Глава 3. Два дня до долгожданной мести, или Всё становится только сложнее
16 июля 2022 г., 00:19
Шошанна провела несколько часов в закрытой тёмной каморке, подготавливаясь к долгожданному дню мести, — так называемому дню «Х». Лаконичное и не претенциозное название, которое, однако, вызывало приятную сладость на кончике языка, стоило только произнести его вслух. Впрочем, само слово «месть» казалось Дрейфус таким желанным, таким манящим, таким сладким… Оно приятно грело ожесточившееся сердце, задевало самые чувствительные струны души, вынуждая вновь и вновь проговаривать его про себя, смакуя каждый звук.
Только мысль о скором возмездии и придавала Шошанне сил, позволяя работать без передышки, продумывая каждую минуту вечера премьеры.
Всё время, что Шошанна занималась подготовкой, Марсель, подобно преданному псу, следовал за ней, выполняя каждое поручение с присущими ему прилежанием и рвением. Не особенно отдавая себе отчёт и даже не задумываясь о последствиях, он тем не менее делал всё возможное, чтобы помочь Шошанне в осуществлении её кровавой и воистину прекрасной в своей жестокости мести. Попроси Дрейфус сжечь весь Берлин дотла, Марсель, наверное, сделал бы это без раздумий, словно безумец, окрылённый навязчивой идеей.
Шошанна ценила в Марселе его преданность и какое-то странное, чуть ли не рабское послушание. Конечно, он мог спорить, мог препираться, но по итогу всегда делал так, как того хотела она. Это, бесспорно, льстило Шошанне, хоть она и не демонстрировала свои эмоции — не любила это. Да и разучилась за последние годы.
Чувства и эмоции Дрейфус привыкла держать в себе, за семью печатями, не желая, чтобы хоть кто-то воспользовался её слабостями и обратил те против неё. Даже злость и ненависть она старалась спрятать как можно надёжнее. А всё потому, что понимала: дать им волю — значит выставить напоказ собственное бессилие и уязвимость.
И только с одним человеком Шошанна вела себя неосторожно, опрометчиво, а порой и совсем безрассудно, не стесняясь в выражениях и открыто демонстрируя ему своё презрение…
Однако Шошанна была способна не только на злость и ненависть. Несмотря на то, что судьба обошлась с ней подло и жестоко, она не утратила светлых, добрых чувств, вот только держала их глубоко в себе. И хотя Шошанна ценила и по-своему любила Марселя, ответить взаимностью на его пылкие чувства не могла. Он и так слишком много сделал для неё. Теперь же был готов умереть во имя идеи — её идеи. А суть идеи была проста: расправиться с фашистской элитой, что так легко подписывает своей костлявой рукой смертные приговоры.
Ради этой идеи можно было пожертвовать чем угодно. Ради кровавой и беспощадной мести, задуманной Шошанной, можно было отдать жизнь.
И лишь когда Шошанна справилась с запланированной на этот день работой, она позволила себе наконец отдохнуть. Выйдя в холл кинотеатра, она оперлась о холодную стену и, устало прикрыв глаза, закурила. Делая глубокие затяжки и медленно выдыхая горький дым, Шошанна скользила равнодушным взглядом по киноафишам. Мысленно она была далеко отсюда…
В ярких красках Шошанна представляла день, когда это здание превратится в настоящую ловушку для фашистов. Кинотеатр будет утопать в языках пламени, пока собравшееся в нём зверьё будет истошно вопить и сходить с ума, надеясь избежать мучительной смерти.
Картина, достойная быть запечатлённой лучшим из художников…
Шошанна едко усмехнулась собственным мыслям. Так уж вышло, что только они приносили ей радость в последние дни, согревая сердце, вселяя веру и даруя силы идти до конца.
— Ну ты как? Всё хорошо? — бесшумно приблизившись к Шошанне, поинтересовался Марсель, озадаченно, даже подозрительно поглядывая на неё исподлобья. Она в ответ лишь неопределённо пожала плечами, сделав новую затяжку.
— Будет хорошо, если всё пройдёт как надо, — стряхнув пепел на пол, серьёзно ответила Шошанна, упорно игнорируя прикованный к ней взгляд Марселя.
— Думаю, тогда уже это будет неважно, — горько усмехнулся Марсель, с удивлением отметив, что Шошанна даже бровью не повела в ответ на его замечание. — Забавно… — задумчиво протянул он, пытаясь понять, что же всё-таки творится в её голове.
Он знал её несколько лет и вместе с тем не знал вовсе. Так уж получилось, что Шошанна всегда держала его на расстоянии. Марсель помнил, как она отдалась ему впервые, — с таким рвением, желанием, не задумавшись ни на секунду. Но открыть ему сердце Шошанна упорно отказывалась, сколько бы он ни просил и как бы ни пытался доказать ей свою преданность. И это огорчало Марселя, ранило его, но ничего сделать он не мог. Давить на Шошанну было не просто бесполезно — это было неправильно.
— Что именно? — наконец спросила Дрейфус, бросив на Марселя безразличный взгляд.
— Ты совсем не боишься смерти? Поверить не могу, что тебе плевать, умрёшь ты или нет, — обернувшись к Шошанне, поинтересовался Марсель, заметив, как нервно дёрнулся уголок женских губ.
— Будь у тебя жизнь, как у меня, ты бы сам не особо-то за неё цеплялся, — удивительно спокойно, почти безэмоционально ответила Шошанна, невольно вспомнив о недавнем визите Дитера Хельштрома.
Это случилось на следующий же день после его первого визита, закончившегося грубым сексом на старом скрипучем диване. Конечно, Шошанна не была наивной дурочкой — она предполагала, что майор, так легко получив желаемое, придёт снова, но не думала, что это произойдёт так скоро… В некотором роде Дрейфус даже удивлял столь явный интерес к её персоне со стороны Хельштрома.
Имея возможность выбрать для своих утех любую француженку, какую только пожелает, он почему-то предпочёл её. Было ли это частью какого-то хитрого плана или же штурмбаннфюреру действительно так приглянулась она, невзрачная и неказистая еврейка, Шошанна не знала. Но факт оставался фактом: добившись своего, Хельштром не утратил к ней интереса, наоборот, подогрел его. Казалось, жестокая, изощрённая игра, в которую он ввёл Шошанну, сделав её ключевой фигурой на поле, вызывала в нём неподдельный интерес, даже азарт.
Дитер Хельштром был очень умным человеком — хитрым, жестоким, коварным и опасным. Искусный манипулятор и непревзойдённый игрок, он просчитывал наперёд каждый свой ход, делая всё возможное, чтобы выбраться сухим из воды. Однако были присущи ему и недостатки, главным из которых оставалась рискованность. Азарт был для Хельштрома своего рода наркотиком, что держал его в тонусе, принося ни с чем не сравнимое удовольствие.
Даже в самые рискованные, опасные моменты Хельштром сохранял трезвый ум, не позволяя эмоциям взять верх над холодной расчётливостью и непоколебимым спокойствием. И лишь одна девушка была способна вывести его из себя…
Хельштром мог с лёгкостью скрыть свои эмоции от кого угодно, и даже дуло пистолета, направленное ему прямо в лоб, не заставило бы ни одну мышцу на его лице дрогнуть. И только Шошанна Дрейфус, именующая себя француженкой Эммануэль Мимьё, вызывала в нём столько эмоций, вынуждая терять над собой контроль.
Эта девчонка с оленьими глазками, умело скрывающая свою истинную сущность, представляла для него большую опасность. А всё потому, что ей нечего было терять. А те, кто ничем не рискуют, опаснее вооружённых до зубов головорезов. Собственная жизнь для них ничего не стоит, а вот возможность отомстить, принести обидчикам смерть, причинить палачам боль — бесценна.
Рядом с ней Хельштром всегда был настороже. И мысль о том, что еврейка представляет для него угрозу, вызывала в нём неподдельный интерес к её персоне. А её ненависть, злость и откровенная враждебность приводили его в восторг. Никто и никогда не вызывал в Дитере столько сильных и противоречивых эмоций… И никому не хватило мужества дать ему отпор, в открытую продемонстрировать неповиновение.
Дрейфус была всего лишь жалкой еврейкой, недостойной даже жить. Но силы, мужества, упорства и гордости в ней было больше, чем в любом офицере СС. И это не могло не вызывать уважения, даже восхищения. Хельштром видел в Шошанне достойного, сильного соперника — того, кто останется победителем даже тогда, когда столкнётся лицом к лицу со смертью. И как бы он ни старался сломить, унизить её, сравняв с грязью, душой она останется непоколебима.
Что ж, еврейке удалось по-настоящему заинтересовать Хельштрома. Хотя он был почти уверен, что утратит к ней всякий интерес, как только получит её тело. Однако всё пошло по совершенно иному сценарию, и Хельштром, добившись того, чего так хотел, вдруг понял, что ему этого мало.
Вернувшись домой, он никак не мог перестать думать о ней, никак не мог забыть наслаждение, которое испытал, трахая её. Никогда прежде не испытывал он ничего подобного… Его неумолимо тянуло к этой хитрой еврейке, сумевшей обвести вокруг пальца самого Ганса Ланду, которого, как раньше думал Хельштром, обмануть было попросту невозможно. Что ж, у так называемой Эммануэль Мимьё получилось, и за это он снимал перед ней шляпу.
Дитеру Хельштрому доставляли особое удовольствие редкие — даже единичные — промахи Ланды. Он был готов сделать что угодно, только бы тот остался в дураках. Даже настоящую личность француженки Дитер отчасти скрывал потому, что его тёмную душонку тешила мысль, что великий Охотник на евреев на самом деле не такой великий, каким себя считает.
Как бы то ни было, Эммануэль Мимьё зацепила Хельштрома. «Очаровала» — так он сам иронично называл то, что сотворила с ним еврейка.
Хельштром и сам точно не мог сказать, с чего вдруг решил заявиться к псевдо-Эммануэль на следующий же день. Наверное, он просто скучал, а она была самым интересным развлечением за последние месяцы. А может, им двигали куда более приземлённые порывы: похоть, азарт, желание вновь ощутить протест.
Хельштрому даже не пришлось долго ждать — она открыла дверь почти сразу, встретив его взглядом, который, казалось, мог с лёгкостью испепелить. Ухмыльнувшись в ответ на негласное «приветствие», он зашёл в квартиру и, резко захлопнув за собой дверь, прижал Дрейфус к деревянной поверхности, впившись грубым, жадным поцелуем в её губы.
Хельштром не стал даже церемониться и растрачиваться на никому не нужные формальности — он просто брал то, за чем пришёл. Грубо сжав бёдра Шошанны, штурмбаннфюрер резко оторвал её от пола, заставив крепко обхватить его талию ногами.
Он даже одежду не снял с неё — лишь задрал до самого живота юбку, спустив вниз по худым ногам белые трусы. Шошанна, однако, не противилась, прекрасно понимая, что это бесполезно. Хельштром в её дозволении не нуждался — он сам устанавливал границы дозволенного. Стоило ему только появиться на пороге, Шошанна уже знала, что произойдёт дальше.
Избавившись от кожаного ремня и приспустив штаны, Хельштром одним резким толчком вошёл в Дрейфус, вынудив её прошипеть от боли, вцепившись пальцами в его волосы. Она не была готова к такому: влагалище жгло от грубого проникновения, а низ живота неприятно ныл… Но Хельштрома это мало волновало, а если точнее, ему было глубоко плевать, нравится ей происходящее или нет. Он пришёл, чтобы получать, а не отдавать.
С силой — до синяков — сжав тощие бёдра Дрейфус, Хельштром совершал резкие и быстрые толчки, стараясь не смотреть девушке в глаза.
Стыдился? Был сбит с толку? Не хотел увидеть в её глазах ненависть и злость? Боялся, что, взглянув на неё, почувствует угрызения совести? Нет… По крайней мере, Шошанна сомневалась, что этот человек способен испытывать стыд, сожаление или ненависть к себе. Дитер Хельштром любил себя больше, чем кого бы то ни было, и прощал себе все грехи и преступления. Но почему же тогда он избегал встречаться с ней взглядами сейчас, когда грубо трахал её прямо у входной двери?
От резких и грубых толчков Шошанна невольно ударялась головой о дверь, шипя, подобно змее, и извиваясь от довольно-таки болезненных ощущений. Желая отплатить штурмбаннфюреру той же монетой, она впивалась пальцами одной руки в его волосы, с силой оттягивая их и резко дёргая на себя, а другой царапала мужскую шею, с наслаждением слушая, как Хельштром, поверхностно и часто дыша, ругается сквозь стиснутые зубы. Однако остановить её даже не пытается.
Он не целовал её, почти не прикасался к ней, даже не смотрел на неё. Шошанна вслушивалась в его рваное дыхание, сдерживаемые стоны, непристойные влажные шлепки, частые удары о поверхность двери и думала лишь о том, что предпочла бы заниматься этим на кровати… Ни злости, ни ненависти, ни желания вонзить нож в глотку Хельштрома в этот момент в ней не было.
Кончив, Хельштром удивительно аккуратно поставил Шошанну на ноги, опустив задёрнувшуюся чуть ли не до самой груди юбку. Приведя себя в порядок, он посмотрел наконец ей в лицо, случайно встретившись с ней взглядами. Шошанна не дерзила, не пыталась сострить, не осыпала его отборнейшими ругательствами и проклятиями — она молчала. И это молчание обескураживало Хельштрома: он был готов к любым выпадам и высказываниям (даже самым грубым), но не к молчанию. Оно обезоруживало, угнетало, сбивало с толку.
Уже покидая маленькую квартирку, Хельштром остановился на пороге и, пробежав по хрупкой фигурке Дрейфус задумчивым взглядом, наклонился к её лицу, почти целомудренно коснувшись её губ своими. Он хотел, чтобы это был просто прощальный поцелуй, — как залог скорой встречи — но Шошанна удивила его вновь… Не дав ему отстраниться, она углубила поцелуй и, сомкнув ладонь на его шее, больно укусила его за нижнюю губу, скользнув по ней языком. Но стоило ему взять инициативу в свои руки, как Шошанна резко отстранилась, отступив от него на пару шагов.
— До свидания, майор, — сухо произнесла Шошанна, смотря на него спокойно, даже равнодушно.
— До скорой встречи, Эммануэль, — не желая демонстрировать собственное замешательство, иронично произнёс Хельштром и вышел из квартиры.
Шошанна некоторое время смотрела ему вслед — задумчиво, напряжённо, прикусив губу и сведя брови к переносице. И лишь потом, когда он скрылся из виду, она позволила себе отвести взгляд, в ту же секунду заметив хозяйку дома, выглядывающую из-за приоткрытой двери одной из соседних квартир. Та смотрела на неё с неприкрытым презрением и откровенной злобой.
— Фашистская подстилка! — брезгливо бросила старая женщина, презрительно скривив лицо, из-за чего то сделалось ещё некрасивее (хотя, казалось бы, куда ещё хуже).
Слова эти болезненно резанули слух Шошанны, вынудив её почувствовать злость и раздражение. Никто не имел права осуждать её. Никто не имел права так отзываться о ней. Для фашистов каждый француз был подстилкой — слабой, ничтожной, покорно смиряющейся с любыми издевательствами и насмешками, унижающейся и раболепствующей. Такие, как старая хозяйка дома, даже ничего не лишились — они проиграли войну без боя. Она же потеряла свою семью и свой дом, но тем не менее была готова бороться и даже пожертвовать жизнью ради мести.
— Если хотите, я спрошу у майора, есть ли среди его знакомых любители старых беззубых гиен, — пугающе холодным тоном произнесла Шошанна, с наслаждением наблюдая за тем, как презрение на лице старухи сменяется изумлением и даже обидой.
Не сказав больше ни слова и не позволив хозяйке дома даже рот открыть, Шошанна вернулась в свою квартиру, заперев за собой дверь. Тяжело вздохнув и закрыв лицо руками, она устало сползла по деревянной поверхности, опустившись на пол…
— Шошанна, Шошанна… — вывел девушку из раздумий обеспокоенный голос Марселя, вынудив её выпустить из пальцев почти полностью догоревший бычок, сразу же потушив его подошвой.
— Что? — Шошанна хотела бы, чтобы её голос звучал спокойно и уверенно, однако вопрос, который она задала, был пронизан такой раздражительностью, что Марсель даже дёрнулся, отстранившись от неё.
— Что с тобой происходит в последнее время? Ты ничего мне не говоришь… Это неправильно. Мне казалось, что я уже давно заслужил твоё доверие, хотя бы малую его часть.
— Я не болтаю по пустякам, Марсель, и тебе не советую, — с показной холодностью ответила Шошанна, задумчиво смотря перед собой. — Ты мне ничем не поможешь, поэтому не стоит даже пытаться, — добавила она, надеясь, что Марсель не станет больше докучать ей своими расспросами.
Она крайне сомневалась, что Марсель сумеет адекватно воспринять то, что пытается выудить из неё. Да и что он сделает немецкому майору?
Марсель был пылким, эмоциональным мужчиной, готовым пойти ради неё на самые безрассудные поступки. И Шошанна не желала потерять его раньше времени… Он нужен был ей для осуществления плана. И она не позволит ему совершить глупость, лишив её последней возможности отомстить.
— Ясно… — горько усмехнувшись, ответил Марсель, стараясь скрыть преисполнившую его обиду. — Хотел бы я подсказать тебе, что делать, помочь советом, но понимаю, что не мне давать советы такой, как ты, — добавил он, и Шошанну удивило, сколько искреннего восхищения и уважения было вложено в эти слова.
— Спасибо, Марсель, — с едва заметной улыбкой произнесла Шошанна, сама точно не понимая, за что именно его благодарила: за то, что он понял её и не стал вдаваться в расспросы, или за слова, что были для неё лучшим комплиментом.
Марсель ничего не ответил: хотел, но сдержался, понимая, что Шошанна его сантиментальных фраз не оценит. Вместо этого он лишь сдержанно улыбнулся одними уголками губ, опустив ладонь на плечо Дрейфус и осторожно сжав его, словно желая передать через этот жест непроизнесённые вслух слова поддержки.
Поцеловав Марселя в губы — почти нежно, почти любовно — и проведя ладонью по его щетинистой щеке, Шошанна, ничего не сказав на прощание, направилась в сторону выхода. Единственное же, что оставалось Марселю, — это задумчиво и печально смотреть ей вслед. Догнать её и остановить он не мог, удерживать подле себя тоже. Шошанна Дрейфус всегда поступала так, как считала нужным.
Шошанна же, выйдя из кинотеатра, позволила себе наконец блаженно прикрыть глаза и вдохнуть полной грудью: стены давили на неё, воздух сгущался, душа и путая мысли, а беспрерывная работа забирала все силы. И лишь осознание того, что в конце концов её старания окупятся, помогало ей идти вперёд, невзирая ни на что.
Нехотя открыв глаза, Шошанна, к собственному ужасу, сразу же заметила припаркованный недалеко от её кинотеатра чёрный автомобиль. Его владелец стоял рядом и курил, неотрывно смотря на неё, — довольно, жадно, насмешливо, лукаво, кривя губы в подобии улыбки. Столкнувшись взглядами с Дрейфус, он театрально помахал ей ладонью, нисколько не обращая внимания на выражение её лица, которое крайне трудно было назвать приветливым.
— Добрый вечер, майор, — сухо бросила Шошанна и, подойдя к Хельштрому, смерила его хмурым взглядом. — Не думала, что увижу вас так скоро…
— Я соскучился, — довольно ухмыльнувшись, ответил Хельштром, уже садясь в автомобиль.
— Будьте осторожны, штурмбаннфюрер, а то я решу, что я вам не безразлична, — желая стереть эту мерзкую ухмылку с лица Хельштрома, в тон ему ответила Шошанна.
Хельштром ничего не ответил, даже не посмотрел в её сторону. Но по тому, как заиграли желваки на его скулах, а худые ладони сильнее, чуть ли не до побеления костяшек, сжали руль, Шошанна поняла, что её слова всё-таки произвели должный эффект.
***
В этот раз Шошанна решила принять доминирующую позу, в этот раз она решила быть сверху. Хельштрому подобное положение вещей явно пришлось не по душе: штурмбаннфюрер привык властвовать, привык доминировать над людьми, наслаждаясь чувством вседозволенности и безнаказанности. Под женщиной — пусть даже в постели — Хельштром быть не привык, а потому, стоило только Шошанне оседлать его, как он попытался резко столкнуть её, вновь подмяв под себя. Майор чувствовал себя куда лучше и спокойнее, когда знал, что может контролировать ситуацию. Вот только Дрейфус желала того же, что и он, а потому уступать ему она была не намерена: не в этот раз. Резко перехватив потянувшиеся к ней руки, она предупредительно и с вызовом посмотрела на обнажённого Хельштрома, растянув губы в некрасивом оскале, — лукавом, довольном и хищном. Впервые он раздел не только её, но и себя, и теперь лежал под ней, глубоко и часто дыша, вперив в неё тяжёлый и одновременно недовольный взгляд. Она же, продолжая сжимать ладонями удивительно худые — для мужчины — запястья, скользила медленным оценивающим взглядом по его тощей бледной фигуре. Удивительно, но под слоями чёрной формы, внушавшей ужас многим людям, скрывалось по-юношески худое тело, практически лишённое волос. Это было странно, необычно… Столь резкий контраст между настоящим человеком и образом, который сами люди наделяли могуществом и силой, изумлял Шошанну, вынуждая её пристально и напряжённо рассматривать распростёртого под ней майора, даже не замечая устремлённого на неё взгляда. Неожиданно для Шошанны Хельштром резко дёрнул руками, попытавшись сбросить её с себя. Однако Дрейфус вновь не позволила ему этого сделать: одной рукой стиснув мужское запястье, она опустила другую на горло штурмбаннфюрера, чуть сжав пальцы, вынудив его невольно сглотнуть, дёрнувшись под ней. — Сегодня вам придётся довольствоваться этим положением, штурмбаннфюрер, — сделав акцент на звании немца, произнесла Шошанна без тени озорства или же кокетства — скорее дерзко и гордо. Она видела, как вспыхнули недовольство и злость в глазах Хельштрома, как презрительно скривились его тонкие губы, а свободная ладонь с силой стиснула её бедро, причиняя лёгкую боль. Сдержанно усмехнувшись, Шошанна наклонилась к лицу Дитера и, не разжимая ладони на его шее, медленно провела языком вдоль скулы: так же, как сделал он два дня назад, желая продемонстрировать власть над ней. Хельштром едва заметно поморщился, отведя взгляд в сторону и напрягшись всем телом. Однако сбросить с себя наглую еврейку и хорошенько проучить её даже не подумал. Удовлетворившись реакцией штурмбаннфюрера, Шошанна отстранилась от него, но лишь для того, чтобы наконец опуститься на налившийся кровью, твёрдый член, — медленно, мучительно медленно, почти дразняще. Хельштром даже дёрнулся под ней, не желая терпеть подобного унижения. Но стоило ему это сделать, как женская ладонь сильнее сомкнулась на его шее, а отросшие ногти царапнули бледную кожу, оставляя красные борозды. Хельштром готов был пустить пулю в лоб этой наглой и потерявшей всякий страх еврейке прямо сейчас… Только она — эта так называемая Эммануэль Мимьё — заставляла его чувствовать себя оскорблённым, слабым, подвластным. Только ей он — чёрт знает почему — спускал это с рук. Шошанна же, наконец полностью опустившись на член, глубоко и резко выдохнула, прикрыв глаза, свыкаясь с ощущениями. Дискомфорта, как и боли, в этот раз не было — лишь обжигающее желание, что растекалось по телу, горячими волнами приливая к тёмно-розовым складкам плоти, отзываясь сладостной пульсацией между ног. Спешно облизнув сухие губы, Шошанна стала совершать ритмичные, уверенные и быстрые движения — то приподнимая бёдра, то вновь насаживаясь на член, стараясь вбирать его в себя полностью. При этом она ни на секунду не убирала ладонь с шеи немца, наоборот, сильнее впивалась в неё пальцами, словно желая задушить его. Раскачивая бёдрами в такт каждому своему движению, Шошанна из-под полуопущенных век смотрела на лежащего под ней Хельштрома, внутренне наслаждаясь тем, как он морщится и хрипло дышит, не в силах сделать полноценного вдоха. Его всегда бледные скулы теперь горели, а взгляд — всегда пронзительный, холодный и надменный — теперь метался из стороны в сторону. Тонкие же губы майора, так часто растянутые в насмешливом или хищном оскале, в этот момент жадно хватали воздух. Он был прекрасен в этот момент. Воистину чудесное зрелище. Стиснув ладонь на горле Хельштрома настолько сильно, насколько это было возможно, она вынудила его хрипло простонать, почти в ту же секунду разразившись кашлем. Казалось, ещё немного, и ему действительно поплохеет. По крайней мере, по тому, как Хельштром жадно хватал ртом воздух, закатывая глаза, было видно, что он на грани… Но почему тогда он её не останавливал? Почему не пытался прекратить это? Или штурмбаннфюрер, как и она, любил пожёстче? Неожиданная мысль заставила Шошанну ускориться. Чуть ослабив хватку на мужской шее, она резко и быстро насаживалась на твёрдый член, доводя и себя, и Хельштрома до оргазма, вынуждая его издавать слабые стоны, неосознанно цепляясь за неё ладонями, словно не желая провалиться в темноту. Когда же Хельштром хрипло простонал, дёрнувшись ей навстречу, Шошанне понадобилась совсем немного, чтобы последовать за ним. Наконец ослабив хватку на его шее, она обессиленно опустилась на другую часть кровати, позволив штурмбаннфюреру откашляться и набрать в лёгкие столь желанного и необходимого кислорода. Сквозь туманную пелену она наблюдала за тем, как он, согнувшись чуть ли не в три погибели, пытался откашляться и привести в порядок сбившееся дыхание. Ладонью Дитер то и дело водил по раскрасневшемуся и расцарапанному горлу, пока его худые плечи рвано вздымались от каждого вдоха. В какой-то момент Шошанне показалось, что немец ни за что не простит ей подобного. Внутренне она была готова к какому-нибудь резкому порыву с его стороны: крикам, ругательствам, удару, пощёчине, даже пистолету, приставленному прямо к её виску… Однако Хельштром удивил Дрейфус своей реакцией на её слишком уж опасную забаву, а точнее, отсутствием оной. Откашлявшись и прочистив горло, он потянулся к оставленным у самой кровати брюкам и, выудив из кармана пачку сигарет и зажигалку, закурил, устремив бесцветный взгляд в стену. Шошанна едва подавила нервный смешок: поведение штурмбаннфюрера было ей непонятно. Только недавно он наотмашь ударил её, стоило ему только узнать о выброшенном букете, а потом и вовсе изнасиловал, решив красноречиво продемонстрировать ей её место. А сейчас, когда она чуть не задушила его (хотя, признаться честно, Шошанна сильно сомневалась, что у неё получилось бы), он вёл себя так, словно ничего не произошло. Даже слова ей не сказал… — Я-то думала, что в этот раз одной пощёчиной не отделаюсь, — с притворным безразличием произнесла Шошанна и перевернулась на живот, желая видеть лицо Хельштрома. Дитер, однако ж, в ответ на её слова лишь удивлённо повёл бровью, сделав новую затяжку. Он молчал подозрительно долго, потирая пальцами оставленные на его шее царапины, и Шошанна уже подумала, что её полное сокрытой иронии замечание будет проигнорировано. — Твоё лицо мне ещё понадобится чистым и нетронутым, — наконец произнёс Хельштром и, наклонившись к Шошанне, сжал пальцами её лицо, выдохнув струйку табачного дыма. От едкого табачного запаха, коснувшегося ноздрей, Шошанна недовольно скривила лицо и попыталась отвернуться, однако Хельштром не позволил и, чуть сильнее сжав пальцы, уверенно и по-собственнически поцеловал её, оставив на губах привкус сигарет. Его слова немало удивили Дрейфус, даже сбили с толку, заставив задуматься над тем, какие ещё планы на неё были у этого немца?
