Планета с сокровищами

Около полудня я вошел к квартирмейстеру с прохладительным питьем и лекарством. Он лежал в том же положении, как мы его оставили, только немного повыше. Он показался мне очень слабым и в то же время очень возбужденным. - Джим, - сказал он, - ты один здесь чего-нибудь стоишь. И ты знаешь: я всегда был добр к тебе. Каждый месяц я давал тебе 5 серебряных. Видишь, друг, мне скверно, я болен и всеми покинут! И, Джим, ты принесешь мне кружечку вина, не правда ли? - Доктор... - начал я. Но он принялся ругать доктора - слабым голосом, но очень сердито. - Все доктора - трусливые крысы, - сказал он. - А этот ваш здешний доктор - ну что он понимает в таких как я? Я бывал на таких планетах, где жарко, как в аду, где местные так и падали от истощения и болезней, а землетрясения качали землю, как боксёрскую грушу. Что знает ваш доктор об этих местах? И я жил только вином, да! Вино было для меня и мясом, и водой, и женой, и другом. И если я сейчас не выпью вина, я буду как мой бедный старый корабль, на котором я и прилетел сюда. И моя кровь будет на тебе, Джим, и на этой крысе, на докторе... И он снова разразился ругательствами. - Посмотри, Джим, как дрожат мои пальцы, - продолжал он жалобным голосом. - Я не могу остановить их, чтобы они не дрожали. У меня сегодня не было ни капли во рту. Этот доктор - дурак, уверяю тебя. Если я не выпью вина, Джим, мне будут мерещиться ужасы. Кое-что я уже видел, ей-богу! Я видел старого Флинта, вон там, в углу, у себя за спиной. Видел его ясно, как живого. А когда мне мерещатся ужасы, я становлюсь как зверь - я ведь привык к грубой жизни. Ваш доктор сам сказал, что один стаканчик меня не убьет. Я дам тебе золотой друблон за одну кружечку, Джим! Он клянчил все настойчивее и настойчивее. А меня поддерживали слова доктора, что один стакан не повредит квартирмейстеру. - Не нужно мне ваших денег, - ответил я, потому что предложение взятки очень оскорбило меня. - Заплатите лучше то, что вы должны моей матери. Я принесу вам стакан, но это будет последний. Я принес стакан вина. Он жадно схватил его и выпил до дна. - Вот и хорошо! - сказал он. - Мне сразу же стало лучше. Послушай, друг, доктор не говорил, сколько мне лежать на этой койке? - По крайней мере неделю, - сказал я. - Не меньше! - Гром и молния! - вскричал квартирмейстер. - Неделю! Если я буду лежать неделю, они успеют прислать мне чёрный чип. Эти твари уже пронюхали, где я, - моты и лодыри, которые не могли сберечь свое и зарятся теперь на чужое. Разве так настоящие моряки поступают? Вот я, например: я очень бережливый, никогда не сорил, не спорю и не буду спорить деньгами и не желаю терять нажитого. Я опять их надую. Я отчалю отсюда сегодня же, клянусь своей треуголкой, и опять оставлю их всех в дураках. С этими словами он стал медленно приподниматься, схватив меня за плечо с такой силой, что я чуть не закричал от боли. Тяжело, как колоды, опустились его ноги на пол. И его пылкая речь совершенно не соответствовала еле слышному голосу. После того как он сел на кровати, он долго не мог выговорить ни слова, но наконец произнес: - Доконал меня этот доктор... В ушах у меня так и поет. Помоги мне лечь... Но прежде чем я протянул к нему руку, он снова упал в постель и некоторое время лежал молча. - Джим, - сказал он наконец, - ты видел сегодня того моряка? - Вороного Коня? - спросил я. - Да, Вороного Коня, - сказал он. - Он очень нехорошое существо, но те, которые послали его, еще хуже, чем он. Слушай: если мне не удастся отсюда убраться и они пришлют мне чёрный чип, знай, что они охотятся за моим сундуком. Тогда садись на амфишейл... - ведь ты ездишь верхом, не правда ли? - тогда садись на амфишейл и скачи во весь дух... Теперь уж мне все равно... Скачи хоть к этому проклятому доктору, к крысе, и скажи ему, чтобы он свистнул всех матросов на палубу - всяких там присяжных и судей - и накрыл моих гостей на борту "Бенбоу", всю шайку старого Флинта, всех до одного, сколько их еще осталось в живых. Я был первым штурманом... да, первым штурманом старого Флинта, и я один знаю, где находится то место. Он сам все мне передал на Земле, когда лежал при смерти, вот как я теперь лежу. Видишь? Но ты ничего не делай, пока они не пришлют мне чёрный чип или пока ты снова не увидишь Вороного Коня или киборга. Этого киборга, Джим, остерегайся больше всего. - А что это за чёрный чип, квартирмейстер? - спросил я. - Это вроде как повестка, приятель. Когда они пришлют, я тебе скажу. Ты только не проворонь их, милый Джим, и я разделю с тобой все пополам, даю тебе честное слово... Он начал заговариваться, и голос его становился все слабее. Я дал ему лекарства, и он принял его, как ребенок. - Еще ни один моряк не нуждался в лекарстве так, как я. Вскоре он впал в тяжелое забытье, и я оставил его одного. Не знаю, как бы я поступил, если бы все шло благополучно. Вероятно, я рассказал бы обо всем доктору, ибо я смертельно боялся, чтобы квартирмейстер не пожалел о своей откровенности и не прикончил меня. Но обстоятельства сложились иначе. На следующее утро тестуд сошел вниз как ни в чем не бывало. Ел в обычные часы, но без всякого аппетита и, боюсь, выпил больше, чем обыкновенно, потому что сам угощался у стойки. При этом он фыркал и сопел так сердито, что никто не дерзнул запретить ему выпить лишнее. Вечером он был пьян, как обычно. Отвратительно было слышать его разнузданную, дикую песню в нашем печальном доме. И хотя он был очень слаб, мы до смерти боялись его. Единственный человек, который мог бы заткнуть ему глотку, - доктор, - был далеко: его вызвали за несколько миль к одному больному, и после смерти отца он ни разу не показывался возле нашего дома. Я сказал, что квартирмейстер был слаб. И действительно, он не только не поправлялся, но как будто становился все слабее. Через силу всходил он на лестницу; шатаясь, ковылял из зала к нашей стойке. Иногда он высовывал нос за дверь - подышать морем, но хватался при этом за стену. Дышал он тяжело и быстро, как человек, взбирающийся на крутую гору. Он больше не заговаривал со мной и, по-видимому, позабыл о своей недавней откровенности, но стал еще вспыльчивее, еще раздражительнее, несмотря на всю свою слабость. Напиваясь, он вытаскивал саблю и клал её перед собой на стол и при этом почти не замечал остальных, погруженный в свои мысли и бредовые видения. Раз как-то, к нашему величайшему удивлению, он даже стал насвистывать какую-то деревенскую любовную песенку, которую, вероятно, пел в юности, перед тем как отправиться в путешествия. В таком положении были дела, когда на другой день - день был пасмурный, туманный и морозный, - часов в восемь вечера, я вышел за дверь и остановился на пороге. Вдруг я заметил волколака, который медленно брел по дороге. Очевидно, он был слепой, потому что дорогу перед собою нащупывал палкой. Вместо глаз, у него были два фонаря. Сгорбленный старостью или болезнью, он весь был одет в синий матросский жакет, изодранный в лоскуты. Никогда в своей жизни не видал я такого страшного существа. Он остановился невдалеке от гостиницы и громко произнес нараспев странным гнусавым голосом, обращаясь в пустое пространство: - Не скажет ли какой-нибудь благодетель бедному слепому волколаку, потерявшему драгоценное зрение во время храброй защиты своей родины, Монтрессора, да благословит бог всех её обитателей, в какой местности он находится в настоящее время? - Вы находитесь возле гостиницы "Бенбоу", в равнине Золотого Паруса, добрый человек, - сказал я. - Я слышу голос, - прогнусавил старик, - и молодой голос. Дайте мне руку, добрый молодой человек, и проводите меня в этот дом! Я протянул ему руку, и это ужасное безглазое существо с таким слащавым голосом схватило ее, точно клещами. Я так испугался, что хотел убежать. Но слепой притянул меня к себе. - А теперь, мальчик, - сказал он, - веди меня к квартирмейстеру. - Сэр, - проговорил я, - я, честное слово, не смею... - Не смеешь? - усмехнулся он. - Ах вот как! Не смеешь! Веди меня сейчас же, или я сломаю тебе руку! И он так повернул мою руку, что я вскрикнул. - Сэр, - сказал я, - я боялся не за себя, а за вас. Квартирмейстер теперь не такой, как всегда. Он сидит с обнажённой саблей. Один джентльмен уже приходил к нему и... - Живо, марш! - перебил он меня. Никогда я еще не слыхал такого свирепого, холодного и мерзкого голоса. Этот голос напугал меня сильнее, чем боль. Я понял, что должен подчиниться, и провел его в зал, где сидел наш больной пират, одурманенный ромом. Слепой вцепился в меня железными пальцами. Он давил меня всей своей тяжестью, и я едва держался на ногах. - Веди меня прямо к нему и, когда он меня увидит, крикни: "Вот ваш друг, Билли". Если ты не крикнешь, я вот что сделаю! И он так вывернул мою руку, что я едва не потерял сознания. Я так боялся слепого нищего, что забыл мой ужас перед квартирмейстером и, открыв дверь зала, дрожащим голосом прокричал те слова, которые слепой велел мне прокричать. Бедный квартирмейстер вскинул глаза вверх и разом протрезвился. Лицо его выражало не испуг, а скорее смертельную муку. Он попытался было встать, но у него, видимо, не хватило сил. - Ничего, Билли, сиди, где сидишь, - сказал нищий. - Я не могу тебя видеть, но я чувствую, как трясутся твои поджилки. Дело есть дело. Протяни свою правую руку... Мальчик, возьми его руку и поднеси к моей правой руке. Мы оба повиновались ему. И я видел, как он переложил что-то из своей руки, в которой держал палку, в ладонь квартирмейстера, сразу же сжавшуюся в кулак. - Дело сделано, - сказал слепой. При этих словах он отпустил меня и с проворством, неожиданным в калеке, выскочил из общей комнаты на дорогу. Я все еще стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющемуся стуку его палки. Прошло довольно много времени, прежде чем мы с квартирмейстером пришли в себя. Я выпустил его запястье, а он потянул к себе руку и взглянул на ладонь. В ладони лежал небольшой чёрный треугольник. Вдруг из него выдвинулась галлограмма. Это была надпись "Время до полуночи". Оставалось 4 часа. Квартирмейстер громогласно рявкнул- Мы ещё им покажем!! И вскочив на ноги, он вынул саблю из ножен, но сейчас же покачнулся и схватился за горло. Так стоял он, пошатываясь, несколько мгновений, потом с каким-то странным звуком всей тяжестью грохнулся на пол. Я сразу кинулся к нему и позвал мать. Но было поздно. Квартирмейстер скоропостижно скончался от апоплексического удара. И странно: мне, право, никогда не нравился этот тестуд , хотя в последнее время я начал жалеть его, но, увидев его мертвым, я заплакал. Я плакал долго, я истекал слезами. Это была первая смерть, которая произошла у меня на глазах.