хрупкие создания

Рейнольдсу дают короткий срок заключения: два года в одиночной камере. За семь жертв (шести убитых и одной тяжело изувеченной) это мало. Его прыжок от камеры смертника до казни имеет непродолжительную траекторию. Ребенок гетто крупных городов, Чарльз Рейнольдс не то чтобы сильно удивлен или как-то шокирован последствиями своего выбора. Можно даже сказать, выборов. Семь выборов, где он раз за разом предпочитал вариант «убить». Если один труп — это еще может быть случайностью, а два — просто очень плохим днем, то третий-пятый-седьмой — это уже, простите уж, самостоятельное волеизлияние. Замысел, говоря юридическим языком. Та самая вещь, которая подтверждает твою виновность в преступлениях. Гетто было отвратительно. Бесконечные серые многоэтажки, блочная застройка, чад крэка в воздухе. Горсти шприцов по подъездам, тела бездомных, иногда дышащие, иногда нет. Рейнольдсу, как любому желанному черному ребенку, приходилось толкать дрянь. Он не будет лгать: был момент, когда мусора прижали к стенке. Получилось откупиться символической суммой, перечеркнувшей весь месяц работы дилером. Первый труп тоже был в гетто. Первое и единственное черное тело, своего собрата из такой же неблагополучной гетто-клоаки. Переезд в маленький американский городок — «одноэтажная Америка» — не помог Рейнольдсу. Проблема оказалась в нем, а не в окружении. Остальные пять успешных убийств (и одно неуспешное) прошли именно среди благополучных белых заборчиков. Покинув Южный централ «Ребят по соседству», Рейнольдс оказался в кошмаре Дэвида Линча. Надзиратель утром спрашивает: — Что будешь на последний ужин? Вот и оно. Приземление. Два года Рейнольдс висел в воздухе. До этого год ждал приговор. До этого год скрывался. Четыре года в стратосфере, оторвавшись ногами от почвы. И наконец — успешная посадка не на землю, а в землю. Он же не астронавт. Скорее, танатонавт. Исследователь смерти и загробной жизни. Теперь ему предстоит самолично познакомиться с костлявой, минуя посредников — тех несчастных, кому он вспорол глотки, пробил черепа, вскрыл желудки. Это так глупо. Убивать так глупо. Умирать так глупо. С самой его жизни-житухи в гетто, похожей на комедию «Не грози Южному централу…», он ощущает этот привкус глупости, глупизны. Когда ты растешь в окружении насилия, то его сакральный смысл пропадает, его шокирующая составляющая стирается, как старые застиранные джинсы, и ты видишь не триумф человеческой жестокости и не кровавый ужас, а какой-то бессмысленный баннер, рекламный ролик по телевизору, на который даже не обращаешь внимание. Убить как вздрочнуть. — Четыре ножки в панировке из KFC, две банки кока-колы, чикенбургер. Сейчас принято считать, что любовь афроамериканцев к еде из KFC — это оскорбительный стереотип. Но Рейнольдс, когда бичевал в гетто и имел деньги только на шмаль да на новые кроссовки, ел именно там — дешево и сердито. Курица всяко дешевле говядины, стейка — это знает любой придурок. Одно дело вывести куру, другое — корову. Жить так глупо, но Рейнольдс скучает по моментам, когда он, будучи пятнадцатилетним типа гангстером, торгашом, барыгой, ел бургеры в теплом ресторане KFC, с карманами, полными товара, и ждал нужных лиц, которые заберут зиплоки в туалете харчевни. Это его школьные воспоминания. — Фаст-фуд, — ухмыляется надзиратель. — Не очень полезно для сосудов. Холестерин, все дела. — Займусь спортом в понедельник, — отвечает Рейнольдс. Как же это глупо. Как же это глупо. Кажется, он хочет плакать. В тюрьме Рейнольдсу удосуживалось читать книги, в том числе Кафку и Сартра. Вспоминая Грегора Замзу, Чарльз Рейнольдс проводит параллели: да, он такое же никчемное насекомое, запертое в четырех стенах. Только если Замза был ничтожным жуком, «травоядным» существом в панцире из хитина, то Рейнольдс — это сколопендра, ненасытная уховертка, пожирающая других живых существ и гниющую плоть. Однако, результат у них, насекомых, один и тот же — быть размазанным по твердому кафелю подошвой обуви. Ему приносят уже остывший заказ. Панировка хрустит не так, как свежая. К тому же ножки оказываются неострыми. Зато колу и чикенбургер им запороть не получилось. Рейнольдс обгладывает кости, делает последний глоток из алюминиевой банки и облизывает пальцы. Это его последний прием пищи в жизни. Фаст-фуд под стать фаст-лайф. Рейнольдсу двадцать четыре года, и старики обычно говорят, что в таком возрасте жизнь только начинается. Что ж, они — брехливые суки. Чарльз Рейнольдс ожидает классического электрического стула, как в фильмах ужасов. Но ему сообщают: будет смертельная инъекция. За всю жизнь Рейнольдс ни разу не кололся, будучи ребенком неблагоприятных районов. Торгуя наркотиками по углам, Чарльз дал себе обещание, что ни разу не притронется к вене. Видимо, придется нарушить это обещание. За казнью через стекло наблюдают семьи нескольких убиенных жертв. Вроде всего две семьи при шести успешных убийствах. Мало. Катастрофически мало. Врач заряжает шприц. Священник отпевает душу Рейнольдса по христианским канонам. Надзиратель спрашивает: — Последнее слово, Рейнольдс? Ему хочется так много сказать, крикнуть в пустоту жизни, зарыдать от общей глупости каждой секунды его жизни и чужих жизней, но — в голове пустота. В голове всплывает единственный факт. Единственная не убиенная до конца жертва. Чарльз Рейнольдс, убийца шести человек, говорит: — Я сожалею лишь об одном: что не смог убить демоническое отродье, Шарлотту Лавинию Эванс. Гори в аду, тупая сука. Игла касается его вены. Барбитурат проникает в кровоток. Шарлотта Эванс икает, когда пьет вишневую газировку без сахара через трубочку. Неужто кто-то поминает ее, Чарличку? Это очередные завистницы или похотливые мужчины? Как они невовремя — даже попить по-человечески не дают. Но вишневая кола все еще остается такой вкусной и такой вишневой. И это самое главное.