Дьявол в форме гестапо

      На следующий день Шошанна, к собственной радости, не встретила штурмбаннфюрера — ни в кинотеатре, ни в кафе, ни на улице. Безумно уставшая, но чрезвычайно довольная столь приятным стечением обстоятельств, она покинула «Le Gamaar» поздно вечером, мечтая о том, как завалится на кровать и насладится заслуженными часами отдыха и покоя.       Постоянный страх быть пойманной, мерзкое, удушающее ощущение загнанности, ненавистный спектакль, в котором ей приходилось играть совершенно чуждую ей роль, беспокойство, бесконечные обязанности — всё это непомерно тяжёлым грузом давило на Шошанну.       Зайдя во всё тот же грязный и тёмный подъезд, она невольно поморщилась: тяжёлый, насыщенный запах пригоревшего жира и лука ударил в нос, вызывая тошноту. Прикрыв ладонью лицо, Шошанна хотела было проскочить незамеченной в свою квартиру, однако внезапно распахнувшаяся дверь вынудила её замереть на месте, уставившись на морщинистую хозяйку дома.       — О, вернулась наконец, — стиснув гнилыми зубами сигарету, протянула женщина, опершись о дверной косяк. — К тебе тут этот, как его… штурмбаннфюрер приходил, — смачно причмокнув, добавила она, смерив Шошанну придирчивым взглядом, словно пытаясь понять, чего вдруг немецкий офицер решил ухлестнуть за этим недоразумением в комбинезоне.       — И зачем? — едва сдержавшись, чтобы не закатить глаза, спросила Шошанна, поражаясь собственной «везучести».       «Накаркала…» — пронеслась в голове девушки закономерная мысль. Что ж, ожидать иного исхода было глупо. И всё равно Шошанна до последнего надеялась, что сможет избежать чего-то подобного…       — Мне почём знать? — скривив тонкие губы в подобии усмешки, ответила старуха и, сделав глубокую затяжку, добавила: — Букет принёс, велел тебе передать, когда вернёшься.       — Можете оставить себе, — чуть ли не дёрнувшись от слов хозяйки дома, небрежно выплюнула Шошанна, чувствуя, как внутри всё рокочет от гнева.       Подарков от фрицев она не принимала. И уж точно не стала бы принимать их от надменного, мерзкого и зарвавшегося Дитера Хельштрома, что возомнил о себе бог весть что. Пусть себе этот веник засунет куда поглубже!       — Ты что, сдурела что ли?! — едва не выронив изо рта сигарету, воскликнула поражённая словами Дрейфус старуха и, не дожидаясь возможного ответа, нырнула обратно в комнату, через секунд двадцать вернувшись с большим букетом коралловых роз. — Возьми цветы и не будь дурой, — всучив девушке букет, добавила она, в ответ получив лишь презрительный взгляд.       Не произнося ни слова, Шошанна неуверенным шагом направилась в свою маленькую квартирку, вдогонку получив лишь многозначительную усмешку хозяйки. Руки, казалось, жгло от одного лишь прикосновения к цветам, а горло неприятно саднило от сдерживаемых из последних сил криков.       Снимая с себя рабочий комбинезон, Шошанна то и дело поглядывала на букет, столь любезно преподнесённый майором, размышляя, как бы от него избавиться. Коралловые, насыщенные и яркие, бутоны неприятно мозолили глаза, вызывая гадкое ощущение в горле. Будь это возможно, Шошанна, наверное, швырнула бы Хельштрому этот веник в лицо. Жаль только, что отколоть подобное было невозможно, — слишком рискованно, слишком опасно. Равносильно самоубийству.       Остановившись у небольшого камина, Шошанна некоторое время задумчиво смотрела на чёрные угли, взвешивая все «за» и «против». Впрочем, сомневалась она недолго: уже через считанные секунды её губ коснулась довольная, даже злорадная улыбка, а в глазах вспыхнул огонёк предвкушения.       «Что ж, раз майор решил преподнести подарок, который я не просила, у меня есть право сделать с этим букетом всё, что пожелаю», — пронеслась в голове Шошанны неожиданная и в высшей степени безумная мысль. И она, не теряя драгоценного времени, засуетилась возле небольшого камина, разжигая в нём огонь… И уже через несколько минут красные языки пламени суетливо забегали по чёрным углям.       Шошанна же, опустившись возле камина на колени, с минуту заворожённо глядела на огонь, чувствуя, как приятно, спокойно становится на душе… Но стоило её взгляду нечаянно упасть на розы, как это чувство испарилось бесследно. И Шошанна, презрительно скривив лицо, подняла букет с пола.       «Фальшь… Любезный жест, за которым таятся самые грязные, мерзкие мотивы», — подумала Шошанна, поднося одну из роз к огню. Со странным блеском в глазах наблюдала она за тем, как коралловые бутоны кривятся и скукоживаются, покрываясь чёрным налётом, чтобы уже через секунду пеплом пасть на угли.       Цветы, изуродованные пламенем, превращались в ничто. Красота, взращённая, чтобы радовать глаз, погибала под безжалостным натиском огня. Однако Шошанну эта картина нисколько не удручала — наоборот, приносила внутреннее удовлетворение, даже наслаждение. Расплывшись в злорадной улыбке, она играючи крутила перед носом поражённые огнём бутоны.       Подачек от фрицев она никогда не принимала. И Хельштром не станет исключением из правил. Его любезность и ухаживания — подлая, мерзкая ловушка, созданная забавы ради. Его внешнее очарование и показная доброжелательность — искусная маска, за которой скрывается настоящий дьявол. И быть ей трижды проклятой, если она позволит Хельштрому сломить её… И, если ей суждено пасть, погибнуть, сражаясь за идею, Шошанна заберёт его с собой.       Ничего — в аду найдётся место для них обоих.       Но её победа должна стать уверенной, триумфальной, незабываемой. И ради такой победы Шошанна готова пожертвовать единственным, что у неё осталось, — своей жизнью. О да, она умрёт, но заберёт с собой не один десяток фашистских тварей. И Хельштром не будет исключением. Более того, его гибель станет для Шошанны особой наградой.       Это будет достойным наказанием за все преступления, которые он уже совершил и которые не успел даже задумать… А Шошанна знала: Хельштром не отступится от своей цели, не откажется от такой заманчивой перспективы поиздеваться над ней, воспользовавшись сполна своей властью.       Ну и пускай. Шошанна подарит ему эту возможность. Вот только наказание, которое последует за этим, будет страшным. Мерзость Дитера Хельштрома сгорит вместе с ним в пламени её мести…       Шошанна поднесла к огню последнюю розу, помедлив лишь мгновения перед тем, как бросить её на угли. Красные языки пламени тотчас захлестнули цветок, подобно волнам, и вскоре от него осталась лишь жалкая горстка пепла. И лишь когда это произошло, Шошанна отвела взгляд от огня, довольно потирая ладони.

***

      Шошанна знала, что в скором времени Дитер Хельштром вновь напомнит о себе, но не думала, что это произойдёт так скоро. Но собственные прихоти штурмбаннфюрер, похоже, ставил выше приказов начальства. Хотя в этом Шошанна сильно сомневалась: такой, как Хельштром, навряд ли стал бы пренебрегать непосредственными обязанностями ради забав. Не тот он человек. Да и Шошанна не из тех, ради кого готовы хоть чем-нибудь «пожертвовать». В этом мире — новом мире — она стоит не больше грязи. И отношение к ней вполне соответствует её стоимости.       И всё же, несмотря на это, Хельштром почему-то обратил свой лукавый взор именно на неё. Впрочем, от осознания этого Шошанне не становилось лучше… Для неё подобное внимание со стороны штурмбаннфюрера было равносильно пытке — долгой, изощрённой и мучительной.       Хельштром постучал лишь дважды — громко, уверенно, почти требовательно. И Шошанна, едва не подскочив на диване, неосознанно вжалась в мягкую спинку. Это был он, сомневаться не приходилось. Хельштром знал, где она живёт, более того, он уже приходил сюда, пусть и не застал её дома (к превеликой радости Шошанны). Теперь же она была в ловушке: не открыть Хельштрому нельзя, а сбежать от него не получится. В этот раз уж точно не получится.       Тяжело сглотнув, она поднялась с дивана, плотнее запахнув халат и сильнее затянув длинный поясок. Стук не повторился, однако Дрейфус знала, что штурмбаннфюрер никуда не ушёл — терпеливо ждал, когда ему откроют. Наверняка думал о том, какой эффект произвёл его неожиданный визит.       Помедлив несколько секунд в попытке привести в порядок сбившееся дыхание и собраться с мыслями, Шошанна опустила щеколду и неспеша приоткрыла дверь. Взгляд её — хмурый и недоверчивый — тотчас зацепился за некрасивое лицо Хельштрома: в серых глазах его плясал недобрый огонёк, а губы змеились в фальшиво-любезной улыбке. О, как же Шошанна ненавидела эту мерзкую улыбочку…       — Добрый день, мадемуазель, — со всё той же улыбкой произнёс Хельштром и, благополучно проигнорировав суровый взгляд Дрейфус, шагнул в квартиру.       — Я гостей не ждала, майор, — стараясь держаться уверенно и смело, бросила в ответ Шошанна, взглядом прожигая спину немца.       Жалкая попытка… Дитер Хельштром, бесспорно, раскусил её сразу, но не подавал виду: образ храбрящейся еврейки с суровым взглядом, со сведёнными к переносице бровями и плотно сжатыми губами его уж очень забавлял. Недолго ей осталось играть эту роль…       — У меня есть особая привилегия: я могу приходить тогда, когда захочу, — неестественно спокойно, со всё той же фальшивой улыбочкой ответил Хельштром, делая вид, что не замечает яростного взгляда еврейки, пригвождённого к нему.       Шошанна ничего не ответила, хотя на кончике языка вертелась пара-тройка «ласковых» слов, которые она с удовольствием пустила бы в дело, не принадлежи этот мир таким, как Хельштром, и не будь известная ей реальность так несправедлива, жестока и безобразна. Не будь он штурмбаннфюрером с манией величия, убеждённым в собственной вседозволенности, Шошанна не позволила бы ему даже переступить порог. Но власть теперь принадлежала таким, как Дитер Хельштром. А таким, как она, оставалось только подчиниться, нацепив на себя маску смиренного раба.       Дитер любопытно и вместе с тем придирчиво осматривал комнаты, пока Шошанна, скрестив руки на груди, колючим взглядом скользила по его стройной, даже худощавой фигуре, облачённой в идеально выглаженную и чистую форму гестапо.       — Так вот где живёт владелица «Le Gamaar»… — Хельштром хотел, наверное, чтобы его голос прозвучал спокойно, задумчиво, однако Шошанна не могла не уловить в нём явную насмешку, даже издёвку.       — Как видите, — стараясь держаться от штурмбаннфюрера на максимально возможном расстоянии, в тон ему ответила Шошанна, наблюдая за тем, как он неспеша подходит к дивану.       Окинув диван брезгливым взглядом и поразмыслив несколько секунд, Хельштром небрежно опустился на изрядно потёртое сиденье, скривив лицо от надсадного скрипа пружин. Взгляд его — цепкий, ищущий — медленно заскользил по убранству комнаты, пока не остановился на хрупкой фигурке Дрейфус. Казалось, Хельштром пытался что-то отыскать взглядом…       Но стоило ему взглянуть на Шошанну, как губы его сами собой расплылись в лукавой улыбке, а серые глаза вспыхнули опасным, хищным блеском. От столь резкой перемены Дрейфус невольно сглотнула, почувствовав себя голой и абсолютно беззащитной под цепким взглядом Хельштрома. Унизительное, гадкое чувство…       — Полагаю, вы получили мой скромный подарок, мадемуазель Мимьё? — наконец заговорил Хельштром, и Шошанна вздрогнула от неожиданности, ущипнув себя за руку.       Интонация Хельштрома менялась поразительной быстро, и это не могло не напрягать. Издевательская же привычка немца делать акцент на её фальшивом (как, впрочем, и вся её нынешняя жизнь) имени безумно злила Шошанну.       — Да, получила, — с напускным равнодушием ответила Дрейфус, отступая на два шага от дивана, будто готовясь к возможному бегству.       Сказать, что Шошанне было страшно, значило не сказать ровным счётом ничего. Она была в ужасе. Всё её тело похолодело и задрожало, а язык намертво прилип к нёбу. Шошанна понимала, что правда, которая вот-вот откроется Хельштрому, разозлит его не на шутку. Что же произойдёт в этом случае, она даже думать не хотела.       Шошанна не была наивной дурочкой, живущей в мире грёз о рыцаре на белом коне, что убивает дракона, спасает принцессу, а только потом, преклонив колено, просит её руки. Она понимала, с какой целью Хельштром заявился к ней.       — И как он вам? Надеюсь, понравился? — одарив Шошанну самой очаровательной из своих улыбок, поинтересовался Дитер и, щёлкнув колёсико зажигалки, сделал долгую затяжку.       — Я его сожгла.       Шошанна произнесла эти три слова твёрдо, почти холодно, вложив в них всё презрение и всю ненависть, которые питала к сидящему перед ней фашисту. Она знала, что может повлечь за собой её ответ, однако отступать было поздно. Впрочем, Шошанна и не собиралась этого делать — не собиралась раболепствовать и унижаться перед штурмбаннфюрером Дитером Хельштромом. Выпрямившись и расправив плечи, она смерила немца вызывающим, дерзким взглядом, презрительно скривив лицо.       Первые несколько секунд Хельштром молчал, полагая, что еврейка сказала это не всерьёз. В глазах его даже мелькнул насмешливый огонёк. Однако он тотчас погас, стоило Хельштрому заметить наглый взгляд еврейки.       Нет, она не блефовала и не шутила…       — Что ты сделала? — угрожающе процедил Хельштром, сощурившись.       — Я сожгла его, — чеканя каждое слово, повторила свой ответ Дрейфус, одарив Хельштрома злой и вместе с тем торжествующей улыбкой.       И только эти слова сорвались с её губ, как Хельштром, вскочив с дивана, медленно, чеканя каждый шаг, приблизился к ней. Решительность и напускная смелость Шошанны испарились в один миг, стоило ему подойти вплотную, вперив в неё яростный, убийственный взгляд. И всё равно она продолжала храбриться…       Наконец тонкие губы Хельштрома растянулись в надменном, презрительном оскале, и он, бросив бычок в сторону, выпустил едкий дым прямо в лицо Дрейфус.       — Какая же ты дрянь, — злобно выплюнул Хельштром и, не дав ей и слова вставить против, ударил её наотмашь.       Шошанна ожидала чего-то подобного, однако удар, пришедшийся по щеке, получился таким хлёстким, что она едва удержалась на ногах. Накрыв ладонями горящую щёку, Дрейфус зло сверкнула глазами и, не колеблясь ни мгновения, плюнула Хельштрому в лицо, вынудив его поражённо отшатнуться.       Воспользовавшись его заминкой, Шошанна бросилась к двери, намереваясь выбежать из квартиры в одном только халате (если потребуется). Но не успела она даже коснуться медной ручки, как мужская ладонь грубо схватила её за ворот халата, рванув на себя. Раздался жалобный треск, за которым последовал преисполненный злости и отчаяния женский крик.       — Ну уж нет! — рявкнул Хельштром, стискивая девушку в кольце рук, упорно игнорируя и её ругательства, и отчаянные попытки вырваться. — Похоже, никто так и не научил тебя манерам, маленькая гадина, — яростно прошипел он на ухо Шошанне, кривя лицо от беспорядочных ударов, что приходились то в грудь, то в плечо, то в пах.       — Пусти меня! Не смей прикасаться ко мне! Сволочь! Фашистская свинья! — Шошанна отчаянно брыкалась, извивалась, царапалась, наивно полагая, что Хельштром отступится от своего… Не то чтобы она верила, что подобное вообще возможно, просто инстинкт самосохранения приказывал ей бороться.       — Я уже к тебе прикасаюсь… — нещадно стиснув запястья еврейки ладонями, издевательски прошипел ей на ухо Хельштром и, словно в доказательство своих слов, провёл языком по её шее, от открытого участка плеча и до мочки уха, оставив влажный след на коже. — И что ты мне сделаешь? — Расплылся в хищном оскале Хельштром, заметив, как презрительно поморщилась Шошанна, стоило только его языку коснуться её.       Шошанна продолжала сопротивляться, однако делала это теперь не так уверенно и рьяно, понимая, что её попытки вырваться не приведут ни к чему хорошему, — только к боли и унижению. И Хельштром, как будто почувствовав это, сцепил пальцы на остром подбородке, вынудив Дрейфус посмотреть на него через плечо.       — Чтоб ты сдох! — ядовито выплюнула Шошанна, заметив, как губы Хельштрома скривились в издевательской ухмылке: он уже знал, что победил.       — Не одна ты жаждешь моей смерти… Но, как видишь, я всё ещё живее всех живых, — самодовольно, с издёвкой произнёс Хельштром и, не дожидаясь нового потока проклятий от наглой еврейки, впился ей в губы жадным, резким поцелуем.       Поцелуй немца — грубый, напористый, насквозь пропитанный сигаретным дымом и крепким алкоголем, — отрезвил Шошанну, заставив её бороться ещё яростнее. Когда же она поняла, что её действия не приносят нужного результата, — только сильнее раззадоривают Хельштрома — то решила пойти на отчаянный шаг: сильно, до крови, укусила его за губу.       Хельштром тотчас оторвался от губ Шошанны и, грязно выругавшись, что есть силы толкнул её на диван. Больно ударившись подбородком о спинку, она зашипела сквозь стиснутые зубы, не обращая внимания на громкую ругань и проклятия немца, что, грозно возвышаясь над ней, размазывал сочащуюся из губы кровь по лицу.       — Какая же ты идиотка… — буквально кипя от злости, процедил сквозь зубы Хельштром и, навалившись на Шошанну, припечатал её грудью к спинке дивана.       Теперь уже Хельштром не тратил драгоценного времени на обуздание строптивой еврейки. Ненависть и ярость забурлили в нём с новой силой, раскалённой магмой растекаясь по жилам, а от напускного равнодушия не осталось и следа. Как, впрочем, не осталось следа и от того Хельштрома, которого знала Шошанна: лукавого, всегда собранного и пугающе спокойного, напоминающего акулу, что, почуяв запах крови, бросается на несчастную жертву.       Сейчас он больше походил на охваченного голодом хищника: расширенные от возбуждения зрачки, дикий блеск в глазах, громкое и частое дыхание и лихорадочный румянец. А ещё волосы — всегда идеально уложенные, зализанные, теперь же растрепавшиеся, с небрежно торчащими во все стороны прядями.       Он был не просто зол — он был в бешенстве. И Шошанна, глядя в перекошенное яростью лицо, наконец поняла, что такого, как Дитер Хельштром, дразнить не стоит. А потому, когда он, навалившись сзади, принялся ожесточённо срывать с неё халат, она не стала сопротивляться. Хотя всё внутри неё рокотало от злости, ненависти, отвращения и осознания собственного бессилия.       Дитер не церемонился с Шошанной, разгневанный её дикарскими повадками. Оскорблённая гордость, сплетясь с иступлённой похотью и свирепым гневом, принуждали его проявлять несдержанность, грубость. Нисколько не заботясь о желаниях и ощущениях Дрейфус, Хельштром небрежно сорвал с неё халат и бюстгальтер, оставив её почти полностью обнажённой.       Она по-прежнему была повёрнута к нему спиной, однако Хельштрома сей факт, казалось, нисколько не смущал. Наоборот, придавал происходящему оттенок извращённой игры, в которой безраздельно властвует первобытный инстинкт.       Хельштром целовал её так, как не целовал никто прежде. Даже Марсель, с которым она трахалась больше раз, чем могла вспомнить…       Влажные от крови губы немца медленно скользили по тонкой шее, а язык оставлял на коже блестящий след… Хельштром играл с Шошанной, оттягивая момент неизбежного, заставляя думать, что он сменил гнев на милость. Но стоило ей потерять бдительность хотя бы на пару секунд, как он впивался ей в шею жёстким, болезненным поцелуем и, прихватив зубами кожу, принимался жадно посасывать её, увлажняя слюной и кровью.       От столь контрастных ласк, одновременно грубых и страстных, Шошанна разрывалась на части: одна настойчиво требовала продолжения этой изощрённой игры, другая же приказывала сопротивляться проклятому фашисту. Но как бы ни был требователен голос разума, Шошанна не могла сопротивляться напору Хельштрома. Вот только возбуждали её отнюдь не нежность и чувственность прикосновений (их попросту не было), а его грубость и напористость…       Шошанна никогда прежде не замечала в себе мазохистских наклонностей. Она была уверена, что в её жизни и так слишком много боли и страданий, чтобы искать их ещё и в сексе. Однако в этот момент, прижимаясь вплотную к своему мучителю, чувствуя обнажённой кожей его горячее дыхание, вздрагивая от грубых, требовательных прикосновений, Шошанна — к собственному стыду — осознала, что в глубине души наслаждается происходящим.       Привыкнув жить в страхе, в окружении врагов, бок о бок с раздирающими душу воспоминаниями, Шошанна забыла, что значит быть нормальной… Любовь, ненависть, боль и жажда мести сплелись в ней так туго, что грань между ними стала попросту неразличима. Чувства и эмоции исказились, приняли превратную форму: то, что раньше прельщало, стало вызывать отторжение одним своим видом, а то, что было ненавистно, противно, теперь манило своей запретностью и порочностью.       И если раньше, будучи маленькой девочкой, Шошанна Дрейфус бежала в объятия матери, желая получить причитающуюся ей порцию тепла и нежности, то теперь, в этот самый момент, она стояла обнажённой перед фашистом, дрожа от его грубых поцелуев-укусов и требовательных, почти болезненных ласк.       Осознав, что девчонка прекратила бесполезное сопротивление, Хельштром, хищно осклабившись, провёл ладонями по её плечам, надавив пальцами на ямочки над ключицами. Грубо дёрнув Шошанну на себя, он вынудил её откинуть голову ему на плечо, вжавшись щекой в острый подбородок.       — Я всегда получаю то, что захочу. И ты не станешь исключением, — горячо прошептал на ухо Дрейфус Хельштром и, заметив тень презрения на её лице, накрыл ладонями упругие холмики груди, больно сдавив пальцами набухшие соски.       Из груди Шошанны вырвался порывистый вздох, и Хельштром, довольно хмыкнув, возобновил свою «забаву», однако теперь его прикосновения были грубее, резче, требовательнее. Казалось, таким образом он хотел наказать еврейку за неподчинение и глупость. Хельштром нещадно терзал пики сосков, выкручивая их, царапая ногтями чувствительные ареолы. Покусывая и посасывая кожу на шее и плечах Шошанны, он в следующее мгновение проводил языком по покрасневшему участку, вызывая дрожь в её теле.       Однако прикосновения, что должны были приносить дискомфорт и боль, наоборот, вызывали неправильное, извращённое наслаждение, которое, пронизывая каждую клеточку тела, распаляло Шошанну только сильнее, сводя сладкой судорогой низ живота, увлажняя складки плоти.       Она уже и сама не понимала, что с ней творится… Разум упорно отказывался работать, а неудовлетворённое желание требовало своего, отзываясь болезненно-сладкими спазмами между ног. И Шошанна, сама того не понимая, подавалась бёдрами назад, навстречу нетерпеливым и рваным движениям немца.       От осознания собственного положения — недостойного, унизительного — Шошанну воротило. Но низменные потребности, распаляемые близостью немца и его бесстыдными, откровенными движениями, брали верх над принципами и убеждениями, принуждая уподобляться дешёвой проститутке, готовой отдаться первому встречному за пару хрустящих купюр.       Дитер брал её грубо, жёстко, буквально вколачивая в спинку дивана, и Шошанна, судорожно хватая ртом воздух, шипела и стонала от резких и быстрых толчков. Это было грязно, дико и больно. Однако то была сладкая, желанная боль — боль, что дарует острое порочное наслаждение. Физическая боль, столь необходимая той, что несколько лет копила в себе душевные муки и ярость.       Сжав одной рукой плечо девушки, а другой — худое бедро, Хельштром совершал резкие, размашистые толчки, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Когда же Шошанна, неловко вывернув руку, вцепилась пальцами в его тёмные волосы, нетерпеливо дёрнув за них, Дитер и вовсе не сдержался от глухого стона. Боль прошибла его на доли секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы усилить мазохистское удовольствие.       Не прекращая ритмичных, глубоких фрикций, Хельштром шире раздвинул девичьи бёдра, вынудив Шошанну прижаться грудью к спинке дивана. Окинув голодным взглядом хрупкое тельце, он провёл ладонью от плоского живота до тонкой шеи, несильно, но ощутимо сжав её. Дрейфус в ответ вся затряслась и загнанно задышала, однако противиться или вырываться не стала.       Уже ничто не казалось ей ненормальным или недопустимым…       Нехватка кислорода только усиливала наслаждение от происходящего. А жёсткие — наказывающие — толчки доводили Шошанну до исступления, срывая с её губ порывистые стоны.       Грубость и боль должны были напугать её, вызвать отвращение, страх, ненависть к насильнику… Однако творящееся безумие нельзя было объяснить с помощью логики: еврейка, ставшая жертвой жестокости нацистов, столкнулась с мужчиной, что привык быть палачом для таких, как она.       Он и сейчас наказывал её. Вот только наказание его было куда изощрённей, неприятнее, постыдней, нежели грубое насилие. Наказание, что приносило удовольствие не только палачу, но и жертве.       Какая же всё-таки злая, жестокая превратность судьбы…       Пальцы сильнее сомкнулись на шее, и перед глазами начали плыть круги. Шошанна дышала негромко, но часто и прерывисто. Слабые стоны срывались с её губ, пока она покорно подавалась бёдрами назад, навстречу толчкам, стискивая в ладони волосы немца, причиняя пусть и не сильную, но всё же боль. Боль, что вынуждала его шипеть сквозь стиснутые зубы, ускоряя движения.       Когда же наслаждение достигло своего пика, Шошанна, прогнувшись в пояснице, протяжно застонала, почти сразу разразившись кашлем. Хельштром же, до боли прикусив нижнюю губу, кончил в неё, прижавшись влажным от пота лбом меж острых лопаток. Ладонь его медленно сползла с шеи Дрейфус, позволив ей вдохнуть полной грудью.       — Говорил же… Я всегда получаю то, что захочу, — тяжело дыша, прошептал Хельштром, медленно, словно нехотя, отстраняясь от Шошанны и поднимаясь с дивана.       Шошанна ничего не ответила — только нахмурилась и плотно сжала губы, обдумывая слова немца. Поднявшись на ноги, она, не обращая внимания на собственную наготу, подошла к столику, на котором лежала почти пустая пачка сигарет, и, выудив одну, закурила. Табачный дым змейкой заструился в воздухе, и Шошанна, не желая, чтобы комната провоняла им, отвернулась к приоткрытому окну.       Хельштром тем временем, заправив рубашку в штаны и застегнув все пуговицы на кителе, укладывал беспорядочно торчащие во все стороны волосы, то и дело поглядывая на Шошанну, словно желая что-то сказать. Ей, в общем-то, было плевать, что именно: штурмбаннфюрер получил то, что хотел, и теперь мог со спокойной совестью убраться из её квартиры.       — До скорой встречи, Эммануэль, — уже у двери бросил Хельштром, сорвав с губ Шошанны едкий смешок.       Впрочем, тон, которым произнёс эти слова Хельштром, немало удивил её: ни намёка на издёвку, злорадство или же самодовольство. Странно… Неужто Хельштром не гордится собой? Неужто не радуется ещё одной маленькой победе?       — Само собой, — сделав затяжку, отстранённо ответила Шошанна, не отрывая взгляда от окна.       Шошанна предполагала, что за прощанием майора последует ещё что-то: слова или действия — не имеет значения. Однако, к её удивлению, Хельштром, не оборонив ни слова, тихо, подобно тени, покинул квартиру. Шошанна же продолжила стоять у окна, сквозь пелену слёз наблюдая за тем, как штурмбаннфюрер садится в хорошо знакомый ей автомобиль.       Лучше бы он пустил ей пулю в лоб ещё тогда в кафе. Так было бы проще… По крайней мере, тогда бы ей не пришлось презирать себя за то, что произошло между ними. Тогда бы ей не пришлось стыдиться удовольствия, что она испытывала, пока немец насиловал её, грубо вжимая в спинку дивана.       Да, так было бы проще…