хрупкие создания

Тебе четырнадцать. Ты любишь и грязный, небрежно сыгранный гранж, и сладкоголосый, полный сахара, красителей (идентичных натуральным) и консервантов бойсбенд-поп. Твоя мама учительница. Твой папа — продажник, всегда на телефоне, и его ненавидят люди. В том числе люди в его семье. Однажды, копаясь на чердаке, ты находишь между «Пятницей-13» и «Клубом завтрак» неизвестную кассету с подписью «Чарлотта Еванс». Тогда родителей нет дома, и ты спокойно спускаешься вниз, к телевизору, и скармливаешь дар из пленки и пластика семейному видеомагнитофону. Подношение божеству Video Home System. Видак проглатывает жертву. На телевизоре появляются слова и цифры: «0 9 / 2 4 / 1 9 9 3 Шарл Еванс». Воспроизводится запись с пленки. С экрана, сквозь рябь и помехи, взирает очерченными готической дымкой серыми глазами девушка — нескладный худощавый подросток с длинными, до пояса, светло-каштановыми волосами. Девушка одета в кардиган на кружевной топ и юбку ниже колен. Ты завороженно наблюдаешь. Незнакомка сидит на застеленной клетчатым пледом кровати, и вокруг нее беспорядок: грязная посуда на столиках, стульях и тумбочках, засаленные плюшевые игрушки, мятые, полные мусора пакеты из фастфуда. Девушка выглядит смущенной и поглаживает свои бедра сквозь юбку, иногда перебирая ее складки. «Назови свои имя», — звучит мужской голос за кадром. «Шарлотта Эванс», — отвечает девушка. У нее необъяснимо грустный взгляд. «Ты скучаешь по маме?» — спрашивает голос. «Это имеет значение?» — отвечает вопросом на вопрос Чарли. «Что скажет твой папа о твоем поведении?» — «У тебя отстойные фетиши, чм…» — Чарли запинается, неспособная произнести оскорбление. Между ее ключиц висит красивый католический крест — распятие между двух гильотин. У нее так красиво выпирают ключицы. Тебе нравится. Тебя восхищает ее внешность. Она красива как Дева Мария. «Скажи, что ты снимаешься за деньги», — требует голос. «Я снимаюсь за оплаченную идею», — мягко улыбается Чарли. «Это эксперимент в первую очередь», — говорит она. Скорее всего, она лжет. Рваный монтаж. Новые кадры ручной съемки. Чарли держит в руке отбеливатель Clorox, столь похожий на канистру молока, и откручивает с него крышку. Бедная девушка кидает прощальный взгляд на камеру — настолько печальный, но красивый, будто глаза — пруд с карпами кои. Она такой олененок. Мама Бемби в обличье человека. Оператор молчит. Шарлотта прикладывается губами к горлу канистры и задирает голову. У тебя перехватывает дыхание. Отбеливатель льется по губам, подбородку, шее, льется на одежду и портит ее. Выглядит молочно. И навевает неприличные ассоциации. Тебе уже четырнадцать и ты знаешь, какие это ассоциации. Чарли начинает тошнить. Сперва в само горло канистры отбеливателя. Мерзость. Чарли начинает тошнить. Затем — на себя, на свою одежду и на пол. Это кровавая рвота с кусочками слизистых желудка. Как желе. Как вишня в вишневом пироге. Шарлотта беспомощно дрожит и ломается пополам, а ее рвет и рвет. Неизвестно, что это за мужчина в роли оператора, но он неприкрыто смакует беспомощность девушки. Ты испытываешь трепет. Это ощущается как муки святого. Ты испытываешь самый что ни на есть катарсис — и это видео тебе подобно виденью религиозного таинства. Видео обрывается. Монтажная склейка. Вся та же Чарли, уже в новой, чистой одежде, но такой же скромной, красивой и невинно-кружевной, ест хлопья — сухие завтраки из миски, полной химически белой жидкости. Рядом стоит вся та же канистра Clorox’а. Сцена снимается на загаженной тесной кухне. Хлопья выглядят размякшими, и из них вымываются красители. «Сегодня у нас хлопья с отбеливателем на завтрак. Так, Чарли?» — спрашивает голос за кадром. Чарли молча бросает недовольный взгляд, водя ложкой внутри чашки и гоняя хлопья по белесой поверхности. Конец предсказуем. Рвота. Кровавая рвота. Беспомощность. Дрожь. Девушка лежит на полу в луже собственной блевотины и дрожит. Тебя восхищает такого рода жертвенность. Это безумие происходящего. Проклятый эпизод. Оператор предлагает: «Передадим привет Чарльзу Рейнольдсу?» Чарли утирает рот, размазывая кровь по лицу, и переспрашивает глазами загнанной жертвы: «Кто это?» Тебе четырнадцать, и ты не читаешь газеты. Но твой отец разок за ужином вспоминал имя Чарльз Рейнольдс, пока беспардонно пересказывал криминальную сводку и портил матери с дочкой аппетит. Чарльз Рейнольдс — чернокожий серийный убийца, которого скоро будут судить. И что его имя забыло в странной видеозаписи на чердаке дома, где живешь ты, твоя мама и твой отец? «Он сейчас в бегах», — говорит неизвестный оператор. Шарлотту тошнит между коленок, и она ничего не отвечает. Неизвестный мужчина сует свою руку в кадр, держа пакет молока. Камера с трудом фокусируется в полумраке комнаты на неясные очертания сбоку коробки. Нечеткие отпечатанные принтером линии складываются в портрет девушки, а буквы — в подпись: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ Шарлотта Лавиния Эванс». Эта красивая девушка с глазами жертвы оказывается на всех молочных пакетах страны — и каждый ее ищет, как папарацци преследуют голливудских звезд. Шарлотта Эванс — твой кумир. И это ломает твой мозг. В ту же секунду, как видео обрывается. И ты остаешься наедине с собой и своим ментально изуродованным отражением в черном экране телевизора.

*

Хоуп Тейлор уже восемнадцать лет. Ее тело почти сформировано, и теперь она выглядит как симпатичная кукла — не самая красивое на свете фарфоровое создание, но миловидное. Есть куда стремиться, считает Хоуп Тейлор. Потому что ее идеал — это Шарлотта Эванс. И у Хоуп на ней немножечко помешательство — патологическая зацикленность. Сама по себе дерганая, как аптечный ковбой, и склонная к затупам, как барбитуратная голливудская дива, Хоуп плохо вписывается в общество, но травли получается избегать, и одноклассники даже считают ее милой и толковой девушкой, слегка ботанкой, себе на уме, но не боящейся хлебнуть дешевого пива с горла, что в восемнадцать, конечно, вполне себе сильная характеристика. У Хоуп все мысли вокруг Шарлотты Эванс. Неизвестная широкой публике красавица отметилась в региональных газетах как пропавшая без вести. Это было в газетах трех штатов, разные городские и федеральные издания, в общей сумме статей о пропаже было семь. После чего научное исследование заходит на территорию противоречий — есть две точки зрения и два типа статей. Первый тип: останки Шарлотты Эванс нашли в чемодане у поймы реки N. Головы не было, лишь осколок черепа, но генетический код разрубленных конечностей, выпотрошенных органов, разбитых ребер — говорит, что это пропавшая Чарли. Отец подтвердил на опознании, что, да, эти чудесные ножки принадлежат его покойной дочери. Так печально и поэтично! Отрубленные ножки так и остались в грязных, протертых до состояния армейских портянок и окровавленных носочках… Но это не единственная точка зрения. Второй тип статей: Шарлотту Эванс нашли в подвале серийного убийцы Чарльза Рейнольдса. Тот пытал Чарли как последний ублюдок из гестапо, но таким магическим образом, что не осталось ни единого следа насилия: судмедэксперты в смятении. Пытки невозможно доказать. Это было только на словах. Про пытки говорит сама Шарлотта Эванс, еще более энергично утверждает Рейнольдс, находящийся в психомоторном возбуждении как от психостимуляторов (но экспертиза покажет, что его кровь чиста). Однако, следов нет. И к шести эпизодам убийства к Рейнольдсу подвязывают всего лишь киднеппинг. И это были материалы про одну и ту же Чарли. Хоуп пришлось покопаться в архивах своего городка, в архивах административного центра округа, столько макулатуры: рецепты для домохозяек, новости автокатастроф, истерики по поводу компьютеров, антидепрессантов и агрессивных подростков… Рецепт блинчиков со сметаной соседствует рядом с кадрами сдавленных вместе людей и машин — и под ними сидит, затаившись, реклама местных автомоек и строительных компаний. В некоторых статьях региональных газет есть фотографии запуганной юной Чарли. Ее глаза заплаканы, но тело безупречно. Ее лицо испугано, но ее страх прекрасен. (Шарлотту только вывели из подвала после задержания Рейнольдса — и, справедливости ради, на ее руках есть еле видимые следы от наручников). Ее лицо безразлично, и ее скука прекрасна. (Заседание суда никак не будоражит Шарлотту, и ее взгляд выражает стервозную апатию). Ее лицо разломано, и кусок черепа, брошенный среди отрубленных конечностей в чемодане, как никогда прекрасен. (Это в статье, где Шарлотту Эванс нашли по частям в чемодане реки, в другом штате). После суда Шарлотта Эванс раз и навсегда пропадает из инфополя. Становится неуловимым призраком. Если вспомнить Бодрийяра — войны в Персидском заливе не было, как известно, — то такой сущности, как Шарлотты Эванс, могло не быть, и ее смерть, и ее спасение — лишь фантом печатных строк, огромная опечатка вселенного масштаба, отразившаяся на семи региональных изданиях. От этого мурашки по коже. Но Хоуп Тейлор верит, что Шарлотта Эванс реальна. Ее томный смоки айз на судебном заседании невозможно забыть. Пропитая водкой сучкой, восставшая из кровавого тумана насилия над собой и мужской жестокости. Когда в детстве папа бил малышку Хоуп, то она тоже мечтала о такой суперспособности. Как хорошо, что сейчас, после одного тычка ножницами под ребро, папочка завязал с таким. Хоуп тогда было четырнадцать. Их семья теперь идеальна. Каждая из нечетких черно-белых фотографий висит на стене Хоуп. Между плакатами бойсбендов и панк-групп; неподалеку от постера к неизвестному фильму — малобюджетному европейскому триллеру, где женская рука пронзает чужие лица; чуть выше детского рисунка играющих котят, глупеньких существ с разного размера зрачками. И когда папа заходит в комнату и видит семь ликов Шарлотты Эванс в разных облачениях и настроениях, то вздрагивает. Что такое, папочка? Ретушированный осколок черепа его больше всего нервирует. Что такое, папочка? Хоуп пересматривает кассету с пыткой Чарли каждые выходные, как любимый фильм, и даже пишет дословную новеллизацию (или же сценарий?) этого видео. Этого мало. Нужно добавить немножечко лжи. — Папа, мне нужно поехать в Спруслейр по школьному проекту, — говорит Хоуп отцу. Спруслейр — это родина Чарли. Вездесущая хвоя, тоска, мертвые олени. Богатый клетчаткой лишайник и вкусные чипсы из минимаркета на заправке. Это так красиво. Готика с гамбургерами. Из американского дайнера, конечно, — не из сетевых ресторанов фастфуда. — Конечно, я отвезу тебя, дочка. Но где это? Через два штата по соседству. — Это далеко… у школы нет варианта поближе. Нет. Нет. Не существует. Мама накрывает стол (вновь жареный SPAM с лапшой, отрава), и ее тонкие руки испещряют еле видимые белесые линии. Отец закуривает на кухне крепкие сигареты с индейцем на упаковке и стряхивает пепел в разорванную банку из-под колы. — Хорошо, Хоуп. Мне кажется, это нас освежит. Давненько мы не выезжали за пределы нашего двора, знаете ли. Отец не знает, откуда Шарлотта Эванс, и, вспомнив свои ошибки прошлого (в частности забытый подарок на день рождения дочери), соглашается. Папа, откуда у тебя кассета с пытками Шарлотты Эванс? Каждые выходные они собираются втроем перед видаком и смотрят какой-нибудь фильм. Это объединяет. Ответственная за кино почти всегда мать семейства — синефил, киноман. Мама, как и миллион других самовлюбленных девочек-подростков, мечтала стать актрисой, но отучилась на юриста и устроилась домохозяйкой. Ее сцена ограничивается кухней. Любимый фильм мамы — это «Восставший из ада». Любимая сцена в истории кино — душ под лезвием ножа в «Психо». Хоуп Тейлор вспоминает это, когда принимает душ. Вода струится по плечам и объемным грудям. Блондинистые волосы прилипают к спине, до самых лопаток. Между ног засорившийся слив — надо будет сказать отцу. Это такое уязвимое положение. Шум воды заглушает любые звуки извне, и подобно сцене из «Психо», любой маньяк может зайти и порезать Хоуп, как Шарлотту Эванс… И на следующий день Хоуп Тейлор будет на всех газетных полосах: фото «до», смазливая девочка-подросток, и фото «после», куски тела в чемодане. К сожалению, это лишь жалкое подобие — косплей — на Шарлотту Эванс. Кому Мерилин Монро, а Хоуп Тейлор подавай Шарлотту Эванс. Не то чтобы она такая большая фанючка и круглыми днями думает только о Чарли, но, можно сказать, эта девушка стала кумиром для Хоуп — и отдельным интересом. Настоящим хобби. Если в университетах есть кафедры гитлероведения, то почему бы Тейлор не заняться чарливедением? Белый шум душевной лейки заглушает окружающий мир, и Хоуп блаженно улыбается.

*

Вишневая кола, красная губная помада, юбка выше колен — Чарли живет как героиня с зарисовок во французских глянцевых журналах, беспечный гламур и глупые глупости. Шарлотта гуляет по местному моллу — тому самому, где полгода назад произошла неприятность со сталкером, — ах, как обидно, что не получилось найти этого выродка и ему отомстить… — и любуется витринами. Из ресторана итальянской кухни доносится дразнящий запах пиццы. Вокруг снуют люди. Чарли на ходу отпивает газировку без сахара. Провинциальные бутики навевают тоску у Чарли, и никаких эмоций эти индуско-китайские тряпки не вызывают, кроме раздражения. В магазине типажа «Все для дома» примечательным оказывается светильник в виде спящего кролика — надо будет попросить отца купить. В книжном Чарли полистывает пару журналов по психологии, пока ее не одергивает консультант — «здесь вам не библиотека! хочется читать — плати». Из какого-то праздного, мещанского интереса Шарлотту тянет к журналам про психологию и кино. Почему-то две эти страты человеческого общества влекут ее. Наверно, это можно объяснить просто: психология — это самопознание для дилетантов, а Чарли любит себя и любит познавать бездонные, более глубокие, чем внутренности ее тела, недра личности; влечение к кино, скорее всего, произрастает из собственной самовлюбленности, склонности срезать как серпом урожаи внимания — в психологии к этому подвязаны термины «нарциссизм», «демонстративное (истероидное) поведение», а в кино этот типаж называется «роковая женщина из нуара». В любом случае, отец хвалит Чарли за то, что у нее остались какие-то ошметки детской любознательности и стремление к познанию окружающего мира, а не только внутреннего. Стерпев хамство кассира, юная Эванс перемещается в дальний угол магазина, проходит мимо англо-американской классики, современных вычурных книг, каждая более высоколобая, чем другая, и путь кончается возле отдела любви и романтики. Очень много романов про сексапильных вампиров. На выходе Чарли встречает местного чудака — пухлого парня возраста двадцати лет, одетого в засаленные джинсы и полосатых свитер. Этот пахнущий потом и фастфудом юноша держит знак привлечения в виде плаката «21 и одинокий белый мужчина… ищет милую 18-21 ОДИНОКУЮ компаньоншу…» — и дальше по тексту, бла-бла, еще нарисован какой-то персонаж из детских воскресных мультсериалов. Этот неловкий парень иногда забавляет Чарли: он всегда слоняется по торговому центру и пытается с кем-то заообщаться. И вот он подходит к Чарли. — Чарли, привет, как дела? — Привет, да вот, гуляю, проветриваюсь. Свежий воздух полезен для кожи лица. — Шарлотта с нарочитым пренебрежением осматривает знак. — Девку себе ищешь? — Да, хотелось бы найти компаньона по жизни… — кивает этот толстый юноша, и от небольшого кивка оба подбородка подпрыгивают, как в канкане. Шарлотта открыто морщится. Ей не нравятся толстые люди, да. — И ты хочешь со мной замутить? — спрашивает она, скрестив руки на груди. — Извини, Шарлотта, но нет, — мягко отвечает пацан. — Я знаю о тебе… вещи. Мне не нужен такой компаньон по жизни. — В смысле. — Ну… ты типа грязная… дурная девка, как говорит моя мамочка. И ты не девственница. — Я физиологически девственница. У меня есть плева. — Я твою пипи лично не видел, — заметно смущается мальчишка, — но люди говорят, что ты ш-слово. — Это ложь. Я невинна. — Я уважаю женское право на мнение… но мне не нужна лотерея… и твой характер, ну… — Пиздец. Я красивая. И молодая. Но ты не хочешь со мной знакомиться, потому что я типа стерва и якобы давалка? Ты серьезно? — оскаливается Чарли. Она не может осознать, что такое чмо мужеского пола, похожее на Саймона, не вожделеет ее внимания, ее тела, ее образа. Это оскорбительно. Она типа не подходит под стандарты этого «два из десяти» пацана, жирного увальня с явными тормознутыми аутичными наклонностями? — Красота — это хорошо, но ты не… — он колеблется. — Ты не то чтобы имеешь потенциал жены, так сказать… хранительницы очага… — Сгинь, урод. Его глаза излучают детскую грусть. Сжав губы, он складывает свой «знак привлечения», то самое объявление от белого двадцатиоднолетнего парня, и говорит: — Я веду себя как нормальный человек, а ты грубишь. Это плохо. Поэтому ты не подходишь. Мне нужна добрая, нежная девушка. — Ты жирный выродок и считаешь себя нормальным человеком. Сто процентов, ты аутичное чмо. — Я высокофункциональный аутист. — Вот. Я нормальная. А ты… — Ты правда считаешь нормальной девушку, которая дает другим мужчинам резать себя за деньги? — спрашивает аутичный мальчик, еле сдерживая дрожь в губах. Шарлотта впадает в ступор. Ее взгляд тускнеет. Ритм сердца резко падает, потухает, как мелодия из музыкальной шкатулки с балериной. — Уйди, пожалуйста, — шепчет Чарли. Пацан нервозно кивает и уходит в ближайшую пиццерию, чтобы сидеть там со знаком внимания, не делая ни единого заказа и ожидая ту самую. Шарлотта на негнущихся ногах доходит до женского туалета, заходит в кабинку, громко скрипнув дверью, и — на колени — из желудка льется рвота, орошая желто-серый фаянс унитаза. Наверно, так и делают нормальные люди, когда их «срезают», разоблачая хрупкую личину силы и красоты. Ебучий аутист. Давайте — для психического благополучия Чарли — забудем этот неловкий случай. Это все неправда. Точнее, то, что правда, это правда, а другое — наглая ложь. Чарли невинна, как монашка. Представьте: можно раздвинуть ее влажные половые губы, проскользнуть пальцем внутрь влагалища и нащупать неровную, похожую на рваную пленку девственную плеву. Даже если ее случайно порвать, она восстановится, повторяя свои черты и изъяны до хирургической точности. И эту плеву — ни разу не раздирал ничей чужой половой или неполовой орган, даже пальцы, даже языки. Шарлотта не продает свою пизду. Мысль о том, чтобы поступить настолько плохо со своим телом, вызывает у нее отвращение. Это не нормально. Она ненормальная. Вдох-выдох. Да. Она не соответствует общепринятой норме, потому что лучше ее. Лучше, как монашка лучше клубной шлюхи. Лучше, как бессмертный агнец лучше растерзанного козленка или забитого на шубу кролика. Продолжать можно бесконечно. Другие люди умирают от одной тычинки ножа — Чарли может восстать из кровавого тумана своего тела, даже от одной головы, даже, возможно, от одного лишь уха или зуба. Единственная и неповторимая. Кофе с воздушными сливками и сладкими топпингами успокаивает Чарли. Дорогое удовольствие, но взрыв дофамина позволяет пережить любой тяжести психологическую травму. Видимо, это и есть регенерация души. Среди бесчисленных полок супермаркета — якорного магазина этого молла — Шарлотта встречает кое-что забавное. Уэйн возле отдела с энергетиками. — Очередная нежданная встреча, — оскаливается малышка Эванс. Уэйн озирается, бросает взгляд — ореховые глаза поверх затонированных линз солнцезащитных очков — и говорит, удерживая в руках пять банок энергетиков: — Ты любишь бездельно слоняться по рандомным местам, как бездомный. Найти работу не вариант? — Ты сам безработный. — Это лживое впечатление. Я постоянно кручусь. Конечно, он выпендривается, как всегда, и его черная футболка с кошачьими глазами на сосках лишь подчеркивает уморительность его обезьяньих понтов, но Уэйн — лживый мальчишка — всегда хочет Чарли. Его член натренирован на точеное личико Чарлички, как собака Павлова. И, в конце концов, Уэйн — не жирный пацан-аутист, а вполне себе привлекательный, подтянутый (и потрепанный препаратами) юноша, с явными антисоциальными наклонностями и претензией на темную триаду. Женщинам нравятся мужчины с темной триадой, и Шарлотта, сама носительница темной триады и темного треугольника кружевных трусиков, ценит это: ее отражение в зеркале противоположного пола, ее начало в мужском начале и на мужском конце (который должен стоять). — М-м, ты тако-ой добытчик, — жеманничает Чарли. — Естественно. Покупаю энергетики на честно заработанные деньги. Шарлотта сверлит его взглядом, пытаясь достать до самого мяса чувственности и нежных соплей, и спрашивает: — Да-а, я, как образцовая хранительница очага, могу распознать настоящего охотника на мамонтов… — Эванс, не гони, какая ты «хранительница очага»? Ты красивая, буквально модель, манекенщица, но твои хозяйственные навыки… — Уэйн неловко обнажает зубы в отвращении, видимо, вспомнив что-то. — Я же знаю, что происходит у тебя в комнате… и еще ты гурошлюха. — То есть я неполноценная женщина. — Почему? Сиськи есть, пизда есть. — Уэйн издевательски смеется и чуть не роняет энергетики, но вовремя ловит один из них. — Ла-адно, это я так, провоцирую. Я понял. Это ваше типичное бабское «любил бы ты меня червем». Мы не встречаемся, но я скажу так, ты красивая и с характером как у заводного апельсина, соска, в общем. Панкуха в викторианских кружевах. Но, понимаешь, малышка, роковая женщина — та самая, на которую вы, писюхи малолетние, надрачиваете — несовместима с типажом американской домохозяйки на валиуме из рекламы пятидесятых. Какой проникновенный и язвительный спич, но он успокаивает Чарли. Она роковая женщина. Вот и все. Какое еще хранение очага? Ее судьба, ее фатум, — быть темной стихией в сюжете кино… — Забавно. Моя мама была буквально американской домохозяйкой на валиуме из рекламы пылесосов. — А почему пылесосов? — Я думаю, вы, мальчишки с дырявыми мозгами, любите любые слова, связанные с понятием «сосать». — Я не сую свой член в пылесосы. — Умничка! Это должно звучать провокационно, но он никак не реагирует на остроту. Они вместе идут на кассу. Уэйн оплачивает энергетики (между делом засунув два куда-то в сумку или за пазуху). На выходе Чарли спрашивает: — Ты чем сейчас будешь заниматься? — Пойду в ближайшую фастфуд-харчевню, мне кенту надо две банки отдать, ему на работе разогнаться нужно. — У тебя есть работающие друзья? Я думала, вы все бездельники. — Я бы тоже хотел, чтобы мы все были бездельниками, но мы не держим акции Уолл-стрит, чтобы халявить. — Я с тобой. — Ну. Допустим. Они выходят на задний двор молла и подходят к запасному выходу, через который загружают продукцию — полуфабрикаты, свежие овощи, смеси соусов — в бургерную «Толстый Джо». Очевидно, это место еще курилка. В ней они и встречают товарища Уэйна — длинноволосого шатена в фартуке и зеленой форме, буквально Шэгги из «Скуби-Ду». Он курит и характерно чешется с одним и тем же интервалом. В глаза ему Шарлотта не смотрит, как и на засаленные волосы. — Пришел? — спрашивает друг. — Да. Держи. Уэйн кидает две банки, и его друг заторможенно ловит одну, а другая падает на бетон, разбивается и пшикает газировкой через щель. — Спасибо, — говорит друг. — Извини, — без зазрения совести извиняется Уэйн. Неизвестный друг бросает сигарету, открывает банку и делает два огромных глотка, аж кадык скачет. Чарли морщится. Ну и лошадь этот патлатый. — А это кто? — спрашивает он, кивнув на Шарлотту. — Шарлотта Эванс. — А, она. Привет, Чарли. — Ну, привет, — вздыхает Эванс. — Вы типа… вместе? Они переглядываются. Чарли закатывает глаза. Уэйн сплевывает на бетон и говорит: все сложно. Эванс добавляет: — Это отребье не мой парень. Вы оба вообще не моей лиги, мальчики. — Монял, — отвечает друг. — Я Джерри. Как мышонок из мультфильма. Кажется, Уэйн стискивает кулаки. Но не произносит ни слова.

*

Сначала Хоуп Тейлор слоняется по городу: дайнеры, мотели, автозаправочные станции. Затем ее ноги приводят к дому, где живет Шарлотта Эванс — да, Хоуп настолько подняла документацию, — но в нем никого не оказывается в середине дня. Видимо, отец на работе, а Чарли Эванс… чем же может заниматься Чарли Эванс? Хоуп Тейлор уговаривает отца прогуляться по единственному торговому центру городка. От тоски — и слабой надежды, что такая бездельница, как Чарли, может оказаться там. Догадка оказывается верна. Шарлотта — это диктатор формы, и ее взгляд, подобно героям «Американского психопата», всегда потрошит чужие шмотки и чужой внешний вид на составляющие, страшнее любого стилиста и пластического хирурга одновременно. Хоуп Тейлор это не знает, но смутно догадывается, поэтому стоит оговорить ее внешний вид — ее воплощение, в котором она собирается встретить своего идола. Это имитация Шарлотты Эванс: серый кардинан, застегнутый на одну пуговицу, обтягивает формы поверх розового кружева топа, и светло-шоколадного оттенка плиссированная юбка идет лишь до середины бедер, не пряча их соблазнительные объемы. На ножки надеты обычные туфельки мэри джейн поверх белых носочков. Может, с моськой Хоуп Тейлор не особо повезло — асимметрия лица и скучные черты, если верить собственной дисморфофобии, — но тело… как говорят похотливые старшеклассники, такое тело — горячее, чем сожжение салемских ведьм. Или они так не говорят… как минимум, фразу «жопа зачет» Тейлор слышала, да. Стиль Чарли — это такой victim coquette… шик пропавшей без вести любимицы города, шарм Лоры Палмер. Ах, как это аморально и одновременно красиво звучит! К счастью, судьба благосклонна чаяниям Хоуп Тейлор. Она видит живую Шарлотту Эванс возле прилавка бургерной «Толстый Джо». И рядом с ней стоят двое юношей: один длинноволосый шатен, в форме и фартуке, другой — бритый под базз кат, в солнцезащитных очках и шмотках фаната ню-метала. Хоуп Тейлор говорит отцу, что ей нужно отойти, и, как завороженная, направляется навстречу судьбе — в фастфуд-ресторан «Толстый Джо», место X. Чарли пьет молочный коктейль и смеется с чего-то. Двери закусочной раздвигаются, и в нее входит Хоуп Тейлор. Шарлотта Эванс не обращает на это внимание. Бритый парень говорит что-то, и Чарли морщится. Мальчишка выглядит раздосадованным. Шатен отчетливо произносит: «Мне пора на смену», — и уходит, на ходу расчесывая оголенное предплечье. Оно все в кровавых пятнах от постоянного чесания. Дерматоз? — З-здравствуй, Чарли. — Хоуп Тейлор замирает, трясясь и заходясь в тахикардии. Между ними — расстояние вытянутой руки. — М, приветик, — говорит Эванс и томно прикрывает свои глаза, украшенные голубой наледью теней. — Знакомы? — Нет. Но я твоя фанатка. Я очень хочу поговорить с тобой. Бритый пацан присвисывает и говорит: «О-о как». Шарлотта расцветает: — Это так мило! — и лезет обниматься. — Малышечка… ты не шутишь? — Н-нет, я твоя фанатка, правда, — усердно кивает Хоуп, чуть ли не теряя сознание от касаний Чарли. — Отлично! Давай тогда посидим тут и поболтаем о моей жизни. Хоуп робко спрашивает: «А этот мальчик — кто?» Шарлотта и незнакомый юноша переглядываются. Он выглядит недовольным. Она выглядит умеренно раздраженной и умеренно безразличной — удивительное сочетание в единой стервозной эмоции, которую можно показать только с большими ресницами и тенями на глазах. — Это просто Уэйн. Он любит тусовки, таблетки, огнестрельное оружие и всякое такое. Мой… друг. Защитник. — Уэйн, вы очень красиво выглядите! Вам идет короткая стрижка. — Спасибо, — холодно отвечает Уэйн. — Мне остаться? Чарли выдерживает паузу и говорит: — Почему бы и нет, Уэйн? Кстати, — она поворачивается к Хоуп, — это очень лживый мальчишка, и никто не знает его настоящего имени. Уэйн — это условный псевдоним, ну, знаешь, как назвать собаку собакой, или «ину», если по-японски, или еще на каком языке. Но собака остается собакой, верно? — Как говорил Шекспир: как розу не назови… — Да-да, это верно, ты ухватила суть, но Уэйн и розы — это такие разные вещи… кстати, как тебя зовут? — Хоуп Тейлор! — Красивое имя. «Надежда»… Уэйн закатывает глаза, но ничего не говорит. Хоуп разглядывает огромную спортивную сумку, перекинутую через его плечо. У него вообще широкие плечи. Мужественно выглядит, хорошая, как говорят мальчишки, рама… Они собираются за столом бургерной. Хоуп занимает место напротив Шарлотты, и сбоку от нее сидит, небрежно развалившись и отбросив сумку, Уэйн. Чарли заказывает кофе, Хоуп — сладкий десерт и молочный коктейль, а Уэйн берет острый бургер. За все платит Тейлор — она угощает. Так сказала Чарли. Это не классический американский дайнер, как у придорожье, с официантками, постоянно обновляемым кофе, вишневыми пирогами и маньяками по углам. За окном заведения — эскалаторы, люди-манекены, искусственная растительность. Атмосфера между американской мечтой и моделируемой компьютером реальностью. Внутри «Толстый Джо» выглядит живее: на коричневых диванах потрескалась кожа, столы грязные, с щербатыми краями. На плитке виднеется раздавленный таракан. Жизнь бьет ключом. Они ленно разговаривают о всякой ерунде и мало примечательных деталях жизни Шарлотты, обходя самый сок и самое — буквально — мясо. Уэйн быстро уничтожает своим ртом бургер и меланхолично наблюдает за беседой, иногда вбрасывая неколкие остроты, без перчинки. Хоуп все впитывает, как губка, но ей мало, ей хочется знать, ей хочется раскрыть загадку. — Извини, Чарли, — подает голос Хоуп. — Но ты можешь рассказать про случай с Чарльзом Рейнольдсом. Шарлотта замолкает и впадает в ступор. Уэйн приподнимается. — Еще один Чарли? — смеется он. — Я читала две статьи… — говорит Хоуп. — Точнее, статей было много, но они делились на два типа. В одной категории писали, что тебя спасли из подвала Чарльза Рейнольдса после недели заключения. В другой… Это выглядит странно: Чарли не подает никаких признаков жизни, в то время как Уэйн оживляется и, очевидно, заинтересован в беседе. — …в другой категории статей описывалось, что твое расчлененное тело нашли в чемодане возле реки и тебя опознал отец, — заканчивает Тейлор. — Я не могу понять, почему так. Для меня это настоящие «Секретные материалы». Ее идол молчит. Зато голос подает Уэйн: — Она регенерирует. Хоуп Тейлор переспрашивает: что? — Она регенерирует. Скорее всего, этот Рейнольдс расчленил Чарлу и расфасовал ее тело по чемодану, но оставил какой-то кусок дома. И Чарли выросла из него обратно. В подвале или где там. Нашли ее тело в другом штате? — Да… — Ну, вот и причина. Видимо, штаты работали разгласовано. В одном нашли труп, вызвали папашу и закрыли дело. В другом нашли живую Чарли. Вот и все. — Но… — Хоуп хочет сказать, что это невозможно, но, вспоминая то самое видео с отбеливателем, понимает, что этот ответ всегда висел в воздухе. — Был ли Чарльз Рейнольдс? — Был, — внезапно произносит Чарли. — Его недавно казнили на электрическом стуле. Помимо меня, у него было еще шесть трупов или около того. Тупой нигер. — Он был черный? — спрашивает Уэйн. — Да. — Забавно! и он жил здесь? — Да. Уэйн смеется: «Ну, учитывая, что здесь девяноста шесть процентов населения, чернокожий маньяк — это реальная редкость… обычно маньячат белые выродки, вроде меня. А здесь, наконец, расовая репрезентация». — Заткнись. — Чарли нависает лицом над пустой чашкой кофе и говорит: — Не люблю это вспоминать. Я тогда была маленькая. Мне было шестнадцать. — Шестнадцать — это не маленькая. — Заткнись, лживый мальчишка. Хоуп Тейлор ощущает неловкость ситуации. — Зачем ты это вспомнила? — огрызается Чарли. — Меня это беспокоило последние несколько лет, Чарли. Я боготворю тебя, но не могла отказать себе в удовольствии раскрыть эту мисте— — Меня бесит этот высокопарный литературный слог. Даже брехню Уэйна приятнее слушать. Это грубо. Хоуп замолкает, чувствуя слезы в уголках глаз. — Он тебя насиловал, что ли? — хихикает Уэйн. — Нет. Он меня пытал. И сходил от этого с ума. Ты доволен? — Ты уже тогда торговала мясом? — Ты еблан? Я тогда переходила из католической школы в старшие классы. Для меня всё было табу. Хоуп робко подает голос: — Это правда, что тебя печатали на коробках молока? как пропавшую без вести? Чарли подпирает лоб рукой, облокотившись об стол, и с раздражением отвечает: — Да, и что? я прославилась на всю страну. Мои сладкие шестнадцать! вершина славы. Я была как Мадонна или Бритни Спирс. — Молоко? — Уэйн выглядит растерянным. — Я храню один такой пакет у себя дома в коллекции, — говорит Хоуп. — Его было трудно достать. Уэйн барабанит пальцами по столу, нервозно крутя головой, и признается: «Я, кажется, тоже видел эти пакеты. Тогда». — То есть мы были заочно знакомы четыре года назад, — говорит Эванс. — Мило. Там в моих характеристиках не был написан размер моих сисек, как ты любишь? Они с того времени и не выросли. А может, после роста была написана глубина моего влагалища? Ты это читал, Уэйн? запомнил? насколько глубока эта кроличья нора, м? — Э-э, Чарли, притормози. Что ты за язва. Прости… за что-то. Это на деле стремная ситуация. Без похабщины. — Вы все одержимые еблей мудаки. — Да, и? — У тебя нет эмпатии. — Но мне жутко от того, что тебя печатали по чертовым пакетам молока и держали в подвале, как лабораторную крысу. Это пиздец. Я реально никому такого не желаю и сочувствую тебе. — Уэйн, ты не испытываешь ничего к моему внутреннему миру, ты хочешь только разорвать мою целку в лохмотья и похвастаться всем, какой ты трахарь. — Вот какого ты обо мне мнения. Эванс, если что, ты тоже не особо заинтересована в изучении моих душевных внутренностей. Только, в отличие от тебя, я не имитирую богатый внутренний мир. Я ебучее белое отребье, аптечный ковбой, понторез и хлыщ. Но и у меня есть переживания, которые я не оглашаю. — Вы, мужики, постоянно жалуетесь, что никто не интересуется вашими переживаниями, но каждый второй членоносец ноет и жалуется мне на своих мамочек, папочек и не дающих писичек. — Ты ебучая дрянь и шлюха. Твои комплексы по поводу твоей несостоятельности как женщины справедливы. У тебя даже месяков нет и ты родить не можешь. Ты унтерменш женского пола, понимаешь? — ИДИ НА ХУЙ. Шарлотта вскакивает из-за стола, неприкрыто рыдая, и орет, привлекая внимание всех посетителей этой фастфуд-рыгальни: — Ты! сдохни от передоза! ничтожный лжец! Уэйн встает следом, но пока не отвечает на истерики Чарли. — А ты! — Шарлотта показывает трясущимся пальцем на Хоуп. — Ебучая копирка… ты уродлива, слишком уродлива, чтобы быть подобной мне, и ты жирная, просто жирная корова, у тебя большие сиськи и большая жопа, это ур… — Шарлотта замолкает и закрывает лицо, начиная еще сильнее рыдать. — Я даже специально не буду поднимать на тебя руку, — говорит Уэйн. — Ты самостоятельно позоришь себя лучше любых желтушных изданий. Руки Чарли измазаны в слезах, слюнях и слизи из носа. Из подсобки выходит товарищ Уэйна и, еле стоя на ногах, с недоумением наблюдает за сценой. — То, что ты делаешь, — с напором говорит Уэйн, — называется «социальный суицид». — Иди на хуй! — орет в ответ Чарли и убегает из заведения. Уэйн провожает ее взглядом и садится за грязный белый столик, рядом со своей смятой упаковкой из-под бургера. Хоуп сгорает от стыда, тише воды, ниже травы. Только в ушах звенит и сердце колотится как бешеное. — «Ты уродина, у тебя большая жопа и большие сиськи», — усмехается Уэйн. — Вот че удумала, да? Когда огромная жопа и сочные сиськи были недостатками? Что за анормальное представление о жизни… — Ты ее несостоявшийся парень? — спрашивает Хоуп. Мальчишка выглядит растерянным. Он снимает очки с лица, открывая свои ореховые, нарочито грустные глаза, и произносит: — А что, так очевидно? я выгляжу как влюбленный дурачок? — У вас странные отношения. Больные. — Чарли — дива. И драма квин. — Вы совсем не пара, да? — Я сегодня оказался в чем-то вроде френдзоны. Видимо, придется кидать палки дальше на стороне. Хоуп Тейлор тупит взгляд и спрашивает: «Давай погуляем… пока Чарли злится и не хочет видеть нас». Уэйн улыбается. Давай.

*

Каждый, кто общается с Уэйном, улавливает его ауру главного злодея школьной курилки. Эту юношескую озлобленность, которую легко спутать с чем-то незначительным, нелепым, — с обычным юношеским неврозом. Но глупо надеяться на то, что такой позер способен лишь на пустые слова и разглагольствования. Хоуп Тейлор это чувствует. И ее это влечет: Уэйн излучает ту же энергетику, что и тот мучитель Шарлотты Эванс на видео с отбеливателем. Такой образ гниды, наложенный на приятное неформальное личико, бьет наповал. Наверно, Уэйн регулярно потрахивает фанаток и подружек Чарли, а та их сливает ему будь здоров. Но Хоуп надеется, что это не так и она исключительное блюдо в рационе темного лорда торговых центров и аптек. Они целуются в примерочной Hot Topic. Уэйн бесстыдно трогает Тейлор за ее задницу, залезает под юбку и глупо дергает резинку трусов так, чтобы она шлепалась об кожу — ай! Дурак. Дурачье. Хоуп тает от французских поцелуев. — Ты где живешь? — спрашивает Хоуп. — В мотеле. — Но почему? — Я не местный. Я с севера Новой Англии. — А твои родители не переживают? — Родители? Беседа неловко обрывается. Они покидают торговый центр, оставив за собой бесчисленные безголовые манекены, следы губной помады на пластиковых грудях и бесполых промежностях, пустые банки колы возле мусорок. Это такие глупости. Уэйн ворует колу для нее. Его друг подкидывает им пару бесплатных бургеров и десертов. Уэйн и его товарищ Джерри ненадолго отходят в туалет и выходят из него бодрее, чем раньше. Мальчиков так приободряет совместное мочеиспускание в писсуары? — Я могу ненадолго зайти к тебе в мотель, — говорит Хоуп. — Но… это первый мой… поход в мотель. — Мне интересно, ты запала на меня потому, что я такой крутой, или потому, что хочешь доесть за своим кумиром Чарличкой? — спрашивает Уэйн. Хоуп Тейлор не может дать ответа. Мальчишка говорит: «Мне не то чтобы интересно и вообще не обидно. В отличие от некоторых королев драмы». Они направляются к такси. — У тебя нет своей машины? — спрашивает Хоуп. — У меня проблемы с трезвостью. Мне лучше не водить. Но у меня есть такой же, как я, друг, и он вполне себе водит… только за ним лучше не повторять, он все же опытный ездок «под муху». Их везет в мотель какой-то мексиканец на старом фордике. Хоуп тревожно шепчет: «У… у тебя есть пр… ну, защита, наверно…» Уэйн оскаливается и хлопает по сумке: «В ней есть всё что можно и нельзя. Но это не для таких невинных малышек, как ты». Свободной рукой он лапает Хоуп за жопу, залезая под юбку. Таксист кидает взгляд в зеркало заднего вида и с усмешкой говорит, мол, Дерек, взялся за старое? Кажется, они знакомы. Уэйн показывает средний палец. Хоуп краснеет. В обшарпанном нищем мотеле… атмосфера белого отребья, дешевых фильмов ужасов, один из уделов трейлер-парк принцессы. Пахнет куревом и дешевыми духами, где-то за стенками умирают пожилые люди и спиваются молодые. Место, где человеческая жизнь стоит не дороже одной ночи в бедно обставленной комнате. Но оформлен мотель мило — бело-розовые цвета, потускневшие завитушки и вырезанные из дерева либо нарисованные ангелочки, агнцы, иные детские библейские образы. Это так напоминает о Чарли… Абсурдно, но Уэйн оказывается нежным любовником. Ласковым и заботливым. Это дряная постель в мотеле, с тонким, дешевым одеялом и полупустыми подушками, но Хоуп тает под касаниями Уэйна. На теле девушки остается отметины его острых, тонких зубов — шакальи укусы, либо, может, лисьи. Это продолжается столько, что Хоуп теряет счет времени (впрочем, она могла поплыть и спустя пятнадцать минут ласк, учитывая ее неопытность и беззащитность). Закинув ноги Тейлор на плечи, Уэйн вдавливает ее тазом в кровать, стискивает девичью талию и, протяжно шипя «с-сука…», оканчивает свое выступление. Полный презерватив летит в мусорку, к пустым баночкам для лекарств, к пустым бутылкам пива и упаковкам из-под чипсов. Тейлор обнимает Уэйна и говорит: я тебя люблю… Уэйн остается сдержанным. Он выпивает немного колы, сидя на краю кровати, затем отходит ненадолго в душевую. Хоуп Тейлор стала на еще один шаг ближе к Шарлотте Эванс и к своему женскому идеалу. Обязателен ли был для этого темный лорд школьной курилки и асоциальный аптечный ковбой? Скорее, да, чем нет. Хоуп надевает свои трусики, но одеваться не торопится. По квадратному пузатому телевизору показывают «Симпсонов». Она вспоминает мамины шрамы. Какую же тайну и глубокую боль хранит эта женщина? может, будь у Хоуп другая мама — Шарлотта Эванс для нее была бы маргинальной накрашенной пустышкой, конструктором-манекеном в обличье Барби из трейлер-парка? Хоуп вспоминает, что Барби и барбитураты происходят из одного имени — Барбара (она же Варвара). Святую Варвару подвергали истязаниям… защитница от внезапной и насильственной смерти. Шарлотте подошло бы вторым именем не Лавиния, а Барбара. В комнату входит Уэйн без одежды и с молотком в руках. Хоуп хочет задать вопрос, но головка молотка пробивает ей череп. Брызгает кровь и ликвор. — Ебучая копирка, — говорит Уэйн. — Жаль, не могу застрелить тебя в мотеле. Шумно. Я больше люблю огнестрел. Удар. Удар. Удар. Хоуп не издает ни звука. Помогите. — Самое великое разочарование жизни, — говорит Уэйн и стряхивает на простынь капли крови и ошметки мозгов, — в том, что никто нам не поможет. Кажется, Хоуп не может говорить. Задеты речевые отделы мозга. Будто лоботомия. — Спасенья нет. Я, будто лошадь, бегу свой марафон, зная, что затем будет забег на убой. Это неизбежно. Но я хочу перед бойней испытать хоть что-то. Я хочу впитать жизнь. Она чувствует, как стекает кровь по лбу и как пульсируют сосуды в мозгу. Тело уже не может шевелиться: оно парализовано. Это так мерзко. — Мне больше не достанется абсолютной любви. Но я пытаюсь найти последние крохи нежности в нашем мире… Это так глупо — надеяться получить материнскую любовь от инфантильной стервы по имени Шарлотта Эванс. Вечная папина дочка. Наверно, я пропил последние мозги. Перед смертью она думает, что, пожалуй, приблизилась так близко к образу Шарлотты Эванс, что сгорела, как мотылек в огне. Глупо, пожалуй, романтизировать образ жертвенный кокетки, пропавшей без вести нимфы — одним словом, Лоры Палмер, — когда у тебя нет регенерации или бессмертия. Прости, мама. Прости, папа. Здесь не было никакого школьного проекта. Так стыдно. Так глупо. Наверно, это того стоило. Наверно.

*

Камень в окно. Чарли отрывается от книги — «Ночь без конца» Ричарда Лаймона — и, босоногая, в одних только трусиках и полупрозрачной голубой ночнушке, идет к окну. Под ним оказывается Уэйн. Шарлотта открывает окно снизу-вверх и спрашивает: ну? Измазанный кровью, Уэйн поднимает руку и показывает отрубленную, изувеченную голову Хоуп Тейлор. — Ты теперь в единственном экземпляре, — говорит Уэйн. — Молодец. Убил мою фанатку. — Она знала слишком много. Чарли замедленно кивает. Уэйн зрачками-булавками жадно пронзает голубую (как туман в фильмах ужасов) дымку ночнушки и разглядывает миниатюрную грудь Шарлотты и особенно ее аккуратные соски. Сначала Чарли хочет прикрыться, но в последний момент передумывает. — Ты хорошенький, — говорит Шарлотта Эванс. — Только не оставляй голову возле моего дома и не наследи кровью. Уэйн тупит взгляд и произносит: — Прости, что нахамил тебе тогда. Это было некрасиво. — Я, пожалуй, тоже была слишком резкой. Прошлое вывело меня из себя. — Ты пережила ужасные вещи. — Пф. Рейнольдс — это пустяк. Все самое худшее началось потом. И продолжается сейчас. — Ты принцесса. Шарлотта вздыхает, после, оторвав взгляд от подоконника, с влажными глазами говорит: — Даже я знаю, что это не правда. Я больше не папина принцесса. Формально — да, я остаюсь при титуле, но по сути, по своему нутру… Уэйн слегка сутулится и выжидательно слушает. Усталый вид. — Неважно, ныть — некрасиво, — отвечает Чарли, после утирает глаза. — Спасибо, Уэйн. Ты совершил безумный и аморальный поступок, но я все равно благодарна. Еще так романтично пришел звездной ночью под окно, как в дебильной романтической киноленте. — Может, как и полагается дебильной романтической киноленте, я заслуживаю поцелуй? Чарли замедленно кивает. Уэйн подходит к окну, и Шарлотта спускается, одаряя сухие губы своего личного убийцы поцелуем без помады. Он пытается пустить в дело язык, но Чарли отстраняется и качает головой. Однако, в ответ целует его в ухо и даже облизывает его. Уэйн вздрагивает, но не сопротивляется. — Ты больная на голову, — говорит Уэйн. — Как и я. Будь я менее конченный, я бы прекратил это садомазо танго. — Ты не сможешь бросить, как не сможешь бросить свои зависимости. Я для тебя как сигарета или алпразолам. — Самое обидное, что ты все понимаешь. Ты сука. — Но ты делаешь мне жертвы и подношения, да? Очень злая принцесса, чьи владения — мотели, дайнеры и трейлер-парки. Уэйн не отвечает. — У тебя было что-то с ней? — спрашивает Чарли. — А что, ревнуешь? — Да. Я жадная и считаю, что мои поклонники не должны мараться об других земных женщин. Они же всегда хуже меня. — Было и будет, пока ты не станешь себя вести как нормальная баба. Чарли прикрывает грудь и, чувствуя нежной кожей холод внешнего мира, говорит: — Прости меня. Уэйн смотрит затравленным хищником, стоя с отрубленной головой посреди полумглы двора. Его бессловие выводит Шарлотту из себя, доводит чуть ли не до припадка — тряска, тряска, причина тряски. Что поделать? Чарли его не любит, она просто испытывает непонятный положительный спектр эмоций рядом с ним (как психологично звучит!), а отдавать любовь эгоистка Эванс не умеет, только забирать забирать забирать. Ты можешь иметь пиявку как домашнее животное, надеть на нее бантик, назвать Дороти и кормить со своей руки, но любить это безмозглое существо тебя не станет. И даже физическая близость для Чарли безразлична. Ее сломанное тело иначе воспринимает удовольствие. Иногда ей кажется, что она как сенобит из «Восставшего из ада»… и больной на голову убийца, преступник, джанк Уэйн тоже не факт, что испытывает любовь, а не желание обладать собственностью с щелью между ног и накрашенным губной помадой ртом чуть ниже носа. Они тупые выблядки. Оба. Малышка Эванс говорит: — Мне пора спать. — Спокойной ночи,,, котенок. Чарли опускает глаза и говорит, что ее так называет папа. Спокойной ночи.