечную диадему в детском магазине — творение из дешевой стали и фианитов, сверкающих в свете огней торгового центра, как украшения диснеевских принцесс. В вертикальном зеркале торгового зала Чарли видит изможденную, изящную в своей худобе принцессу — и жирного урода на фоне, который не может прекратить свои преследования. Боже, они все такие надоедливые. Чарли — муза плоти и боли. Принцесса разрушенных мотелей, придорожных дайнеров и трейлер-парков. Ее земли простираются от одноэтажных коттеджей среднего класса до лачуг и автодомов белого отребья. Ее фрейлины — сучки-подружки. Ее свита — невротичные школьные стрелки, невзрачные извращенцы, уродливые преследователи без личной жизни. Папина принцесса. Мамина лоботомитка. Хорошая девочка с больной головой. Плохая девочка с червивым мозгом. Шарлотта касается плеча отца ладонью, гладит его венозную кисть по набухшим жилам и говорит: «Папа, возьми меня на ручки». Отец не то чтобы в лучшей форме, но его дочь такая худышка, что он поднимает ее без особых проблем. Чарли обезумевает от такого. Она кажется себе самым ценным человеком в мире: ценнее президентов всех стран, ценнее религиозных деятелей, ценнее работников атомных станций и даже голодающих детей в странах третьего мира. Трудно определить это чувство. Шарлотта Эванс плохо знает, что такое любовь. Не умеет ни принимать ее, ни отдавать. Будто в мозгу что-то сломано, будто лобная доля пробита, как разорванная девственная плева… — Папа, ты самый лучший в моей жизни мужчина, — кажется, искреннее говорит Чарли, когда ее спускают с рук — с небес — на землю. — Я люблю тебя, Чарли. Эванс-младшая отвечает диким взглядом дымчатых глаз. Нет, она не скажет того же самого в ответ. И даже не бросит снисходительного «спасибо». Она молчит.

*

С папой приходится ненадолго разойтись: он уезжает по делам в свою контору забрать некие документы, просит Чарли самой пройтись по торговому центру и подождать его. Шарлотте достается наличность в тридцать долларов на всякие безделушки и вкусности. Ей не тяжело побездельничать — это ее работа. Оставшись наедине, Чарли покупает сахарную вату, разгуливает с розовым облачным комом на косточке-палочке и выходит на заднюю парковку. Здесь никого нет. Неба уже коснулись легкие сумерки. Размякнув и отдавшись чувству беззаботности, Чарли кое-что упускает. Преследователь. Жирный ублюдок выходит из мглы брошенных контейнеров и молча, без драматических речей пронзает Шарлотту кончиком серпа под ребро. Шокированная, она давится кровью и стискивает палочку сладкой ваты так сильно, что та ломается. Как ломается и сама Чарли. Шарлотта падает на колени. Сталкер хватает ее за волосы и, уродуя платье, вспарывает живот. Можно увидеть выглядывающие сквозь разрез кишки. Урожай. Анатомическое цветение свежей плоти. Требуха вместо пшеницы. С головы слетает диадема и, отскочив от металлической поверхности лестницы, падает возле сахарной ваты. Откалывается один из фианитов. — Ты… — бормочет Чарли, срыгивая кровь, — чмо… — Ненавижу таких красивых сучек, как ты. Задрот бросает серп, снимает с плеча рюкзак и достает оттуда ножовку. Ту ножовку, которая по металлу. — Вам никогда меня не полюбить, и я не собираюсь вас любить, — говорит он. — Я вас хочу всего лишь трахать и убивать. Это не любовь. Еще один травмированный психопат, неспособный к чувству любви. — Что скажешь мне, Шарлотта Эванс? — Он насильно задирает ее голову и впивается взглядом в черты лица Чарли. — Что ты, сука, скажешь? Чарли молчит некоторое время и спрашивает: — Твой папа тоже меня хочет? Взбешенный, задрот отвешивает ей пощечину и, столкнув ее на металлическую площадку лестницы, приставляет холодное полотно ножовки чуть выше бедра Чарли, почти у ее паховой вены. Видно белое кружевное белье на теле Шарлотты. Убийца, загипнотизированный, взглядом скользит и крутится по завитушкам трусиков. Похотливое ничтожество. Всю его гомицидальную драму можно опровергнуть видом одной промежности. Как же Чарли их презирает. Пила двигается с места.

*

Мистер Эванс не может найти свою дочь в торговом центре. Ее нет нигде. Ее нет: на фудкорте, в магазинах одежды, в супермаркете, в атриуме, в мужском и женском туалетах. Папа Эванс проверяет везде. Кроме парковки на заднем дворе. Везде. …кроме парковки на заднем дворе. Его дочь оказывается расчлененным телом в мусорном баке. Неприкрыто рыдая, мистер Эванс опустошает случайный мусорный мешок, встряхивает его и начинает по частям собирать свою дочь. Взгляд серых, как бетон, глаз, серых, как свинец, выражает посмертное безразличие и бесконечную скуку, устремленную в пустоту. Мистер Эванс целует еле теплую щеку дочери и кладет голову в мешок. Это как собирать любимый разбитый фарфоровый сервиз. Или куклу. Приходится, подобно настоящему убийце, заправскому маньяку, скрытно обходить торговый центр и класть черный мешок с частями дочери в багажник. Чарли вскоре регенерирует. Из головы прорастают кости позвоночника. Глаза все так же безжизненны. Кажется, малютка в коме. Остальные части тела начинают тухнуть и гнить. В доме повисает специфический трупной запах — атмосфера морга. Мистер Эванс их выбрасывает в мусорку и отвозит на ферму. Ненужные части тела дочери он скармливает свиньям.