хрупкие создания

Чарли бесчувственно целует Калеба в губы, проникая языком в его опиоидную бездну рта и касаясь воспаленных слизистых, и кладет ладонь на его щетинистую щеку. Шарлотта ощущает себя во рту Калеба не более чем таблеткой оксикодона на сорок миллиграммов — даже не самая большая дозировка. Впрочем, для Чарли взрослый, зрелый инфантил Калеб тоже не то чтобы принц на белом коне. Скорее, юродивый шут из башни инсулинового шприца. Но Чарли не нужны принцы. Не нужны короли. Ей даже не нужны другие подружки-принцессы — принцессе Шарлотте Эванс не нравятся жалкие копирки. Она не знает, кто ей нужен, но она знает, что ей нужно, и она всегда это забирает, проникая в самую душу своими острыми наманикюренными пальчиками. Это больнее фистинга, ближе к вивисекции. Калеб стискивает худощавый зад Шарлотты. Роковая дива, она отлипает от губ своего опиатного кавалера и говорит: — Я не способна на большее. Говорит: — Возможно, я боюсь секса. Стеклянные глаза — Калеб отвечает: — Я не дурак и понимаю, что ты ведешь очередную какую-то бабскую интригу. Говорит: — Но ведь Уэйн даже нас не видит. Шарлотта огрызается: проторченное чмо, оставь мне засос на шее. — А мне за это что будет? Если честно, Чарли так не любит отдавать что-то взамен. — Я дам потрогать сиськи. — Может, возьмешь в рот? твой вечномолочнозубый рот… — Это прозвучало мерзко, как эксперименты доктора Менгеле. Нет. Грудь. Только грудь и все. Выдыхая запах нечищенных зубов и разложения в желудке, Калеб впивается в шею Чарли и оставляет           и оставляет                     и оставляет свою отметину, похожую на синяк от неудачной инъекции. — Ты не способна на любовь, — сплевывает Калеб и щипает Чарли за сосок сквозь платье. — Шлюха. — Ай! — Шарлотта морщится и толкает наглого торчка в тощую грудь. — Ты тоже. Наркота окончательно тебе поплавила мозги, и ты не любишь ничего, кроме его величества Мака. — Мои слезы — это только слезы мака. Я не буду плакать из-за неразделенной любви, как ты хочешь и любишь, мелкая дрянь. Подхватив Чарли за плечо, Калеб ее лапает. Было бы что, сказал бы один гаденький мальчишка. Калеб говорит: — Круто, что ты эмоциональный вампир и питаешься болью и страстью других людей, но, малышка, ты не уникальна — каждый из нас этим занимается. — Поскорее б ты уже сдох. Ты бесполезен. — А ты? Чарли становится мерзко. Они расходятся. Калеб встает возле берега ночного озера, одетый в клетчатую рубашку поверх голого тела, ковбойские растянутые джинсы, босоногий. Романтичный образ. Без пяти минут принц — нужно только побрить, помыть, причесать и залечить раны от инъекций и язву от таблеток. Шарлотта становится на то место, где ранее стоял фургон, и садится на придавленную траву. Это слезы. Шарлотта Эванс плачет и трет искусанную шею.       Будучи стервозной сучкой, мелкой дрянью, папиною дочкой, Чарли,       что подобно скованным мужчинам с выправкой военной,             никогда       не позволяла             себе       проливать слезы.       (Размывая ими макияж).

*

Тишину ночи разрезает рваный крик. Это голос Алекса. Все переглядываются. Задрота рядом нет. В разрозненной компании повисает немое понимание произошедшего. Кэмп пахнет смертью, зловонием подросткового пота и рвотой от дешевого пива. Калеб прикладывается к бутылке лагера, запрокинув голову, и Чарли зябнет, прижимаясь к напуганной Кристине. Уэйн возвращается из противоположной от крика стороны леса, достает из сумки свое оружие и молча исследует территорию, обиженно поджав губы. Тело ботана оказывается в кустах неподалеку. Вскрытое горло и пробитая до кровавого мяса глазница. — Это уже абсурдно, — говорит Уэйн. — Нам нужно держаться вместе. Два трупа за диапазон двух часов это очень плохой результат. — Если бы было соревнование по выживаемости в подростковом слешере, — произносит Сьюзи, — то мы бы всосали. У нас уже, видимо, предпоследнее место. — Да, оно самое. Калеб тычет палкой в остывающее плечо Алекса. Кристина жмется к Чарли — и Чарли в ответ жмется к Кристине. — Что с трупом делать? — спрашивает Калеб. — А что нам с ним делать? закопать, что ли? Пусть лежит до следствия. Выжившие стоят возле трупа. Молча. Каждый думает о своем. Уэйн слоняется со стволом наперевес, кружит вокруг тела и будто бы хочет то ли его добить — пара контрольных выстрелов, руки чешутся, — то ли пощупать: теплое ли еще? или уже холодное, как лед? — но так не хочется оставлять свои нежные подростковые пальчики на трупе для дяди следователя! Отпечатки пальцев на трупе — это следы поцелуев от губной помады от таких злобных, ментально изуродованных мальчиков, как Уэйн. Образ любви. Из пробитой глазницы Алекса вытекает прозрачный ликвор. Прозрачный и липкий как предэякулят. Уэйн плюет в сторону, достает пачку сигарет и закуривает. — Ну, — говорит он, — э-э, у кого какие планы на следующую неделю? Как насчет собраться на следующих выходных? Его взгляд цепляется за шею Чарли. И его лицо мгновенно искажает гримаса ненависти. — Уэйн, ты чмо, — отвечает Калеб. На этом, в общем-то, разговор и кончается. Беседа идет плохо возле изуродованных трупов. Ситуация становится напряженнее некуда. Остается ждать возвращения Стефана с его проклятым фургоном. Кристина трясется как эпилептик, и Шарлотта бестолково пытается ее успокоить, но не получается. Сьюзи спокойно ест попкорн. Калеб цедит пиво, продолжая следить за огнем, пока Уэйн слоняется по периметру с оружием наперевес. Ощущая собственное бессилие в этом обществе обычных людей, Чарли пытается подавить это чувство. Она особенная. Она регенерирует. Ей очередной маньяк вреда не принесет. То, что умирает различная чепуха, — это их проблемы, издержки тусопроизводства. Любишь сладкую жизнь — не забывай про последствия для здоровья: увы, они не ограничиваются кариесом и диабетом; бывает, вместо хронических заболеваний ты получаешь острые состояния — в основном острые предметы. Для Чарли это в порядке вещей. Но Кристину — номинальную подругу — нужно немного приласкать и успокоить. Крис хнычет в острое плечико Шарлотты, дрожит от холода и страха, издавая невнятные звуки отчаяния. Противное зрелище, противное ощущение, противное все. Они все такие ничтожества, если честно. Мальчиков это касается особенно: торчушная шалава Калеб, доживающий свой последний нищий год; задротик Алекс, умерший как в самом зрелищном комиксе про маньяков; туповатый мажорчик Стефан, золотая молодежь из золотого дождя на ширинке отца; и Уэйн, Уэйн — Тайлер, Ричард, Уэйд, лживый-лживый-лживый мальчишка, невротик и чмо. Ницшеанец из нищенских мотелей. Они все так стыдливо и пугливо стараются не смотреть на тело, лежащее в кустах буквально вот здесь, на расстоянии вытянутой руки. Боятся смерти, боли и увечий. Чарли объективно лучше каждого из них. Ей отрубали конечности, ей потрошили кишки, ей вырывали зубы и закидывали себе в рот, как жвачку или орешки. Ее печень насаживал на член потный противный задрот, а юной снафф-нимфе от этого было только скучно. Пожалуй, ей стоит заняться продажей своих органов — на этом можно поднять хорошие деньги, если выйти на хороший контакт. (Жалко, что большинство черных хирургов захотят приковать Чарли в подвале и использовать как дойную корову, как игровой автомат с кнопкой «бабло»). Кристина хнычет ей в плечико — и Шарлотта Эванс ласкает и утешает ее, как ручного хомячка, который умрет через два года. А ей еще жить и жить. Они все такие ничтожества, если честно.

*

Справив малую нужду, Шарлотта встает на ноги и подтягивает с коленок кружевные трусики, когда ей в позвоночник утыкается дуло — между позвонками Th3 и Th4. Она замирает. Влажная от мочи трава между тощих лодыжек колышится от еле ощутимого дуновения ветра, и следом развевается пышная бледно-розовая юбка платья. — Мне трусы натягивать или так оставить? — спокойно спрашивает Чарли. Ладонь, пахнущая сырными чипсами и зловонием растворителя для красок, затыкает ей рот. В зубы упираются пальцы в кожаной перчатке. Шарлотта чувствует, как ствол, до этого подпирающий позвоночник, сейчас стягивает с нее кружевное белье. «Это какое-то безобразие», — думает она, ощущая невкусную искусственную кожу у себя во рту. Пальцы грубо ощупывают ее слизистые, мнут язык, и Шарлотта истекает слюной, как дворовая сучка с костью в зубах. Неудобно. Нимфа приподнимает ногу, позволяя окончательно стянуть с себя нижнее белье. Дуло неизвестного оружия пытается подцепить юбку, видимо, чтобы открыть самые интересные и примечательные места юного тела, но — нет. Шарлотта вырывается из некрепкой хватки и разворачивается на месте на сто восемьдесят градусов, вцепившись пальцами в ствол так, чтобы он смотрел в землю где-то между ее тонких лодыжек, но не на нее. На лице неизвестного маньяка оказывается маска гостфейса, и одет он в дешевый балахон — убийца из магазина «Всё Для Хэллоуина: Каждый День В Году». Чарли одним движением руки срывает эту бутафорию. Естественно, это Уэйн. — Уэйн, ты долбоеб? Уэйн обижается. — Я ненавижу телок, — говорит он. — Отлично. Но причем здесь этот маскарад? Это ты убийца? — Нет. Я нарядился так только для тебя. — Очень милый и романтический жест, но ты взаправду ебучее ничтожество. Ты даже не смог меня взять силой. Мальчишка стискивает зубы и очень-очень близко прижимает палец к спусковому крючку, но — не спускает. Скорее всего, боится навести шум и привлечь внимание выживших друзей. — Мы можем замять эту ситуацию, если ты будешь меня слушаться, — говорит Чарли. — И вообще. Ты следил за тем, как я писала?! — Да. — Уэйн мешкается. — Это относится ко второму вопросу. Слушаться я тебя не то чтобы хочу. — Ты ничтожный крип. Вокруг нас орудует маньяк, который нарезает на куски каждого из нас и может нарезать даже тебя, а ты решил воспользоваться ситуацией, чтобы потрогать мою пизду. — В общем-то, ты верно ухватила суть. Просто я не то чтобы боюсь маньяков: у него, очевидно, холодное оружие, а я могу выпустить целый магазин за десять секунд ему в пузо. Шарлотта вздыхает, отпускает пистолет и швыряет пластиковую маску на землю. Уэйн стыдливо отходит на пару шагов назад и начинает усердно натирать свою игрушку темной тряпкой. Чарли говорит: мне не интересна эта потная подростковая возня. Уэйн тычет пальцем ей в засос и отвечает: пиздеж. Врешь ты, Шарлотта Эванс. Как и любая типа стерва, учившаяся по ущербным молодежным комедиям, ты очень любишь дешевые драмы вокруг себя — это самое доступное топливо для растопки эго. — Все мы здесь эгоманьяки, Эванс, — цинично говорит Уэйн, размашисто проводя тряпкой вдоль своего короткого ствола Tec-9. — У тебя трусишки еще не мокрые? — Шарлотта оскаливается. — Не обкончался? — Ебучая су… Уэйн наставляет дуло на промежность Чарли. Они оба знают, что оружие не на предохранителе. Шарлотта хочет рефлекторно, на животном уровне закричать и сбежать, но собственное самолюбие — и кинутые до этого понты — заставляют замереть на месте и стиснуть зубы: ну давай, стреляй, я же ведь регенерирую, мне буквально до пизды твои выстрелы мне в промежность. Стреляй. Чарли показательно приподнимает юбку, обнажая худой, впалый низ живота и легкую возвышенность лобка с короткими небрежными волнами каштановых волосков. Уэйн вздрагивает, его глаза расширяются как при виде чека с кокаином. Впрочем, и то, и то вызывает у него непреодолимое желание уткнуться лицом. Давай, стреляй. Будет задыхаться как от целлофана на лице, жадно вбирая воздух в загрязненные никотином легкие — и постепенно угасая. Мальчишки такие глупые. Жми на спуск. Давай, Уэйн, спусти на Чарличку. Хватит бесплодно дрочить спусковой крючок. Для него Шарлотта Эванс слаще любой соски-чирлидерши из его родной школы. — Сука, мне западло, — говорит Уэйн и опускает ствол. — Забей. Он вешает оружие на плечо, поднимает маску и отряхивает от грязи. Это разочаровывает. Буквально — дебил из мультиков по MTV. Шарлотта отпускает пальцами край юбки — и пип-шоу прекращается. Остается лишь найти свои трусы.

*

Ему остается лишь вытереть сопельки и прочистить ноздри от белого, пропахшего дизелем порошка. Шарлотта Эванс, ведьма лезвия ножа и нимфа кровавой бани, принцесса тошнотворных мотелей и богиня оксикодонового глянца, прочувствовала всю грязь одноэтажной Америки на себе. Это сплэттерпанк с розовыми бантиками и в белых кружевах. Хвоя окружает Чарли. Среди стволов снова появляется силуэт в балахоне из синтетической ткани, с пластиковой маской призрачного лица на месте мясной гримасы настоящего лица. В руках убийцы — Уэйн Уэйн Уэйн — придурок — нож. На руках — кожаные перчатки. — Ты идиот, — говорит Чарли. — Не прошло и минуты, малыш, как ты уже вновь злодействуешь. Уэйн подходит к ней постепенно, сохраняя твердую поступь, уверенную хватку. Выпил таблеточки для спокойствия? — Ты главный злодей воскресных мультиков, Уэ-эйн. Нож входит в тело как в черствый пирог. Кремовый. Льется вишневая начинка — густая венозная кровь заливает зефир платья из винтажного секонда. Дырка. Очередное платье испорчено. — Ты пизда, — говорит Чарли. Нож идет влево. Кажется, этот Уэйн на пару дюймов выше другого Уэйна. Раздается выстрел. Еще. Еще. Она же переделана под автоматику, да? Плеть из свинца. Из головы лже-лже-Уэйна брызгают мозги, бесцветный ликвор и ярко-красная кровь. Маньяк падает и дрыгается в предсмертных судорогах. Чарли вытаскивает нож из-под ребра. Кровь заливает низ живота, будто это ее первые месячные — в двадцать. Уэйн подходит к трупу и срывается маску. Это оказывается неизвестный мужик респектабельного внешности, со стрижкой под голливудского актера 30-х и щетиной. Похож на консьержа или риелтора. — Думайте, бля, — говорит Уэйн и нажимает на спусковой крючок. — Ноунейм какой-то. Лицо трупа превращается в неразличимое месиво, нашпингованное свинцовыми пулями.

*

— Вы шатнули убийцу? — спрашивает Калеб без интереса. — Да, я оказался единственным человеком с яйцами на миллиардах гектарах этой земли, — самодовольно отвечает Уэйн. — Игрок. — Да, в отличие от тебя, торчок. — Не могу всерьез обижаться на человека чуть младше спермы. Уэйн оборачивается, на его футболке, залитой кровью, раздается истошный крик MEGADETH, и лицо искажает самодовольная ухмылка — я хорош я хорош я хорош, — мальчишка спрашивает: — Что скажешь, Эванс? Шарлотта стервозно поджимает губы и говорит: — Мы опустим тот момент, что ты подглядывал за тем, как я пи́саю, и только обсудим твой героический поступок лишения жизни другого человека? — Ты сука. Все это время у мальчишки в руках был Tec-9, и никто его не забирал. Уэйн вскидывает руку и пускает две пули в Сьюзан: одна погружается в мягкие объемы груди, другая выбивает мозги и разбрызгивает размозжженный глаз из глазницы. Их остается четверо: Чарли, Кристина, Калеб, Уэйн. — Ебать, у нас когда-нибудь пойдет диалог конструктивно? — спрашивает Калеб. — Зачем Сьюзан убивать? — спрашивает Чарли. — Мы заложники? Я могу отойти попудрить носик? — спрашивает Кристина. — Мне страшно. — Кристина, ты можешь пойти в кустики, но не пытайся звать кого-то на помощь, меня это раздражает, — сдержанно отвечает Уэйн. — Спасибо, малыш, ты очень нежный. Калеб окидывает всех безразличным взглядом, зрачки — булавки опиоидной бездны. Уэйна рвет и мечет, в нем будто сотни зипов пороха, нервных мыслей пара ворохов — то, что его точные выстрелы разносят головы, это чистое везение: одна рука с твердой хваткой на все издерганное, эпилептически трясущееся тело. Уэйн говорит: — Чарли. Она молчит. — Мне нужна какая-то взаимность от тебя. Ты ебучая сука и кусок мяса, но я одержим тобой. Калеб спрашивает: что бы сказала твоя мама, если бы услышала это? — Она бы сказала, что ты пидор и проторченный чулочник, как Берроуз, — отвечает Уэйн. Чарли молчит. Оплывшие тени на синяках под глазами и томный взгляд. Платье залито кровью, и ветер треплет рваную ткань. Эта ситуация — ее обложка глянцевого журнала. Уэйн стреляет. Пуля попадает в живот Чарли. Уэйн стреляет. Пуля попадает в плечо Чарли. Уэйн стреляет. — Что тебе нужно? — стиснув зубы и прикрыв глаза от боли и всплесков эндорфина, спрашивает Эванс. — Встань на колени. Уэйн стреляет ей в бедро, сквозь берцовую кость. Шарлотта послушно падает на колени. Взбесившийся выродок подходит ближе, берет Чарли за каштановые, цвета горячего шоколада волосы и приставляет раскаленный ствол оружия ко лбу. — Поцелуй меня. — Нет. — Отсоси мне. — . . . Уэйн озлобленно оскаливается. Ты же целовалась с Калебом, шлюха. Рот в рот. — Может, мне вкинуть перк, чтобы тебе приятнее было лобызаться, блядь мелкая? — спрашивает Уэйн. Дуло чуть выше бровной дуги, почти впритык к глазнице. Чарли хочет закатить глаза, но, чтобы не провоцировать мальчишку, лишь прикрывает их: — Нагнись. Уэйн немного нагибается, и Шарлотта неловко, будто выныривая из густого бензинового океана, тянется к его губам и целует. Ее язык кинжально проникает в рот и оглаживает острые зубы. Считанные секунды романтики в стиле «Прирожденных убийц». — Доволен? — спрашивает Чарли, отлипнув от его губ. Уэйн выглядит взбудораженным. Это не привычная дерганная нервозность — скорее, что-то вроде трепета, «бабочек в животе». У мужчин не бывает бабочек в животе. Может, мальчишку чем-то мажет — здесь есть кто-нибудь вообще трезвый? почему все самые адекватные люди уже мертвы? — Теперь соси. — Не хочу. Мне омерзительны людские гениталии. — Бери в рот, либо я устраиваю тебе Hellraiser. Шарлотта бросает взгляд на Калеба. Ему похуй. Калеб сидит на стуле возле потухшего огня и ест дешевые печенья с сахзамом, за горизонтом горит рассвет, рассекая лучами пространство меж стволов деревьев. В рот Чарли упирается ствол Tec-9. — Убедил. Расстегивает ремень с люверсами и ширинку. Стягивает грязные, пропитанные дымом и химией джинсы. Нижнее белье. Уэйн носит какие-то трусы со скейтерскими лейблами по типу Thrasher. Придурок. Под трусами уже твердо. Шарлотта приближается лицом к паху, с видимым контуром члена через тонкую ткань нижнего белья, пока в лоб упирается ствол Tec-9. — Я тебя ненавижу, — говорит Шарлотта. — Ты никчемный задрот, для которого ебля — смысл жизни. — Заткнись. — Я тебе отсосу и ты потеряешь смысл жизни. Ты сторчишься, как Ривер Феникс. — Я не потеряю смысл жизни из-за бляди, вроде тебя. Делай свое дело. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Издали раздается рев двигателя автомобиля и беспрестанное «бип, би-ип». Калеб оборачивается и говорит: — Ваш слэшер, превратившийся в эротический триллер, обрывается. Калеб говорит: — Мне кажется, Стефану не очень понравится два лишних трупа наших, м-м, друзей… но тело маньяка его заинтересует. — Я не успею кончить до его прихода. — Кого это ебет? Отпускай Эванс. Уэйн выпускает пулю в голову Чарли, чудом не отстреливая себе член. Отлетает осколок черепа. Чарли падает на землю, истекая мозговой жидкостью и кровью. Волосы небрежно лежат в луже физиологических жидкостей, пропитываясь их зловонием, — укладка испорчена. Кристина возвращается и кричит, громко и отчаянно, когда видит свою подругу в столь ужасном виде. Рев машины приближается. Калеб бьет Уэйна по лицу. Тот обиженно показывает средний палец, но на конфликт не идет. Вместо этого оттаскивает тело Сьюзан в те же кусты, где покоится искалеченный покойник Алекс. Когда Шарлотта приходит в себя, то голова у нее гудит как от похмелья (которое она никогда не испытывала) и волосы липнут к плечам, пропитанные кровью и прозрачным «предэякулятом» мозговых клеток. Пряди мокрые, как и трусики Чарли. Большей глупышкой, чем она была до этого, малышка не стала. Ну вот, думает Шарлотта. Вот и узнала, как на нее влияют ранения в голову, — причем узнала, когда, собственно, сама почти дала голову. То и то максимально отстойно. То и то максимально в стиле Уэйна.