хрупкие создания

Вверх-вниз, вверх-вниз. Пряничные лошадки — розовая краска хлопьями отслаивается от сладких завитушек гривы — кружатся в нелепом механическом вальсе вокруг карусели. Лошадки уже откровенно уродливые, старенькие. Копытца облезлые и сбитые. Кремовые бока выцвели, и розовые, бирюзовые, изумрудные гривы уже потихоньку седеют под солнечным светом. Шарлотта Эванс не любит старое и уродливое, но — этот нелепый детский аттракцион радует ее, роковую нимфетку уже-почти-двадцати-лет. Взрослая девушка среди детей. Прогибается в спине. Ветер поднимает невесомые юбки, как на знаменитом фото с Мерилин Монро. Скучающие папы, скучно ждущие своих веселящихся детей, видят белоснежные кружева на тощем заду Эванс. Лошадки продолжают вальсировать под карнавальную музыку. Пикантная сцена. Взрослая шалава. Детские шалости. Луна-парк — это редкое событие, как кровавое полнолуние. Чарли объедается сахарной ватой, уламывает глупых похотливых мальчишек и не менее похотливых, но якобы умудренных опытом мужчин выбивать ей, Чарличке, призы в тире и прочих играх. Все эти подарки таскает Саймон: он тоже здесь есть. Все эти подарки — в туалете Шарлоте предлагают оксикодон. Это какие-то невротичные школьники. Снова. Среди них есть Уэйн. Нагнувшись над крышкой унитаза, он вбирает в ноздри голубой порошок растолченного роксикодона. За считанные минуты лицо лживого мальчишки приобретает такое дегенеративное выражение, что шведские евгеники, увидев это чудную гримасу, сразу бы кастрировали малолетнего наркомана, чтобы он не размножался. Следом Шарлотте предлагают такие же голубые таблетки валиума. Следом Шарлотте предлагают такие же голубые капсулы аддералла. — Какие мерзкие детишки, — фыркает Чарли и гордо отказывается от всего. Уэйн спрашивает: ты же вечно девственна, да? насколько у тебя узенькая пизденка? — У́же твоей раздолбанной дырки, малолетний Берроуз. Уэйн спрашивает: давай сходим в тир, я тебе какую-нибудь херовину выигрываю. — Давай, Уэйни. Надо только найти Саймона. Балаган. Громкая музыка заполняет все пространство. Яркие огни слепят, эпилептически мигая и переливаясь. Здесь много цвета, много звука, много людей — Чарли экстраверт, и она впитывает-впитывает-впитывает эту энергетику. В луна-парке так много витальности, так много жизни. Веселые дети, обдолбанные школьники, усталые взрослые — каждое человеческое лицо, вопреки всепоглощающей мизантропии и больной самовлюбленности, вызывает у Чарли радость. Здесь катают на лошадях — за денюжку. Здесь разыгрывают маленьких толстых свинюшек, билет — за денюжку. Под ногами хрустят чипсы и поп-корн, шелестят конфетти и выброшенные бумаги. Мальчишка Уэйн не врет — его выстрелы парадоксально точны, как будто это монтаж в фильме-боевике. Даже снюханные таблетки не сбивают прицел. Чарличке достается очередное огромное плюшевое животное: был зайчик, был медвежонок, теперь — есть ягненок. Саймон говорит: ого, Уэйн, ты реально хороший стрелок. Саймон говорит: ты где-то учился? — Улица научила меня, — самодовольно отвечает Уэйн, оскалив зубы. У-у, ты такой у-уличный, поддакивает Чарли. Маленькое белое отребье. Уэйн — не Шарлотта. Это Уэйн мусор белой расы, ребенок трейлер-парков и гетто… Почти Эминем. Впрочем, Чарли не лучше. Такая же маленькая дрянь. Дети кричат на американских горках. Пожилые парочки слоняются по харчевным палаткам, с мигрантами-поварами, и глупым лотереям, где разыгрывают то свиней, то, прости Господи, трактор. Жизнь кипит. Уэйн говорит: «Балаганы — это такой китч». Эта европейская традиция имела смысл в закованном религиозными догмами Старом Свете, в старушке Европе… на американской земле — это бессмысленная безвкусица. Продукт масскульта, как садовые гномы или клипы MTV. «На карнавале нельзя ощутить вкус жизни, в отличие от вкуса твоей пизденки, Эванс», — между делом заявляет Уэйн, и его дикция такая поплывшая, будто он пытается плавать ртом. «Заткнись, Уэйн», — отвечает Чарли, и Саймон поддакивает: «Уэйн, это сексизм!» — Мне нужно отлить, — завершает дискуссию Уэйн и заходит в тень сбоку от ларька со сладкой ватой. Дети с любопытством взирают, как моча, полная метаболитов оксикодона, разрезает воздух желтым лезвием… Чарли поворачивается к Саймону, загруженному тремя плюшевыми игрушками и двумя пакетами безделушек: — Не знала, что школяр у нас самурай. — В плане? Она не отвечает. Уэйн возвращается, на ходу застегивая ширинку (джинсы покрыты пятнами неизвестного происхождения), и говорит: — Я больше позиционирую себя как аптечный ковбой. — В плане? Никому не интересно, какая подоплека у этого диалога, так что они все втроем идут дальше сквозь карнавальный океан. Очень легко утонуть в людском потоке. Толпа сотрясается, как единый организм, в массовом экстазе, неотличимом от паники при пожаре в закрытом помещении или каком-либо катаклизме. Будет забавно, если кто-то сейчас пустит газ — хлор, как в старую добрую Первую Мировую, — и груды людей начнут падать замертво либо в агонических конвульсиях. Чарли слаба в истории, и помнит только, что в Первую Мировую войну все сидели в окопах и всех травили газом. Кажется, что Шарлотта часто была в детстве на подобных балаганах. Луна-парках. Кочующих аттракционах. Малышку Эванс водил на них папа. Или мама. До определенного момента. Мама нечасто позволяла себе это: слабая нервная система не выдерживала шума, яркости, скорости. И к тому же мамочка-лоботомитка была глубоко интровертивной личностью, погруженной в себя. На балаганах мама запивала таблетки кока-колой и молилась, чтобы ее не хватил эпилептический припадок. В бездушных глазах мамы тонули все карнавальные огни, и даже самые страшные, адреналиновые аттракционы, с резкими поворотами и скачками, не вызывали у этой женщины ничего, кроме сонливости и досады. К чему луна-парки и карнавалы, полные незнакомых людей, когда ей даже не нужны по факту ни муж, ни дочь? Чарли никогда не станет такой. Чтобы стать самодостаточной женщиной, маме хватило лоботомии и порции антиконвульсантов — окончилось это сами знаете чем. Ничего хорошего. — Мне нравится «свечка», — говорит Уэйн и чешет руку. — Ты садишься, тебя резко поднимают вверх, ну по ощущению чуть ли не на милю вверх, и крутят, как космонавтов в тренировочных центрах. Мой кент Стюарт блеванул себе на хер, когда мы крутились на «свечке». Это же охуенно. Не прекращая чесаться, Уэйн прислоняется плечом к палатке тира и блюет розовым на заплеванную траву. Конфетного цвета рвота растекается среди банок из-под пива и содовой. Какие люди свиньи. Дикие зрачки Уэйна — еле заметные булавки в молоке глазных яблок — это отвратительная бездна опиатов. Саймон говорит: — А мне больше нравился автодром. Бьетесь с друзьями о машинки друг друга, ездите по катку. Но сейчас я уже настоящие права получил, смысл от автодрома? — Разъебись о фуру, как на автодроме, — говорит Уэйн. — И-иди н-на—в баню, Уэйн. Чарли возмущенно топает ножкой в балетке: — Мальчики! не ссоримся. Сталкивать вместе подсосов — это величайшая ошибка любой сучки, но ситуация требует и мягкотелого курьера-водителя (Саймона), и рукастого верзилы-«торпеды» (Уэйни). Надо только сделать так, чтобы более агрессивная особь не поглотила более пассивную. Мужчины такие бабуины. Так говорит Кристи. В фотобудку Чарли идет одна, но платит за нее Саймон. Уэйн не прекращает чесаться. Его предплечья все в крови. Удивительная деталь: вопреки своей ничтожной, невротичной натуре, на руках мальчишки нет шрамов. Его саморазрушение — целиком на невидимом таблеточном фронте. Таблетка Roxy разрезает тело страшнее лезвия канцелярского ножа. Ноздри кровоточат, и желудок извергает желчь. Так скучно и медленно. Пока Шарлотта в будке, Саймон спрашивает: — Ты же тоже влюблен в Эванс, да? — и его голос звучит так грустно и ничтожно, потому что он понимает, что не может дать фору даже обторченному barely legal школьнику фенотипа скулшутера-девственника. — Это не любовь. Я просто хочу ее на свой хуй. Уэйн задирает футболку TOOL и чешет нестриженными, грязными ногтями свой живот. Выше тяжелой бляшки ковбойского — аптечно-ковбойского — ремня видны контуры кубиков пресса. Жилистый, поджарый, Уэйн остается весьма привлекательным юношей, но его дерганые повадки и поехавшее мировосприятие сильно портят впечатление. — Не сейчас. — Уэйн закуривает, держа зажигалку дрожащими руками. — В принципе хочу. — Я понимаю. — Сейчас у меня не встанет. Я под кайфом. — Я понимаю. — Шарлотта — вообще не жена. Что-то по типу поп-звезды из телевизора и надувной секс-куклы. — Я понимаю. — Не. Ладно, пизжу. Чарличка весьма роковая женщина. Не просто дырка и старлетка из телека. Но пустая. И ее пусто́ты хочется заполнить хуем. — Я понимаю. — Кончить внутрь нее без резинки. — Я понимаю… — Дать ей в ро— Из фотобудки раздается крик: «Я все слышу! Вы мне мешаете. Оплатите еще раз, фотки не получились». Саймон оплачивает. Уэйн закуривает вторую сигарету. Его откровенно мажет — скоро можно будет соскребать с асфальта. Луна сияет в небе: ее свет ярче любого света балаганных огней. Шарлотта с грустью взирает на чистые небеса, с невидимыми из-за светового загрязнения огнями звездами, и вспоминает, что луна представляет собой во многих культурах женское начало. Получается, и Чарли — такая красивая и одинокая луна, поднявшаяся над карнавалом. Люди веселы, но им плевать на луну, даже в луна-парке. Пока кто-то веселится на аттракционах, а обторченные школьники режут бомжей за шатрами, как в книгах Эллиса или Лаймона, Шарлотта стоит посреди океана людей, будто обмазанная воском, и не знает, куда идти. Наличие двух миньонов — одного доброго и послушного и одного злого и сильного — одиночество не заглушает. — Я на аттракционы, — говорит Чарли. Саймон неловко подает голос: «Э-э, давайте я займу очередь куда-то??» Шарлотта, конечно же, разрешает.

*

Они выстаивают очередь на «Смертельную петлю». У калитки, преграждающей путь к «сколопендре» с бесчисленными членениями вагончиков, стоит Шарлотта Эванс и оборачивается к своим спутникам: — Кто-то из вас пойдет кататься со мной? Уэйн отвечает: — Я под кайфом, мне лучше на земле. Не вывезу. — А-а я, п-пожалуй, сэкономлю д-деньги, — добавляет Саймон. — Ссычье. Ссыкунишки. В вас нет мужского. — А ты вообще телка. — Резонно, Уэйн. Иди проблюйся, трамадольный школяр. — Только между твоих ног. — Фе. Мальчишки сливаются, как последние позорные трусы. Но Чарли не разочарована. Мужскому полу вообще тяжело ее разочаровать — все этапы смирения уже давно преодолены, душу утешает только то, что вторая половина человечества, менструирующая, не сильно лучше, и все эти люди — идиоты и ничтожества, в отличие от нее, малышки Эванс… Неважно. Что-то она залетала в облаках прямо перед тем, как сесть в сколопендру вагонеток. Чарличку надежно фиксируют. Как в дурке — но это не рубашка для буйных пациентов. На людей опускаются защитные скобы. Рядом с Шарлоттой сидит какая-то пугливая худощавая девушка, которую Эванс любезно игнорирует. Уэйн и Саймон стоят за заборчиком, на обзорной площадке: первого отчетливого мажет, и он чуть ли не валится за ограждение; второй завороженно наблюдает за приготовлениями, за каждым движениям механизма и за каждым действием сотрудников аттракциона. — Запускаем. Жуткая сколопендра локомотива трогается с места и постепенно разгоняется на рельсах, набирая и набирая скоростные мили. Чарли прикусывает губу, прикрыв томные — в смоки айз — глаза. Соседка испуганно пищит и закрывает рот. Сколопендра бежит по железной дороге и взбирается в горку. Кто-то преждевременно начинает кричать. Лицо обдает свежим воздухом. Чарли расслабляет каждую мышцу тела, не открывая глаз. Статичное мгновение. Вагончики обрываются вниз. Сколопендра железнодорожного состава скользит по горкам так молниеносно и суетливо, будто настоящее насекомое. Все орут. Все кричат. Всё вокруг грохочет. Крики разных тональностей, от баса до фальцета, от детских визгов и женских писков до мужицкого рёва. Только Чарли молчит — и быстро-быстро дышит. Впадина. Дальше — кольцо. Шарлотта ненадолго приоткрывает глаза. Соседка шепчет: «Я, кажется, опи́салась…» Сколопендра продолжает свой путь и прогибается на кольце, цепляясь колесиками-лапками за рельсы. Выше. Выше. Чарли ощущает себя таким ребенком, все как в детстве. Они зависают на самой вышине кольца, когда …громко отлетает колесо. Переднего вагона. — Кажется, что-то не так, — звучит мужской голос спереди Чарли. И еще одно — тот же вагон. Однако, вагончики — эта гибкая сколопендра — резко, но спокойно едет вниз, чуть уходя влево, как будто подрезая невидимого конкурента. Никто не улетает в бездну. Поезд едет дальше. Ровная дорога как лужайка, этакий оазис спокойствия перед самым огромным кольцом. Раз, раз, раз — сколопендра толчками набирает скорость и взбирается по кольцу. Раздается визг стираемых друг о друга кусков металла. Люди кричат, опять кричат — и эти звуки смешиваются в противную какофонию, заглушающую тошнотворно-бодрую карнавальную музыку. Кто-то начинает плакать. Шарлотта смеется. Когда сколопендра спускается с кольца, то — не выдерживает и слетает с рельсов. Передний вагон ударяется о несущую конструкцию, и состав переворачивается, изгибаясь в немыслимых позах, как настоящее насекомое в свободном падении. Из неоткуда хлещет кровь — кого-то уже чем-то располовинило. Шум ветра настолько громкий, что заглушает крики и веселую музыку. Еле-еле доносится из-за спины обрывок одной-единственной фразой, сказанной ребенком родителю: «Мама, я не хочу умирать». У Чарли намокает между ног.

*

…естественно, состав разбивается, выражаясь жаргонно, в мясо. Человеческая плоть и металл железнодорожной сколопендры соединяются вместе, рухнув на землю с высоты ста футов. Это сломанная мясорубка с застрявшим фаршем. Некоторые люди умирают не сразу, и, заключенные защитными скобами, не могут выползти, даже попробовать — волоча сломанные и беспомощные ноги, работая одними полуживыми руками. Нет шанса. Шарлотту разрывает пополам поручнем спереди. Ноги остаются под аттракционным металлолом. Тело — от грудной клетки, самых нижних ребер, до головы — валяется рядом. И постепенно обрастает мясом. Чарли сохраняет сознание, но не чувствует себя ниже линии разрыва. Когда ее расчленяли, ее промежность была мокрая (в том самом смысле), и сейчас Эванс даже не может прикинуть, что у нее творится с ногами и между ног: будет неловко, если перед самым разрывом она обмочилась или еще чего похуже. К месту аварии бегут зеваки и сотрудники парка. Среди них оказывается Уэйн. Пацан спокойно подходит к Чарли, попивая содовую Dr. Pepper, и спрашивает: «Ну как, круто покаталась, храбрая сердцем?» Эванс отвечает: — Иди на хуй. Дай попить. Уэйн становится на корточки и вливает в рот Чарли немного газировки. Она проходит через весь организм и выливается с кровью из кишок: желудок еще не восстановился. «Перевод продукта», — фыркает Уэйн и встает на ноги. Шарлотта говорит, что ей нужно было всего лишь смочить горло. После такого экстрима сушняк — неизбежное последствие, как при обычном похмелье. — У тебя есть какие-нибудь штаны? — спрашивает Чарли. — А что? — Я теперь без нижней одежды типа. Скоро вырастут ноги и прочие сладенькие детали. Мне нужно прикрыться. — Пойду сопру что-то. Жди. …он сопрет максимально бабушкину юбку длиной до лодыжек, с узором в горошек — черно-белые polka dots. Люди оплакивают умерших родственников, друзей, знакомых и незнакомых людей… Кто-то вытаскивает из-под обломков размозженное тело ребенка, возраста примерно средней школы, и театрально кричит: «Ответь! Скажи что-нибудь! Ты живой, живой, восстань!! Хватит шутить! Я говорю — встань!» Чарли похуй. Она ест сахарную вату чуть в отдалении, в обществе обторченного Уэйна и дрожащего от ужаса Саймона, и молча наблюдает за чужим горем. Карнавал — это праздник. Всегда. Как в детстве. Только в детстве Чарли все же стояла в очереди, а не сидела в вагонетке, когда произошла тогдашняя авария — тоже проблемы с колесами и гидравликой, тоже около дюжины жертв… На вагонетке, из-под которой выползла Чарли, оставив гнить свою старую половину тела (вместе с трусишками!! да, она сейчас без трусов), виден след губной помады — прощальный поцелуй. Все любят аттракционы.