хрупкие создания

Уэйн делает последнюю затяжку, и, выдыхая горький никотиновый дым, выкидывает окурок в открытое окно, и кричит под ревущий ветер: — Нет такого ощущения, будто мы похожи на «Скуби-Ду»? Их фургон рассекает шоссе, по обоим сторонам безжизненного асфальта растут пышные сосны и ели. Чарли валяется на персональном спальном месте и мотает обнаженной ножкой: белые кружевные носочки с посеревшими от пыли, грязи и пота стопами лежат на полу. У кровати есть верхнее спальное место, его занимает Кристи-Крис, подружка Чарли, русая стерва. — Нас больше шести, — отвечает Калеб. — И у нас нет собаки. — Сучка у нас точно есть. Либо кобель. Нужно лишь решить, кто из нас. — Ты. — А может, ты? отребье ебучее? — От такого же отребья слышу. — Естественно. Рыбак рыбака, брат за брата. Чарли закатывает глаза от таких тарантиновских диалогов. Кристина на койке выше неуместно хихикает: очевидно, мальчишки шутят очень плоско и тупо, но Кристина, падкая на внимание проблемных, подонистых (макиавеллистических) и порочных мальчиков, подыгрывает им. Они такие забавные — ведут себя как циничные мудаки, очень непоседливое поведение, почти что тоддлеры! Помимо Калеба и Уэйна, из мальчиков есть: классический качок Стефан, управляющий своим фургоном типажа дома на колесах (заводила этой тусовки); темнокожий Тим (он просто черный); судорожный гик Алекс (он просто потный). Многовато мужчин, аж пятеро. Девочек поменьше: роковая нимфетка Шарлотта Эванс, ее подруга-сучка Кристина, задротка с лицом как сливочное масло, но большими сиськами Сьюзан. Была еще Сидни, но ее высадили, потому что на полдороги она стала неистово блевать, всех выбесила и Стефан с Уэйном вышвырнули тварь на трассу. Кто составлял список гостей — явно придурок: количество пестиков и тычинок не состыкуется. Причем манипулятивная бестия Шарлотта изначально отказывается быть одной из «пестиков», как обычно, как всегда. Мальчишкам придется хот-дожить либо Кристину (она классная эстетичная девочка, даже моделью для нишевых брендов подрабатывала, но, боже, какая же она давалка), либо сисястую Сьюзан (которую захватит либо задр Алекс, либо бабник-гурман Стефан, подобно искушенным развратникам из «120 дней Содома»). Да, Чарли знает де Сада — и даже читала немного его «Жюстину» в провинциальной библиотеке, еще в католической школе, стыдливо изучая падение такой же непорочной девочки, как она. Но сейчас не до золотой классики французской литературы — сейчас происходит американский слэшер категории бэ. Уэйн шатается по прыгающему полу фургона. Калеб валяется под столом, попивая выдохшееся пиво. Тим спит на своем месте, возле него свалены все запасные спальные мешки, а невротик Алекс этажом выше читает фантастику в мягкой цветастой обложке — весьма бульварное чтиво, но не криминальное. Шарлотта, глядя в карманное зеркальце, осторожно наносит нежно-розовую помаду на губы, стараясь предугадывать моменты, когда фургон в очередной раз бахнет и подскочит: стоит лишь упустить этот момент, как головка помады соскочит с подушечек губ и проскользит до самой скулы или глазницы, подобно лезвию. Чарличке такое не нужно. Раздается скрип. Уэйн прыгает на край и так весьма тесной кровати, и его плечо утыкается в пятку Шарлотты, что лежит, закинув ногу на ногу в коленях. Чарли стервозно поджимает недокрашенные губы. — Что тебе? — спрашивает она. — Соскучился. Потрепаться захотел, — говорит Уэйн. С того момента, как Шарлотта вписалась в эту затею по настоянию Крис, она почти не перекидывалась словами с этим противным мальчишкой. У него худое, впалое лицо, как и у Калеба. Проблемы Уэйна с наркотиками, алкоголем и спонтанными вспышками насилия известны неопределенно широкому кругу лиц, поэтому такой внешний вид не удивляет. Левую скулу рассекает шрам. На горле висит ожерелье, стилизованное под колючую проволоку, и с тощих плеч спадает растянутая черная футболка Megadeth, но руки сильные, жилистые. У Калеба они тощие, до кости, и исколотые вдоль почти иссохших речек вен (очевидно, проблемы с инсулином — диабет). Впрочем, у обоих мальчишек жилы гоняют грязную кровь, как вода, протекающая мимо атомной электростанции. Вроде в «Симпсонах» была серия про вред ядерной энергетики перед лицом экологии, да? Шарлотта не помнит. Ей плевать. — Что скажешь интересного? — спрашивает она. — Как настрой, Эванс? — ухмыляется Уэйн. — Не притянешь ли ты нам неприятностей, как ты обычно умеешь? — Помимо меня, здесь еще минимум три человека — магнита для неприятностей. Мой вклад незначителен, я девочка худенькая, много пространства не занимаю, большой вклад своей массой не вношу. Три магнита: Уэйн (злой выродок); Калеб (холодный выродок); Сьюзан (стереотипная жертва маньяков средней руки, как считает Чарли). — Да, ты худенькая. Как же ты любишь хвалиться этим. — Это прекрасно — быть хрупкой и безупречной худышкой в стране победившего фастфуда, где с каждым годом количество и размер жирных, целлюлитных жоп на оземпике и метформине только растет. — Я обожаю эту твою стервозность. Твоя искренняя злоба — одна из немногих витальных вещей в твоем фригидном теле. — Замолкни, ущербный. Уэйн кидает взгляд на Сьюзан, сидящую в кухонной секции дома на колесах, чуть поодаль от брошенного под столом Калеба. Чарли отчетливо считывает, что этот взгляд упирается в грудь Сьюзан, обтянутую синтетической тканью свитера. — Не хватает в тебе фертильности, Чарли, — говорит Уэйн. — Ты очень стараешься меня впечатлить и разбрасываешься умными словами. «Витальный», «фертильность»… — Чарли проводит помадой по нижней губе, чмокает перед своим маленьким квадратным отражением в зеркальце и добавляет: — Думаешь, я тупая пизда и не знаю таких слов? Ты так лишь выдаешь свое школярство, типа-Уэйн, псевдо-Уэйн, квази-Уэйн. Лжец. Лжец. Фальшивка. Если этот выродок умеет читать, наверняка думает: я буквально Патрик Бейтман, меня тоже не существует и я ненавижу телок, черномазых, стариков и т. д., но обожаю драги, скулшутинги и маски для лица. — Да, я очень умный, я читал Ницше, Шопенгауэра, Человека-Паука и т. д. — Умничка. Я горжусь тобой. Мне кажется, на четверочку с минусом ты справляешься. Уэйн мягко подцепляет запрокинутую ногу Чарли и кладет себе на бедра, разминая стопу своими пальцами — и наблюдая за реакцией девушки сквозь свои фирменные солнцезащитные очки. Шарлотта закатывает глаза и поджимает губы. «Прекращай, я не в настроении», — приказывает она. «Точно?» — «Точно». Уэйн оценивающе оглядывает лицо Чарли — и отстает. Видимо, он ее понимает лучше, чем кажется на первый взгляд. — И как настрой у тебя? — будто бы издевки ради спрашивает Чарли, захлопывая зеркальце, но по сути ей плевать и она занята тем, что собирает весь свой инвентарь обратно в сумку. — Настроен перепихнуться, — с хамоватой честностью говорит Уэйн и встает. — А Калеб? — Не знаю. Может, полюбоваться красотами леса, потрогать настоящую траву? Кто знает этих творческих людей. Стефан открывает пиво, и оно хлещет через край. Светлый лагер льется на зеленую траву. Тим пытается соорудить кострище в отдалении от озера, пока Калеб и Уэйн треплются о своем, сумрачно-гениальном. Алекс, прижимая к груди томик фантастики, слоняется туда-сюда; будучи одетый в рубашку, зеленый жилет и брюки, он выглядит как заблудившийся школьник; впрочем, не Чарли, замороченной эстетке, укутанной в воздушные кружева — они легко поднимаются из-за любого ветра и обнажают кружева уже нижнего белья, — рассуждать о практичности. Кристина донимает Стефана и дергает его за плечо футболки. Сьюзан где-то пропадает. Чарли закуривает и стряхивает пепел на голую землю тропы. — А знаешь, что это место мутное? — внезапно говорит Стефан. — Стоянка с таким большим секретиком — и я не про свой стояк. — Мой стояк всяко больше будет. Что за секрет? — Здесь где-то скрывается убийца. — Ого, такая неожиданность. — Два трупа нашли на месяце: один здесь, другой в лесу, возле старого амбара. — Хочешь стать одним из них? — Нет, просто хочу потусоваться в злачном месте, перепихнуться, накидаться. К сожалению, для Шарлотты Эванс такие удовольствия либо недоступны (накидаться), либо не интересны (трение слизистых; без последующего зачатия). Чарли выдыхает дым и говорит: — Стефан, ты вроде толковый мальчик, раз смог организовать все это дерьмо и собрать такую разномастную компанию, но… на мою промежность вида не имей, я тебе серьезно говорю, сосредоточь свои усилия, чтобы охомутать Крис или задротку ту. Моя девочка под замком. — Ты носишь пояс верности? — недоумевает Стеф. — Тебя кто заставляет, папа? Я слышал, что ты бывшая верующая католичка, но не… — Иди и трахни себя об сосну. Это метафора. — Ну-у, о’ке-ей. Стефан отходит и начинает помогать Тиму развести костер: стоит над душой и командует невпопад, заливаясь пивом. У Тима, кажется, скоро загорится не костер, а жопа. Калеб возвращается в фургон обжираться чем-то своим — сэндвичами с перкосетом или еще чем. Уэйна нигде нет. Кристина спрашивает у Стефана: — А кто позвал Калеба? не кажется, что он староват? у нас здесь тинейджерская тусовка, не всем даже двадцать один есть, а Калебу — типа — двадцать шесть. — Двадцать шесть? — удивляется Стефан. — Я думал, он моложе. — Ты ему очень льстишь. Он выглядит на поздние двадцать, если не на ранние тридцать. — Не ври, курва. Калеб хорошо сохранился. Видно, что человек испытывает мало стресса. Чем же он успокаивает душу, м? — Ой, Стефан, иди и трахни себя об сосну. — Ну-у, о’ке-ей… пожалуй… Чарли валяется на своей кровати, и между ключиц распростирает свои серебряные руки Христос — крестик чуть ли не сверкает на молочной коже грешницы. В фургон заходит, сутулясь, Уэйн с банкой энергетика в руке. — Откисаешь, малышка? Ждешь, когда поляну накроют? — Мне скучно. Отстойно. — Тим и Стеф почти все палатки поставили. Ты будешь спать с Крис. — Зачем палатки, когда у нас есть спальные места в фургоне? Уэйн задумывается и замолкает. Шарлотта встает и садится на край своей кровати. — Никогда не понимала всю эту тему походов, — говорит она. — Я хочу не в хвойные лежбища, к природе, грязи и медвежьему калу, а в город. Я хочу яркие огни, вспышки папарацци, новые фасоны одежды, комплименты, ухаживания, внимание. — Да ты вниманиеблядь. — Умничка. Мальчик, ты доказал, что можешь слышать и осмысливать как минимум окончания сложных предложений. Я горжусь тобой. — Я знаю, что ты язвишь, но у меня неиронично привстает от таких слов. — Мальчики, вы такие бестолковые и бесполезные, — качает головой Чарли. — Почему вы не развлекаете меня, Уэйн? Вас пять хуев здесь, двое из вас уже мне вытрахали уши своими душещипательными рассказами о желании перепихнуться. Это разве энтертеймент? Отпив из банки, Уэйн опирается плечом о дверной проем фургона и говорит: — Ну, пивка выпей сначала. Дальше решим. Стеф про маньяка постоянно говорит, видимо, кошмарить нас ночью будет, страшилки рассказывать. Этот мажик вполне мог всех нас собрать чисто чтобы отыграть ситуацию, когда в фильме ужасов рассказывают страшную историю у проклятого озера и после чего все очкуют перед сном. Ему, Стефану, кажется это забавным. — Маньяки же унылые чмошники. Мне невесело. — Ты же aesthetic girl, погуляй по лесу, пофотографируйся. — Камера есть? — Либо у Калеба, если он не отнес в ломбард, либо у Стефана, поспрашивай. Чарли кидает дикий, но скучающий взгляд на Уэйна и спрашивает: — Ты сейчас где живешь? — В дешевых мотелях. — А родители твои? — А что родители? а как дела у мамы твоей? …диалог идет не в совсем конструктивное русло. — Тебе же еще и восемнадцати нет, уродец малолетний. — Будет осенью. Шарлотта встает, поправляет юбки своего платья и, оскалившись напомаженными губами, говорит: — То, что я с тобой дружески поговорила дольше тридцати секунд, не значит, что я хочу тебя и твой член. Хорошо, мальчик? — Если я тебе заплачу двадцатку, ты мне скажешь в лицо, что у меня классный член? Урод. — Могу. Отойдя от дверного косяка, Уэйн ставит банку энергетика на пол, достает из кармана джинсов толстый бумажник-«лопатник», раскрывает его, будто хирург-вивисектор — внутренности пациента, и потрошит. Двадцатка найдена. Уэйн протягивает ее Чарли — и она ее быстро забирает, складывая четыре раза и засовывая за белую полупрозрачную ткань чулок, чуть ниже края юбочного кружева. Мертвый президент — Эндрю Джексон? — задумчиво смотрит сквозь молочный туман девичьих чулочков. — Уэйн, у тебя такой классный член, — жеманно кривляясь, говорит Чарли и после чего презрительно морщит лицо. — Прекрасно. Шарлотта Эванс, ты актриса Большого театра. Да, худенькая Шарлотта весьма подойдет на роль балерины… — Тебя бы за волосы взять и потащить на пип-шоу, кхм, — Уэйн глумливо скалится, — в балет, великую русскую школу балета, я имею в виду. — Мудак. В спину Уэйна носом утыкается кто-то третий — и когда мальчишка отходит в сторону и роняет банку энергетика, проливая желтые кофеиновые электролиты на пол, то незнакомцем оказывается Калеб. У него зрачки-булавки. Калеб спрашивает: — Я вам не мешаю? У вас прелюдия? — Нет, Калеб, мне не нравятся малолетки, — отвечает Чарли. — Я люблю обеспеченных парней постарше. — Как хорошо, что я нищий и кидаю людей на бабки. — Гордиться особо нечем, — говорит Уэйн и пинает банку в сторону кухни. — Ты такой же, Дерек, — отвечает Калеб. «Дерек»? О боже, скоро у этого выродка будет имен больше, чем в телефонном справочнике… завтра его вообще будут звать Мохаммад или Айзек, это нужно пресечь. Чарли вмешивается: — Давайте договоримся называть этого малолетнего пиздобола Уэйном, о’кей? Мне так удобнее. — Можно, — безразлично кивает Калеб. — Уэйн — отстойное имя, — поморщившись, говорит отстойный Уэйн. — Тогда тем более. Шарлотта хлопает в ладошки и радостно улыбается: — Я думаю, мы можем закрыть наше обсуждение и пойти потусоваться с нашими друзьями на улице! — Мы обсуждали тугую сладенькую пизденку Чарли, — как бы между делом признается Уэйн Калебу и корчит рожу. — Устали… дебаты шли очень долго и изнурительно. — Круто, — без интереса отвечает он. А сама Чарли молча закатывает глаза и выталкивает обоих мальчишек прочь из фургона. Бесят. Тим поворачивается, проводит ладонью по своей коротко стриженной голове и говорит: — Будет неловко, если я как черный умру первым. Это оскорбительный стереотип из слэшеров. — Чисто теоретически, — подхватывает Стефан, — если допустить, что нас ожидает безумная мясорубка, то-о Тим прав, это оскорбительный стереотип. Мне кажется, первым должен умереть Калеб. — Почему Калеб? — спрашивает Уэйн, обтираясь спиной о поверхность фургона. — Типа потому что он самый белый? — Он самый порочный и старший, а у нас еще вся жизнь впереди. — М-да. Старшие вперед, значит. Чарли сидит на раскладном кресле возле разгоревшегося костра и жует готовый карамельный попкорн. Возле ее ног разбросаны окурки сигарет — их уже пятеро. Шарлотта иногда такая свинюшка вопреки своей натуры ягненка. Кристина, Сьюзан и задротик Алекс сейчас плавают в озере, недалеко от берега. Крис, одетая в белоснежный купальник поверх своих худощавых форм, по-заводному смеется и плещется водой в сторону Алекса. Тот кричит, типа: э-эй! я без очков плохо вижу! Следом Кристину сшибает грудастая Сьюзи и топит в воде за счет своих огромных молочных — простите уж за прямоту, но Чарли именно так и считает, — доек. За спиной раздается еле слышимый шелест травы. Уэйн кладет руку на спинку раскладного кресла и, пригубив пива, спрашивает: — Не хочешь купаться? — Не люблю это дело. Я плохо плаваю, к тому же меня очень любят пиявки, могут сутками не слезать с меня. — Я бы тоже сутками не слезал с тебя. — Вы паразиты одного толка и оба сосете. Калеб, пошатываясь, появляется из лесу с охапкой хвороста и бросает его неподалеку от кострища. Тим говорит, что Калеб красава. Тот просит подкинуть ему энергетический напиток, иначе он разрядится и сдохнет, рухнув в траву. Стефан кидает банку и попадает в грудину Калеба, отчего тот все равно падает в траву, но с энергетиком под сердцем. Уэйн стыдливо прикрывает лицо рукой. — Может, рыбалкой заняться, — думает Чарли. — Это весьма азартное хобби. — Оно мужское. — Не везде же мне быть девочкой-девочкой, верно, Уэйн? Если в мире нет нормальных мужиков, но есть бесчисленные миллионы Уэйнов, то лишь малышке Чарли остается браться за по-настоящему мужские дела, будь то рыбалка, автодело, лудомания… — Ты не сможешь даже удочку нормально держать, не говорю уж о том, чтобы вытянуть рыбу из моря. — Хм. Ты скорее прав, чем нет. Но все равно — иди трахнись об сосну. Уэйн стискивает ее плечо и шипит на ухо: «Ты невыносимая сука, я теперь нарочно буду клеиться к твоей подружке». Стефан стоит возле костра, чешет небритый подбородок и говорит: «Кажется, мы взяли маловато телок». — Бро, забей, — подскакивает Уэйн, — все равно, кажется, в большой игре только мы вдвоем. У Калеба по болезни либидо убитое, не стоит. Алекс чмоня. Тим — э-э. Тиму больше нравится играть с огнем, ну, знаешь, перебирать угольки там, ему не до белоснежек. Как-то сориентируемся. — Ты удивительно хамоватый и противный, но ты прав, — соглашается Стеф. Тим, сидящий на корточках неподалеку, молчит. Он буквально перебирает угли железной арматуриной, найденной неподалеку. Купальщицы (и Алекс) поднимаются с берега на холмик с распаленным костром. Солнце все ниже клонится к горизонту. Уэйн с полотенцем встречает Кристину и показательно обтирает ей плечи, мягким голоском — вместо обычного скрипучего голоса бесячего школьника — спрашивает: «Как поплавали?» Крис улыбается. Отвратительно. Для Чарли. Но поплавали прекрасно. Вечереет. Чарли заходит в фургон. Кристина восседает на своей кровати, изгибается в спине, двигает тощими бедрами, еле прикрытая одеялом. Присмотревшись, Шарлотта видит, как с кровати свисают длинные сальные волосы цвета соломы. Калеб?! Два бледных, худощавых тела, мокрых от страсти и жары, извиваются в складках темно-синей ткани, и это вызывает в Чарли круговорот таких сильных эмоций, что она предпочитает молча выйти и не мешать любовничкам сливаться в экстазе. Противоречивые мысли — от «фу, он же заразный!» до «и она получает удовольствие даже от такого?» Возможно, по Шарлотте Эванс не скажешь, но на деле она очень одинокое и несамостоятельное существо. Ее натура сверхчеловечна. Но при этом Чарли осознает свою сущность паразита — и ее паразитизм исходит не из сверхспособностей, а из социальной природы. Шарлотта не сможет, как Робинзон Крузо из книжек, выжить на необитаемом острове: у нее нет ни единого практического навыка. Шарлотта не сможет выжить, даже если окажется в замкнутой комнате, где будет все что нужно для жизни, но ни единого другого человека: она сойдет с ума на следующий же день и впадет в бесконечную рекурсию насилия над собой; это будет ее личный ад, полный боли и насилия; что угодно, только не пустота. Людей Чарли презирает, но быть без них не может. Она бесплодная королева в муравейнике — и ее просто еще не разоблачили. Вокруг снуют муравьи, отдают ей ресурсы, молятся — их большая мама с прекрасными ангельскими крыльями… Всем только предстоит узнать, насколько она бесполезна и непригодна. Она кукла, идол — неживой, духовно возвышенный объект, которому поклоняются; и без человеческих глаз, полных обожания и похоти, — она лишь кусок фарфора. Она лгунья и лицемерка. Ей не противно только из-за того, что она на одну ступень выше обычного человека — и может себе позволить не сокрушаться: может, ей еще стыдиться, что она не любит всех собачек мира, что ей не жалко забитых на бифштекс коровок, что она ненавидит насекомых и травит при первой возможности? Роняют ли титаны слезы по человеческим смертям? Раньше Шарлотта тоже мечтала о красивой романтической любви, когда читала рафинированную английскую классику, будь то романы сестер Бронте или поэзия Байрона. Сейчас Чарли знает, что не может полюбить ни единого человека на земле; но ей всегда нужен тот, кто будет ее любить, обожать, желать, ненавидеть. Ей всегда нужна жертва на алтаре эго. Сожалеет ли Шарлотта, что не может никого полюбить? Пожалуй, не больше, чем из-за того, что никогда не сможет нормально испытать эффекты наркотиков из-за своей больной, противоестественной регенерации. Ей только интересно, любит ли Кристина — или это взрослые развлечения. Со стороны костра доносятся громкие крики. Пахнет жареным мясом. Шарлотта обходит фургон по дуге и садится в его тени, лицом к лесной чаще, движимая непреодолимой, странной грустью в душе. Скорее всего, платье после этого будет грязное. Шарлотта ненавидит грязное. Слизистых носа касается сигаретный дым дешевого курева. Чарли задирает голову. Уэйн. Мальчишка стоит на углу, чуть поодаль, курит свой Lucky Strike — иногда сигарету сменяет горлышко бутылки, полной, скорее всего, водки, но в полумраке леса, освещаемого лишь светом костра, трудно разобрать, какая жидкость полощется внутри. Уэйн замечает, что его заметили. — Чего такая грустная, Эванс? Лицо Чарли изображает привычную стервозность. — Твой проторченный дружок трахает мою блядоподружку. — Круто. — Уэйн подходит ближе и стряхивает тлеющий пепел во тьму леса. — Кэмпинг сводит вместе сердца, не так ли? Мы могли бы повторить за нашими друзьями… Не то чтобы Калеб — двадцатишестилетний маргинал — имеет много общего для дружбы с Уэйном, вчерашним школьником, чей подростковый бунт еще не смог окончательно оформился в асоциальное поведение. Эти двое знакомы пару месяцев — даже Шарлотта с каждым из ним общается дольше, чем они друг с другом. Но их дружба примерно на том уже уровне глубины, что у Чарли и Кристины. И это не комплимент. — Ты совсем недавно хотел вставить Кристине, — огрызается Шарлотта. — И я это сделаю. — После Калеба? не мерзко после дружка доедать? — Доедать — не мерзко, лишь бы не заразный был. — Калеб на опиатах. Уэйн отпивает из бутылки и облокачивается на стену фургона, нарочито оставаясь выше сидящей на земле Чарли. — То, что он опиушник, не значит, что он спидозный. Мы с ним буквально пару недель назад ходили в СПИД-центр, мы оба чисты. Но Калебу сказали, что у него эритроциты в крови и по-хорошему нужно как-то перестать ссать кровью. Никакой свободы самовыражения в этой стране… — Интересные у вас свидания. — Я уверен, что вы с Крис, две пизденки, блюете в обоссанных толчках придорожных харчевен и придерживаете друг дружке волосы. После очередного приступа компульсивного переедания. Чем мы, мальчики, хуже? Чарли говорит: — В СПИД-центры по двое ходят только педики. — Думаешь, нас приняли за них? — Более чем. Два педика-наркомана. — Надо было уточнить у той смазливой медсестрички, когда я засаживал ей поршень в подсобке, считает ли она меня пидарасом типа Берроуза. — Я считаю. Уэйн нагибается и спрашивает: — Тебе стало лучше? слила яд? — Ты меня выбешиваешь, мне лишь дурнее становится от твоего вонючего дыхания и тупой рожи. — Эванс, ты же все еще женщина… слить яд, побыть мерзкой гадюкой, посплетничать — это твоя психотерапия. — Заткнись. Вместо этого Чарли сама замолкает. Уэйн прикладывается к бутылке и зажигает новую сигарету, рассекая маленьким табачным огоньком окружающую мглу. — Тебе когда-нибудь бывает одиноко? — спрашивает Шарлотта. Уэйн давится дымом и роняет сигарету. Пытаясь поднять ее с земли, случайно задавливает подошвой своих армейских ботинок. Момент отыграть сумрачного героя фильмов Финчера или Скорсезе — утерян. Большие пушки, горсти таблеток, кожаный плащ до пола и влажные поцелуи на носках берцев — красная помада на черной коже. Уэйн такой призрак всех атрибутов подростковой крутости. Любитель дешевого эпатажа. Недолюбленный социопатический ребенок, жаждущий внимания. Ему наверняка нравятся стервозные, противные, недоступные женщины: чтобы разбиваться о скалу их безразличия, злиться, вымешать злобу, заглушать пустоту алкоголем. Комок нервов. Уничтоженные нейроны головного мозга. Грязная кровь, заглушающая биение сердца. Однако, нужна ли ему вообще любовь? Запив горечь после дыма, мальчишка садится рядом, утирает слезящиеся глаза и говорит: — Да бывает, естественно. Я думаю, у всех такое. Он снимает солнцезащитные очки с лица и добавляет: — Особенно у таких людей, как мы. Чарли. Уэйн. Калеб. Кристина. — Этот мир создан для таких, как Стефанчик, а не для таких, как мы, — резюмирует Уэйн и прикусывает заушники очков. — По сути мы так молоды, а уже низший класс, и мышление у нас откровенно эгоистичное и асоциальное, притом что у нас нет огромных денег, чтобы казаться волками с Уолл-стрит и наши кокаиновые берега и хуй, положенный на общество, считались чем-то крутым, а не уделом панков и нищего отребья. Но кого это ебет? Чарли выдерживает взгляд на нем и говорит: — Тебе никогда не будет так одиноко, как одиноко мне. Обернувшись, Уэйн глумливо скалится и говорит: — Естественно, малышка. Вы все так говорите. — Кобель. Горелое маршмеллоу растекается во рту, и Чарли запивает его колой без сахара, скучающе глядя в ночное небо. Стефан мешает алкогольные напитки в непонятной пластиковой таре, похожей на реквизит из кабинета химии. Остальные сидят по стульям: Сьюзана о чем-то треплется с Уэйном, и тот, притянувшись корпусом к ней, слушает. С «пиздолизной» ухмылкой, столь привычной взгляду Чарли. Из тьмы леса выходит обеспокоенный Алекс, поправляет свои круглые очки с комично-толстыми линзами и, чуть шепелевя, говорит: — Рыбят, извините, не хочу беспокоить, но, кажется, Тима убили. Первым активируется Стефан: — Алекс, какого хера? — Что. — Почему первым убили черного? — Я не знаю. — Это вообще законно сейчас? Уэйн вскакивает и спрашивает: — Что?? Тима кокнули? — Да, и расчленили, — услужливо отвечает Алекс. — Чего ты молчал? Иди показывай! Из фургончика вываливается тощий, бледный как моль Калеб и, путаясь в одеяле, спрашивает: — Кого-то убили? — Да! — радостно кричит Уэйн. — Побежали смотреть на труп. — Сейчас, оденусь только! Шарлотта хватается за голову и разочарованно вздыхает. Вечер обещает быть долгим. Стефан, расстроенный, спрашивает: — И никто теперь не будет «Кровавую Мэри»? Возле пышных еловых ветвей брошено изуродованное темнокожее тело. Голова отсечена и лежит в паре футах от тела; двое конечностей, левая рука и правая нога, очень грубо отрублены от тела; окровавленная одежда свалена в кучу рядом: видно, что джинсы рваные; может, их сняли, чтобы не мешались при расчленении. Вся трава вокруг залита кровью. Расцветают кровавые «венерины башмачки», похожие на болезненные зобы, сдавливающие трахеи. Сцена отвратительная. Сьюзана и Алекс шокированы. Но Чарли, глазами и желудком привыкшая к расчлененке и мясу, не впечатлена: животик молчит, и маршмелллоу не лезет наружу. — Бли-ин, на меня папа наорет, он скоро в сенаторы избирается, — бормочет Стефан и кусает себя за заусенцы на пальцах. — От республиканцев или демократов? — спрашивает Уэйн. — Братишка, никому не нужен мертвый негр на кэмпинге сына, ни демократам, ни республиканцам. Я же сын не Адольфа Гитлера. — Жаль. Глаза Тима бессмысленно устремляются в небо, когда его голову лениво, бестолково пинает Уэйн. Сьюзи прикрикивает на мальчишку, мол, это аморально и плохо, ты что творишь — Уэйн огрызается, что он осматривает место преступления, а голова могла скрывать важные улики. Чтобы потвердить свои слова, пацан хватает с земли что-то неизвестное и трясет перед лицами друзей: вот, что это, как не улика?? смотрите! Этим «чем-то» оказывается черное отрезанное ухо. Теперь с отпечатками Уэйна. Мальчишка морщится и выбрасывает ухо в лесную глубь, на съедение волкам, диким воронам или бездомным. Сьюзан орет: это кощунство! Ее никто не слушает. Все слишком взбудоражены и взволнованы — все, кроме Калеба, что немного подозрительно, и все, кроме Чарли, что — по ее мнению — весьма логично. Если и подозревать кого в убийстве, то, конечно, взрослого мужика с исколотыми руками, а не юную ломкую нимфу, которую этот чернокожий увалень переломит в два счета, как и происходит с белыми девушками во всяких гетто: Шарлотта видела это по телевизору. — Это ужасно, — говорит Стефан. — Нам нужно газовать отсюда. Здесь маньяк. — Не-не-не, братишка, ты погоди, — Уэйн кладет руку на плечо Стефу и шепчет ему на ухо: — Помнишь, что мы обсуждали? — Что?? — в отчаянии взывает Стефан. — Телки, брат. Вопреки своей внешней браваде и сальным шуточкам, Уэйн выдает свой страх и напряжение: его всегда слегка потряхивает, но сейчас тремор стал настолько сильным, что пацан вцепляется в плечо Стефана, как в спасательный круг, и старается успокоиться, прерывисто и тяжело дыша в неровном ритме. Чарли это кажется умилительным. Уэйн, ты боишься смерти? «Почему ты не хочешь уехать из леса, в котором убивают людей?» — спросит Чарли. «Я хочу впечатлить тебя» — подумает, но не скажет Уэйн. Впечатлить роковую деву, бессмертную и не боящуюся ни единого ножа маньяка. Но коленки-то трясутся. У них такие потные ладошки — у мальчишек. Страшно им. — М? — Стефан сглатывает слюну. — Помнишь, мы считали, что ключиков у нас больше, чем замочков… а теперь как раз умер один лишний, скажем так, аппарат. Конкурент. Ты бы смог конкурировать с черным огромным стволом Тима? — Уэйн оскаливается. — Хм… мне нравится твой ход мысли… Чарли закатывает глаза. Впрочем, ее мнение по малышечным делам никого не интересует. — Ну вот. Теперь нас четверо мальчиков и трое красивых девочек… да, не хватает нам одной соски для полного баланса. Зря Сидни выгнали. — Друг, я тебе оплачу Оксфорд, ты гениален. Стефан резко выпрямляется, поворачивается к Уэйну и говорит: — Я верну Сидни. Дайте мне ключи и три часа чистого времени. Алекс взывает к голосу разума: — Стефан, но ты уже выпил больше десяти промилле алкоголя! — Это меньше, чем мне лет, так что нормально. Я погнал. Стефан кладет руку на плечо Алекса: — Алекс, ты еще мне скажешь спасибо, когда я привезу тебе девчонку, которая будет только рада бесплатно запрыгнуть на твой нердовский член и кидать двадцатигранный кубик из ДнД. — Это бессмысленно. — Я не знаю, как размножаются задроты, бро. Не успевают они адекватно отреагировать на происходящее, как Стефан запрыгивает в свой фургон, заводит его и стремглав мчится забирать Сидни с трассы на черт знает какой миле. На земле остаются глубокие как шрамы борозды. Чарли и Кристин напряженно переглядываются. Уэйн растерянно чешет щеку. В голове возникает мысль, что Стефан хотел не девку новую привезти на тусовку, а просто слинять из опасного леса, где ошивается маньяк. Чарли разочарована. Главный спортсмен и красавец оказался таким ссыклом. Даже темный лорд школьной курилки Уэйн — более смелый и мужественный персонаж, чем разбалованный мажор Стефан. — Получается, мы остались без транспорта в лесу с маньяком и нам нужно как-то выжить до рассвета. — Уэйн выглядит смущенным. — Неловкая ситуация. — Классно, — говорит Калеб. — Может, полицию вызвать? — робко предлагает Алекс. У них нет ни телефонов, ни иных средств связи.

*

Алекс следит за костром и подбрасывает в него хворост. Уэйна рвет в кустах неподалеку, и когда он возвращается, то выглядит помятым как бумажный человечек. «Я буду за мужчину, за вашего защитника», — самоуверенно говорит он, оглядывая женщин: Сьюзан сидит на рыбацком стульчике и ест зефир; Кристина томно лежит на траве, запрокинув голову на ломкой шее к звездному небосводу; и Чарли — стоит озлобленно, скрестив руки на груди, поверх кружева голубого платья, прикрывающего еле видимую и еле ощутимую грудь. Существование Алекса и Калеба Уэйн игнорирует. Своим нутром Шарлотта чувствует, что все это пройти так спокойно не может. У них весьма уязвимая позиция, и таинственный убийца в любом момент может дать о себе знать. Боли, крови и ножа Чарли не боится, но — так не хочется попадать в очередные неприятности. Собирать свое тело по кусочкам. Чарли садится на случайный свободный стул, запрокидывает голову и ждет, бесконечно уставшая от жизни. Костер хрустит дровами, чуть поодаль раздается гул разговоров между Кристиной, Калебом и Уэйном. Где-то в глубине леса слоняется убийца. Кровь заливает покрытую ночной росой траву темного леса, и есть предчувствие, что это не кончится одним телом. Уэйн садится рядом, бледнолицый, дрожащий после рвоты, бросает на Чарли взгляд и невротически усмехается. Шарлотта реагирует на это никак. На коже гаденького мальчишки сверкают испарины пота, и в движениях много пьяной суетливости. — Не переживай так, Эванс, — говорит он и достает сигареты из кармана. Протягивая Шарлотте пачку, Уэйн вскидывает бровь. Чарли выуживает одну вонючую, пахнущую только табаком сигарету. Никаких ментоловых примесей — скучно. Эванс никогда не нравились сигареты за то, что они сигареты и имеют табак. Ей больше нравился визуальный образ, идущий еще с нуарных фильмов, — роковая женщина с мундштуком в губах. Такой слегка эротический образ. Никотиновый танатос и фаллический эрос. Мальчишка закуривает сам и передает огонь с кремниевой зажигалки к губам Чарли. Спасибо. Шарлотта ненавидит такие зажигалки: сошла бы с ума, растерзав пальцы в мясо и содрав лак с ногтей, но так бы и не закурила. Недостаточно ловкие пальчики. — Мы вас защитим, — оскаливается Уэйн и, втянув в щеки дым, мгновенно выпускает сквозь зубы. — Кто — вы? — Я, Калеб, Алекс. Алекс под вопросом. Шарлотта томно закатывает глаза и выпускает струйку сигаретного дыма: — Ты понимаешь, насколько нелепо выглядишь в роли мужчины-защитника? Ты ребенок. Дерганный, похотливый школьник — копия Бивиса и Баттхеда. — Я не такой придурок, как они. По крайней мере, я не пыхаю растворители для красок. — Молодец. Сильное достижение. — Вообще-то у меня в сумке есть ствол. Лицо Уэйна выражает злость — у него никогда не получается скрывать агрессию. Его мимические мышцы, вечно натянутые, как струны, — вот-вот порвутся, — всегда отражают вспышку гнева в душе, любое стремление к насилию, злобе, мести. Уэйн — это напряженный комок нервов, это слизкое уязвленное эго. Сколько не бухай, не кури и не закидывайся таблетками — не поможет. — Вообще-то у меня в сумке есть ствол, — повторяет Уэйн. — Такой же, как у тебя в штанах? В его зубах застревает невысказанное «заткнись, сука». — Полуавтоматический пистолет, переделанный в автоматический. Патронов на одно тело маньяка-любителя точно хватит, не сомневайся. — Он стряхивает пепел на землю и быстро затягивается. — Скажи, Калеб? Калеб сидит на голой земле и безынтересно жует крекеры, глядя на озеро. Услышав слова Уэйна, он оборачивается и говорит: — Я, скорее, поверю, что ты нас убьешь, а не он. — Кто — он? — неприкрыто злится Уэйн и швыряет сигарету в костер. — Убийца. — Пиздеж. Наглый пиздеж. — Ты отморозок. Отпиленный подросток, психически нестабильный. И к тому же ты откровенно ненавидишь женщин. Уэйн переглядывается с Чарли. Чарли кивает и, туша сигарету о землю, говорит: — М-м, мне кажется, Калеб прав. Ты весьма опасный элемент. — О, то есть я теперь не лох, чмо и школьник, а весьма опасный элемент? — огрызается Уэйн. — Наконец-то меня повысили. Я теперь не Бивис и Баттхед, а, видимо, Билли Лумис. — Нет, Билли Лумис красивый. Шар лопается. Уэйн вскакивает с места, переворачивая стул, и говорит: — Да, вы правы, я жалкий. Тупой и ничтожный. Мне мерзко от самого себя: меня заботит мнение папочкиной фригидной шлюшки и великовозрастного бесперспективного наркомана, который доживает свой последний год. — Уэйн оскаливается и утирает вспотевшее лицо ладонью. — Почему? почему мне не похуй? — Уэйн… — произносит Чарли. — Вы, две пизды, даже и представить не можете, что я уже успел натворить в жизни за мои нищие года. Может, правильно, что вы очкуете. — Ты очень загадочный. Мы впечатлены. Теперь сядь и успокойся. — Чарли, ты для непригодного существа, куска мяса для ебли, имеешь слишком большую спесь. Объективно даже торчебес Калеб, который всю свою жизнь пытается представить из себя хоть что-то, но постоянно падает в яму опиухи, более полезный для общества человек. Облокотившись о металлический подлокотник плетеного кресла, закинув ногу на ногу, Шарлотта выжидательно выслушивает Уэйна и мягким голосом спрашивает: «Успокоился? Присядь, пожалуйста». Калеб молча подходит к перевернутому стулу и ставит его место. Лицо этого мужчины не выражает ни единой эмоции: ни обиды, ни какой-либо отдаленной радости за то, что его тщетные попытки жить оценили так высоко. Сплюнув тягучую проспиртованную слюну, Уэйн уходит. Чарли уязвленно мяукает в спину: — Уэйн! Но ей никто не отвечает.