хрупкие создания

Снег выпадает такими большими сугробами, будто святые небеса — тяжелые, свинцовые парчи — вырвало снежинками на землю. Стошнило непереваренной зимой. Кому, как не Чарли, знать, что такое — блевать непереваренной пищей. Однако, этой принцессе белого отребья больше не нужна опопсевшая булимия: каждый калорий в теле Шарлотты идет на дело, а не в бока или жировой гепатоз. Это лучше тысячи сеансов пилатеса, это лучше стокилокалорийных голодовок, это лучше здорового образа жизни и — даже члена, замещающего оральную фиксацию, из-за которой так тянет пить калорийный тыквенный латте. Чарли не может прекратить самолюбование — уж очень сильный этот факт, и он ломает завистников пополам, как палочки Pocky. Ничтожества. Рабы собственного метаболизма. Жирные сучки, вам никогда не преодолеть Шарлотту Эванс. Ешьте по двадцать семь хот-догов за полминуты на соревнованиях по минету — или чем вы занимаетесь, Чарли эти плотские утехи малоинтересны. Малышка Чарли может съесть три пиццы за один раз — и ни единый грамм не пойдет в жопу или бока. От него же можно легко избавиться, всего лишь отрезав руку по локоть и подождав весьма быстрого восстановления организма! Никогда самоповреждение не было столь приятно, но у Чарли огромная толерантность, и она больше не чувствует эндорфиновую эйфорию после вивисекции или потрошения. Это даже проще, чем мастурбация. Увы, обычные женщины не могут такое повторять за Чарли. Может быть, это печально… несправедливо… она не уверена — и вообще ей плевать. Будто сучки-подсоски из Heathers, они обречены ловить каждый взгляд и каждый плевок Шарлотты своим лицом, а затем наслаждаться и размазывать по лицу — не как слюну, но как ее, Чарли, эякулят. По Фрейду. Все по Фрейду, естественно: Шарлотта умная малышка и читает журналы по пихологии — интересной науке о пихании всяких интересных предметов во всякие интересные отверстия, например молотка для колки льда — в глазницу, прямиком в лобную долю. Это зима, и Чарли одета в бежевую шубку с белоснежно опушенным капюшоном, теплую юбку-карандаш того же цвета, кремовые капроновые колготки под итальянские полусапожки. На голове шапочка а-ля slavic bimbo, «славянская соска». Чарли любит острые предметы, и поэтому она всегда на острие трендов, а не членов — хладнокровная убийца моды в холодный сезон FW199X. Конечно, полностью обнаженные ноги — это не то чтобы практично в зиму. Но это же Чарли. Ей плевать на холод. Для нее обморожение — это как поесть острой китайской лапши: веселый аттракцион, ужасающий аттракцион, уничтожение слизистых напалмом, которое ни к чему не приведет. Ножкам будет холодно, да… но тонкие ножки Шарлотты Эванс никуда не денутся: кто-то должен ведь их восхвалять, верно? и если ножек не будет, будто у какой-то ампутантки-шлюхи, то как падать ниц перед ними, целовать пальцы, боготворить? Все логично. Ножки необходимы, поэтому их нельзя отморозить. Чарли не хочет — и все тут! Запомните: Шарлотта лоботомитка, но не ампутантка. Ее больная голова находится на совершенном теле. Изнеможенном, аристократически бледном, будто анемия, но совершенном теле. Однако, несмотря на свое бездонное самообожание, Шарлотта может треснуть, как дорогой фарфоровый сервиз, под гнетом общества и в чем-то засомневаться. Моду на хлесткий «героиновый шик», на худых куколок, принцесс острия иглы, заточенных в башне инсулинового шприца, сменяет мода на сисястых загорелых шалав, выжженных в искусственный блонд, будто под (покойся с миром) Мерилин Монро. Шарлотту это бесит. Бесит, бесит, бесит. Ее бесят все женщины, которые не похожи на нее и при этом успешны. Хуже только женщины, которые вылитые копии Чарли — шлюшьи кальки! — и успешнее, чем она. Под полусапожками хрустит снег, как сухие завтраки. Чарли скучно. Ленивая прогулка при полном параде уже почти не развлекает ее, не дает острых, как лезвия, ощущений. Через заснеженную дорогу Калеб катит комод со стареньким, «бабушкиным» телевизором. Чарли улыбается. Юная стервочка не то чтобы запоминает всех мужчин, появляющихся в ее жизни, но зависимый Калеб (тощий длинноволосый блондин, похожий на звездную отрыжку от мира альтернативной музыки) смог отпечататься в памяти. Скорее всего, своим взбалмошным поведением, до абсурдности детским. У него был период, когда он пытался реализоваться как художник, по типу Баскии; сейчас он тщетно пытается стать музыкантом, но все не может записать первое демо (и вернуть из ломбарда электрогитару); и, кажется, его будущее будет таким же: Калеб больше сосредоточен на употребление различных увеселительных субстанций, чем на творчестве и тонких материях человеческой души. Извечного оборванца и эмоционального инвалида, Калеба не получается развести на материальные блага: у него нет денег. И услуги Чарли ему не интересны. Этот юноша на удивление миролюбивый и мысли о насилии над чужим человеческим телом (а не над своим, многострадальном, исколотом) вызывают у него отвращение. Нуль. Пустой номер. Но Калеб смешной. И этого достаточно, чтобы уделить ему крупицу своего внимания. — Калеб, чем занят? — спрашивает Чарли. — О, Чарли. Привет. Да я вот сдаю ненужный хлам из дома. Типа генеральной уборки. — Как твой альбом? — Пишется. Текстов много, но нужен контроль качества. И пока людей для группы не хватает. У нас нет клавишника и толкового барабанщика. Последний барабанщик спился и лег в ребу. — Это печально. Мужчины такие саморазрушительные. Смешно. — Мне тоже было смешно, пока он не наблевал в барабан. — Фу. Впрочем, это очень лицемерное «фу»: Шарлотта сама та еще любительница поблевать. Никому это лучше не знать. Излишняя информация. И так очевидно, что все красивые девушки рано или поздно прибегают двум пальчикам в рот, чтобы опустошить недра своего желудка от пары лишних мидий и бокала красного вина. Под глазами расплываются тени. Помада остается на пальцах и размазывается по подбородку, как кровь. Коленкам холодно. Девочкой быть так тяжело. Смотришь в глубины унитаза и любуешься своим обогащенным внутренним миром. — Извини, но мне пора, — говорит Калеб и нервозно чешет свой небритый подбородок. — Мое дело не терпит промедлений. — Что, ты оставишь такую милую девушку как я в компании одиночества? — Я везу телевизор в ломбард. Мне не до девчонок. — Калеб, у тебя уже из-за веществ ничего в штанах не двигается, что ли? — А у тебя из-за нехватки нужных веществ в сиськах ничего не растет, м? Сучонок. Чарли стискивает зубы. Сиськи. Сиськи. Грудь. Бубсы. Вновь на повестке дня животрепещущая тема — очертания женских тел. Шарлотта Эванс — девица худощавая, и ее сорок три килограмма на сто семьдесят один сантиметр роста, девяноста четыре фунта на пять целых шесть десятых фута, не предполагают выдающиеся формы, бидоны как у смазливой ведущей прогноза погоды или жопу как у негритянки в клипе MTV. Чарли выточена из твердого материала, как статуя. У нее нет форм, но она не бесформенная! Налитые материнские груди, мягкая зыбкость ягодиц, испещренных полосами растяжек, — все эти вычурные образы женских форм не применимы к тощей, как доска, Шарлотте Эванс. И ее это бесит! бесит в те моменты, когда какая-то свинья говорит такое — будь то проторченный Калеб, шестьдесят девять баллов айкью, или шлюхоподружка, которой кажется забавным уколоть Шарлотту, что она, конечно, красивая, но больше сродни кукле, а не живой женщине; а любителей натянуть куклу (фарфоровую, не резиновую) на член не то чтобы много. Эванс выносят мозг сами эти суждения. Во-первых, она не хочет и не хотела быть выебанной: ей просто нравится быть привлекательной и возбуждать. Во-вторых, по ее мнению, сексуальность зависит далеко не от одних лишь размеров сисек и жопы. Сексапильность и привлекательность — настолько сложные этико-эстетические категории, что нужна целая стая ученых, чтобы в ней разобраться. Особенно когда это касается Чарли, извечно прекрасной и извечно живой девушки. Но она не хочет, чтобы ее способности изучали ученые: это разрушит ее обычную жизнь. В спасении человечества через дар (ген?) своей регенерации она не заинтересована. В-третьих, соси хуй, шлюха. Чарли лучшая. Она это знает. Она это знает. Она это знает. Калеб откатывает телевизор дальше, теряясь в темных заснеженных переулках. Чарли шагает по улицам, будто сомнамбула. Ее глаза — серое метамфетаминовое стекло, ее взгляд — голливудский поцелуй барбитуратов: упавшие веки, бессмысленное выражение глаз, тусклый блеск. Окружающий мир ужасен, но это не повод терять свою внутреннюю красоту. Шарлотта прекрасна, даже когда она в прострации. Ей просто хочется, чтобы было больно тем, кто выбешивает ее и вызывает зависть. Чарли натыкается на передвижную деревянную повозку с резной помпезной дверью и прайс-листом в виде таблички возле косяка. Что-то про работы, работы, работы… работа с носом, работа с губами… Дверь распахивается. На пороге оказывается одетый как фокусник морщинистый мексиканец, ориентировочно лет пятидесяти. Какая-то чурка, думает Чарли. У него даже есть цилиндр, плащ и трость. Фокусник! Будут фокусы с ножами? Шарлотта обожает острые предметы. — Вы фокусник? — спрашивает Чарли. — Своего рода да, — без акцента, но с аффектацией говорит мужчина и улыбается ровными отбеленными зубами. Он богат, судя по всему. — Я кудесник скальпеля и пластика. — Это как? — Я пластический хирург. Сердце в грудной клетке Чарли падает и разбивается о дно тазовых костей. — Вы можете делать сиськи? — спрашивает Шарлотта. — В основном их и делаю. Сиськи. Ринопластика. Э-э, челюгу и скулы. Систематически. В том числе и мужчинам! Чарли проглатывает слюну и спрашивает: — А мне можно сделать грудь? Добрый кудесник скальпеля, волшебник мира пластической хирургии, берет Чарли за руку, ведет ее по ступенькам ко входу в свою лавку силиконовых грудей и выточенных ринопластикой носов и говорит: — Конечно, доктор Лиорезал тебе поможет.

*

Обшарпанный передвижной кабинет хирурга больше похож на магазин антикварных вещей. Много старых пыльных вещей, заспиртованные органы в банках, от огромных, нездорово-бугристых сердец до глазных яблок с обесцвеченными поцелуем смерти радужками. Все инструменты для операции висят как попало, где-то будто видна ржавчина и застарелая кровь. Голова лампы хищно нависает над незастеленной койкой пациента, вглядываясь восьмьюдесятью ваттами в глаза. Есть отдельная банка с бесчисленными подтухшими носами. Чарли отвращено морщит носик. — А у вас есть шприцы с кетамином? — заинтересованно спрашивает Шарлотта, подпрыгивая на скрипучей койке. — Я слышала, им накачивают лошадок и он о-очень хороший анестетик. Самое то как будто для нашего случая, да? — Ам. Точно. Наркоз. Спасибо, что напомнили, юная леди. В предплечье Чарли вводят анестетик из большого шприца. Шарлотта ощущает легкую муть в теле, и на глаза нападает невероятная сонливость. Врач собирает нужные инструменты, достает из пространства книжной полки ящичек с силиконом. Чарли сбрасывает бежевую блузку, стягивает черные лямки своего бюстгальтера, обнажая на мертвый свет хирургической лампы свою маленькую, молочного цвета грудь. Розовые соски Чарли твердеют от прохлады. Голова кружится. Шарлотта сейчас такая беззащитная… и особенно ее грудь, практически обезжиренная, лишенная объема и веса. Ненадолго. Вскоре эффект аптеки проходит. Чарли требует еще двойную дозу анестетика, потому что ее тело очень ре-зи-стент-но! Доктор Лиорезал ругается, но берет баллон с маской, прикладывает ее к растерянной мордочке Шарлотты, целиком накрывая ее рот и узкую челюсть, и накачивает по-настоящему слоновьей дозировки анестетика для лошадей. Получается, эта малышка сильнее лошади и слона? Чарли медленно погружается в рваный, неровный сон — и вскоре просыпается. К своему ужасу, она видит, как доктор потрошит ее вторую грудь. Весь животик Чарли залит ее же кровью. Эванс кричит: «Доктор, я очнулась!» Врач произносит неловкое «ой-ой», кладет скальпель между надрезанной грудью Чарли и ее ребрами, хватает анестезиологическую маску и вновь целует мордочку девушки нежным поцелуем анальгетика. Слюнявым, долгим французским поцелуем на две слоновьей дозы — баллон вот-вот опустошится. Какая же Чарли ненасытная… Сладкий сон окутывает голову, и Шарлотта пробуждается уже новой собою. Напротив нее стоит зеркало. — У тебя чудесное тело, девочка, — говорит доктор. — Не успел я зашить и устранить надрезы, как они у тебя сами зажили… и запечатали внутри тебя силикон, конечно же. Поздравляю. Теперь ты носительница гордой троечки. — Охуеть, у меня сиськи в три раза больше стали. Еще анестезии нажралась. — Да, после тебя баллон уже пуст… а мне его обычно хватает на десять применений. — Я жадная девочка. И ротик у меня ненасытный. Шарлотта любуется собой в зеркале, касаясь пальцами новой себя. Теперь даже как-то… странно воспринимается собственное тело. Тонкая талия, проступающие контуры ребер, узкий худощавый таз… и огромные, будто после проклятья, груди. Большие. Но для Чарли — гигантские. — Сколько с меня? — спрашивает Шарлотта, даже не собираясь платить. — Это была благотворительная акция, девочка. С Рождеством! Оно только через две недели. — Спасибо, доктор Лиорезал. — Буду ждать тебя на своих новых работах. Вдруг ты захочешь сделать жопку или новый изящный носик? Ага, и ангельские крылья, и — католический крест между силиконовых сисек третьего размера. Шарлотта фальшиво смеется и кивает: спасибо. Чарли одевается и выходит в снежную вьюгу улицы, кутаясь в синтетический мех шубы, пахнущий затхлой комиссионкой. Блузка натягивается на груди так сильно, что сдерживается только одной пуговицей: вот-вот стрельнет, как пробка от шампанского, и обнажит большую тайну. Старый бюстгальтер Чарли оставляет у врача как подарок: во-первых, он не налезает, во-вторых, пускай старый похотливый мекс немного побалует и поласкает себя, вбирая ноздрями запах прошлой, маленькой грудки Шарлотты Эванс, роковой красавицы и хрупкой куклы.

*

Знакомая история: проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Шарлотта Эванс обнаруживает, что она обладает внушительным бюстом. Лежа на спине, она видит, стоит ей только приподнять голову, свою новую грудь третьего размера, с которой вот-вот окончательно сползет одеяло. Это реально. Первым на обновку Чарли отреагировал отец — отреагировал ужасно. «Чарли, ты что натворила?» — кричит папочка. Он делает то, что должен делать каждый благовоспитанный отец, семьянин, христианин, увидевший дар пластической хирургии на груди дочери. «Я уже взрослая и сама могу решать, что делать со своим телом, папа», — отвечает Шарлотта с насмешливой укоризной, шуточно журя своего папеньку. Она теперь такая сучка. Жаль, зима портит триумф: под шубой неотчетливо видно новые выпуклости на истощавшем теле. Следующий, кто встречает обновленную Чарли, это Калеб. Это случается в местном пустом в будний день баре. Шарлотта, как правильная девочка, пьет молочный коктейль. С ее нынешним объемами она сама своего рода молочная мамочка, вопреки бесконечному инфантилизму и подростковому телу. Что делает джанк Калеб в баре? Очевидно, ему нужно заглушить пустоту после употребления препаратов. Водкой. Самой дрянной и дешевой водкой. — Чарли, приве-ет, — с полуживым голосом тянет Калеб, но когда он видит натянутый черный топик на груди Чарли, окруженный расписным кружевом, то сразу оживляется вопреки всем абстиненциям. — Чарли, ты теперь…?! — Да, Калеб, — ухмыляется Чарли. — Что, урыла тебя? — Погоди, ты реально из-за моих слов пошла и сделала себе сиськи? Это уже звучит оскорбительно. Чарли хмурится и прикрикивает: — Нет! у меня изначально была запись на тот день, а ты просто, кхм, попал в яблочко, не зная всей ситуации… Калеб, ты такой идиот. Безмозглая пустышка. — О как… ну… теперь ты у нас звезда MTV. Реально большие… таланты. Ощущаются. — Замолчи, неудачник. Сплюнув пару язвительных слов, Шарлотта отворачивается и медленно тянет молоко через трубочку. И в это время в груди — именно в грудной в клетке, а не в дебрях силикона с мясом — расцветает чувство удовлетворения. Увы, это немного предательство идеалов. Чарли всегда любила свое тело, она восхищалась собственной кукольностью и ломкостью, мизерными фунтами и килограммами веса, и невыдающиеся формы были само самим разумеющимся: последствия изысканной худобы. Но культура меняется, общество меняется, по телевизору крутят уже другие клипы, показывают другие фильмы и других звезд. И вообще — селюки, вроде жителей этой дыры, всегда из своей варварской похоти симпатизировали больше коровоподобным женщинам, не таким тонким нежным ланям, как Чарли… их внимание стоит сущие гроши, но… вызывают раздражение эти постоянные подколы и комментарии. Калеб накидывается водкой и уползает в мужской туалет. На следующий день Чарли немного гуляет со своей тонкозвонкой подругой Кристиной — той малышкой, с которой они разыграли людей на вечеринке отрубленной рукой… Крис испытывает помесь зависти и восхищения, всю прогулку жадно смотрит сильно ниже глаз Чарли… очень странная аура исходит от подруги — девочки такие чудные! «Кристина, ты в порядке?» — спрашивает Чарличка. Подруга прикусывает губу и говорит: да так, задумалась… великая мыслительница. Саймон, толстяк из супермаркета, тоже замечает изменения и стыдливо говорит: «Ч-Чарли, ты подросла… выглядишь бесподобной!» Шарлотта качает головой и отвечает: «Семен, я не подросла, у меня только грудь стала больше! Так тяжело теперь спине нести такие сиськи… они даже больше твоих, но я думаю, ты меня понимаешь». Он невнятно мычит, очередной раз униженный язвительной сучкой. Смертельный номер: третьим мужчиной оказывается — кто бы подумал — Уэйн. Тайлер. Дерек. Лживый мальчишка, бритый налысо и со шрамом на щеке, разодетый как скулшутер, даже сумка со всякими сомнительными штучками прилагается. Уэйн находит Чарли в супермаркете, как обычно. — Привки, стерва, — говорит Уэйн и хлопает Шарлотту по плечу. — Оделась как сучка из сериалов про богатеньких детишек. Мех, судя по всему, синтетический, да… — Уэ-эйн, отвянь, — фыркает Чарли, но разворачивается под правильным ракурсом. — Что ж сразу «отвянь»? — Ты ничтожество, наркоман и малолетка. Взгляд Уэйна — без солнцезащитных очков: зима. И его тусклые зрачки сползают взглядом с точеного личика Чарли, взирают чуть ниже шеи… и ведь шубка как раз расстегнута, розовый кардиган ничего не прикрывает, а черный кружевной топ, наоборот, столь близко притален к телу… — Кажется, что-то изменилось, — теряется мальчишка. — Что же, малыш? Вроде ничего не изменилось. Ты такое же безмозглое похотливое чмо. — У тебя сиськи были меньше. — Да, я основательно взялась за питание, и? Пей больше молочка — может, у тебя тоже вырастут… Кажется, он цепляется за эти слова. — Сиськи? зачем мне сиськи? — испуганно выдыхает Уэйн и неосторожным движением руки роняет несколько коробок сухих завтраков. Проклятье. Мальчишка сердито пинает их ногами в потертых берцах и говорит: — Нет, я имею в виду, я люблю видеть и трогать груди, но зачем они персонально мне? Чарли закатывает глаза. — Ты реально настолько тупой? Уэйн выдерживает паузу, после чего оскаливается и неприкрыто смеется. — Тебе та-ак легко подыгрывать, знаешь. Тешить твое эго можно даже самыми бездарными методами. — Нет, я сразу поняла, что ты придуриваешься! Обиженно надув припухлые губы, Шарлотта скрещивает тонкокостные руки на груди. — Чарличка, размеры крутые, без базара, но вспомни: ты же у нас регенератор, мясная шлюшка. У тебя все-е отрастает… — Уэйн замолкает. — …и? Он говорит: — Ты не думаешь, что твой организм попытается избавиться от инородных предметов внутри? Это же силикон, верно? Насмешливый оскал стекает с лица Чарли, и теперь ее лицо выражает чистейший ужас. — Как же твой дар, Шарлотта? Под подошвами армейских ботинок хрустят коробки с хлопьями. Двуличный Уэйн улыбается.

*

Это больно. Кровавая рвота растекается по поверхности комода, возле старого кукольного домика, полного мебели, но лишенного кукол. Грудь — самую грудь, этот пучок желез, кожи, плоти, жира, лактозы, силикона — раздирает невыносимая боль. Это хуже тахикардии, стенокардии, инфаркта, любых болей в сердце, которые тоже боли в груди, но другие. Чарли стискивает свою левую грудь сквозь тонкую ткань белого топа и рычит. Шарлотте хочется растерзать на лоскуты свои вторичные половые призраки, растерзать тело до кукольно-манекенного состояния, лишь избавиться от боли, но — сдерживается. Есть другое предчувствие, что станет только хуже. Чарли сползает на пол. Еще один приступ рвоты. Среди кровавого желудочного сока плавают кусочки скудной еды и прозрачного материала, похожего на желе, — силикон. Тело впитывает инородный предмет внутри себя и высвобождает через желудок. Глупой, просто желающей быть красивой Шарлотте предстоит выблевать два огромных куска силикона. Стошнить два размера своей груди, чтобы истощать до привычной глади худышки. «Нужно доползти до туалета», — сквозь слезы думает Чарли и ползет по полу, увязнув левой ладонью в собственной липкой от крови рвоте. Еще приступ. Ошметки силикона встают в горле, перегорождая вместе с трахеей пищевод. «Я не смогу справиться сама», — с ужасом понимает Чарли. Ее губы, подбородок, шея и грудь залиты противной смесью желудочных отходов, артериальной крови и маленьких, блестящих на свету силиконовых кусочков. Даже волосы намокают этой отвратительной смесью. Папа. Чарли кричит: папа. Во рту повисывает отвратительная помесь вкусов. Между зубов оказывается что-то резиновое, похожее на жевачку. Чарли кричит: папа! папочка! Шакал Уэйн был прав. Это очень недальновидная операция. Но Чарли не знала, что так произойдет. У нее это впервые. Из-за своего дара она ни разу до этого не была на хирургическом столе. Да простит ее Господь. За такое наглое вмешательство в храм ее совершенного тела. Эти глупые подростковые эксперименты. Чарли ведь даже сережек не носит — и ее не протыкали: ни в плане пирсинга, ни в плане секса. Только стилетами, арматурами, ножами и прочими острыми предметами — и в рамках удовольствий боли и насилия, а не боди-модификаций. Чарли кричит: папа! Дверь скрипит. На пороге оказывается перепуганный отец. Чарли в очередной раз тошнит, и в ее ноздрях оказывается кислый желудочный сок с силиконовыми кусочками. Дышать невозможно. Боже, ей нужно высмаркивать силикон — где такое еще возможно?! Папа вскрикивает «Чарли!» и бросается к дочери, обнимая ее. Шарлотту тошнит ему на коленки. Что делать — никто из них двоих не знает. Чарли взирает в ростовое зеркало. Ее грудь отчетливо становится меньше, и топик с бантиком висит на петельках, неуместно игриво показывая ее соски в пространстве между телом и белой тканью. Пикантный кадр, если бы не присутствие отца и литры кровавой рвоты вокруг. Кусочки силикона для густоты. Очистив нос, Шарлотта судорожно вдыхает и кладет голову на грудь отца. Ненадолго становится легче. Ее тело залито кровью от подбородка до почти середины живота, ее тонкой талии, не прикрытой нижней линией кроп-топа. Чарли стискивает свою правую грудь, глядя в зеркало, пока отец гладит макушку своей перепуганной малышки и причитает какие-то молитвы и глупости. Это отвратительно. Она всегда останется самой красивой принцессой.