Планета с сокровищами

Суматоха продолжалась всю ночь. Мы перетаскивали вещи с места на место. Шлюпка то и дело привозила с берега друзей губернатора, вроде мистера Блендли, приехавших пожелать ему счастливого плавания и благополучного возвращения домой. Никогда раньше в «Бенбоу» мне не приходилось работать так много. Я уже устал, как собака, когда перед самым рассветом боцман заиграл на дудке и команда принялась поднимать якорь. Впрочем, если бы даже я устал вдвое больше, я и то не ушел бы с палубы. Все было ново и увлекательно для меня — и отрывистые приказания, и резкий звук свистка, и люди, суетливо работающие при тусклом свете корабельных фонарей. — Эй, Окорок, затяни-ка песню! — крикнул один из матросов. — Старую! — крикнул другой. — Ладно, ребята, — отвечал Долговязый Джон, стоявший тут же, на палубе. И запел песню, которая была так хорошо мне известна: Два десятка людей и чёрта сундук Вся команда подхватила хором: Йо-хо-хо, и вина бутылка! При последнем «хо» матросы дружно нажали на вымбовки шпиля. Мне припомнился наш старый «Бенбоу», почудилось, будто голос покойного Бонса внезапно присоединился к матросскому хору. Скоро якорь был поднят и укреплен на носу. Солнечные паруса были подняты, и тут же пошли в работу. Земля отступила. Корабли, окружавшие нас, стали удаляться. И прежде чем я лег на койку, чтобы подремать хоть часок, «Наследие Стивенсона» начала свое путешествие к Планете Сокровищ. Я не стану описывать подробности нашего путешествия. Оно было очень удачно. Корабль оказался образцовым, команда состояла из опытных моряков, капитан превосходно знала свое дело. Но прежде чем мы достигли Планеты Сокровищ, случилось два-три события, о которых стоит упомянуть. Раньше всего выяснилось, что мистер Эрроу гораздо хуже, чем думал о нем капитан. Он не пользовался у матросов никаким авторитетом, и его никто не слушал. Но это еще не самое худшее. Через день-два после отплытия он стал появляться на палубе с мутными глазами и пылающими щеками. Язык его заплетался. Налицо были и другие признаки опьянения. Время от времени его приходилось с позором гнать в каюту. Он часто падал и расшибался. Случалось, пролеживал целые дни у себя на койке, не вставая. Бывало, конечно, что он дня два ходил почти трезвый и тогда кое-как справлялся со своими обязанностями. Мы никак не могли понять, откуда он достает выпивку. Весь корабль ломал голову над этой загадкой. Мы следили за ним, но ничего не выследили. Когда мы спрашивали его напрямик, он, если был пьян, только хохотал нам в глаза, а если был трезв, торжественно клялся, что за всю жизнь ничего не пил, кроме воды. Как штурман он никуда не годился и оказывал дурное влияние на своих подчиненных. Было ясно, что он плохо кончит. И никто не удивился и не опечалился, когда однажды темной, бурной ночью он исчез с корабля. — Свалился за борт! — решила капитан. — Что же, джентльмены, это избавило нас от необходимости заковывать его в кандалы. Таким образом, мы остались без штурмана. Нужно было выдвинуть на эту должность кого-нибудь из команды. Выбор пал на боцмана Джоба Эндерсона, моряка расы тестуд. Его по-прежнему называли боцманом, но исполнял он обязанности штурмана. Мистер Трелони, много странствовавший и хорошо знавший космос, тоже пригодился в этом деле — он стоял в хорошую погоду на вахте. Второй боцман, мистер Скруп, был усердный старый, опытный моряк, представитель рода арахнесов, которому можно было поручить почти любую работу. Он, между прочим, дружил с Долговязым Джоном Сильвером, и раз уж я упомянул это имя, придется рассказать о Сильвере подробнее. Матросы называли его Окороком. Стоило посмотреть, как он стряпал, с лёгкостью справляюсь с этой нелёгкой задачей. Его механическая рука, была полна разных приборов и предметов. Это была просто большая версия швейцарского ножа. Здесь были ножи, вилки, венчики, пинцеты и это далеко не весь списрк. Еще любопытнее было видеть, как ловко и быстро пробегал он в бурную погоду по палубе, хватаясь за канаты, протянутые для него в самых широких местах. Эти канаты назывались у матросов «сережками Долговязого Джона». Все же матросы, которые плавали с ним прежде, очень жалели, что он уже не тот, каким был. — Наш Окорок не простой человек, — говорил мне второй боцман. — В молодости он был школяром и, если захочет, может разговаривать, как книга. А какой он храбрый! Лев перед ним ничто, перед нашим Долговязым Джоном. Я видел сам, как на него, безоружного, напало четверо, а он схватил их и стукнул головами вот так. Вся команда относилась к нему с уважением и даже подчинялась его приказаниям. С каждым он умел поговорить, каждому умел угодить. Со мной он всегда был особенно ласков. Всякий раз радовался, когда я заходил к нему в камбуз, который он содержал в удивительной чистоте. Посуда у него всегда была аккуратно развешена и вычищена до блеска. Рядом с нашим судовым коком постоянно находился его хороший друг и домашний питомец. Это было странное существо, напоминающее каплю желе с глазами. Его звали Морф. У него была уникальная способность-менять внешность так, как ему это только захочется. — Хокинс, — говорил мне Сильвер, — заходи, поболтай с Джоном. Никому я не рад так, как тебе, сынок. Садись и послушай. Вот Морф… я назвал моего питомца Морфом в честь знаменитой планеты, которая раньше служила пристанище для пиратов… так вот, Морфи предсказывает, что наше плавание окончится удачей… Верно, Морф? И малыш превратился в мини-Сильвера и начал очень быстро повторять: — Удачно! Удачно! Удачно! И повторял до тех пор, пока не выбивался из сил или пока Джон не прятал его в карман. — Этому малышу, — говорил он, — наверно, лет триста, Хокинс. Такие существа живут без конца. Разве только дьявол повидал на своем веку столько зла, сколько Морф. Он плавал с Инглендом, с прославленным капитаном Инглендом, пиратом. Он побывал на огромном числе планет, и в невероятном количестве галактик. Его по праву можно назвать самым опытным из матросов на судне. Он видел, как вылавливают груз с галеонов, которым не посчастливилось оказаться в шторме. Этот парнишка присутствовал при нападении на вице-короля Земной Империи невдалеке от его родной планеты. А с виду он кажется младенцем… Но ты понюхал пороху, не правда ли, Морф? — Повор-рачивай на другой галс!— кричал Морф, приняв облик капитана Смоллета. — Он у меня отличный моряк, — приговаривал повар и угощал Морфа кусочками сахара, которые доставал из кармана. Морф не меняя облика капитана "Наследия" продолжил ругаться скверным голосом. — Поживешь среди дегтя — поневоле запачкаешься, — объяснял мне Джон. — Это бедное, старое невинное существо ругается, как тысяча чертей, но она не понимает, что говорит. Она ругалась бы и перед господом богом. С этими словами Джон так торжественно прикоснулся к своей пряди на лбу, что я счел его благороднейшим человеком на свете. Отношения между губернатором и капитаном Смоллеттом были по-прежнему очень натянутые. Губернатор, не стесняясь, отзывался о капитане презрительно. Капитан никогда не заговаривала с губернатором, а когда губернатор спрашивал её о чем-нибудь, отвечала резко, кратко и сухо. Прижатая в угол, она вынуждена была сознаться, что, по-видимому, ошибалась, дурно отзываясь о команде. Многие матросы работали образцово, и вся команда вела себя превосходно. А в корабль она просто влюбиласт. — Не всякая собака слушается своего хозяина так, как наше судно слушается руля, сэр. Но, — прибавляла она, — домой мы еще не вернулись, и плавание наше мне по-прежнему очень не нравится. Губернатор при этих словах поворачивался к капитану спиной и принимался шагать по палубе, задрав подбородок кверху. — Еще немного, — говорил он, — и эта женщина окончательно выведет меня из терпения. Нам пришлось перенести бурю, которая только подтвердила достоинства нашего «Наследия Стивенсона». Команда казалась довольной, да и неудивительно. По-моему, ни на одном судне с тех пор, как Ной впервые пустился в море, так не баловали команду. Пользовались всяким предлогом, чтобы выдать морякам двойную порцию грога. Стоило губернатору услышать о дне рождения кого-нибудь из матросов, и тотчас же всех оделяли пудингом. На палубе всегда стояла бочка с фиолетинами, чтобы каждый желающий мог лакомиться ими, когда ему вздумается. — Ничего хорошего не выйдет из этого, — говорил капитан доктору Делберту. — Это их только портит. Уж вы мне поверьте. Однако бочка с фиолетинами, как вы увидите позже, сослужила нам огромную службу. Только благодаря этой бочке мы были вовремя предупреждены об опасности и не погибли от руки предателей. Вот как это произошло. Мы двигались сначала против пассатов, чтобы выйти на ветер к нашей планете, — яснее я сказать не могу, — а теперь шли к нему по ветру. Днем и ночью глядели мы вдаль, ожидая, что увидим его прямо по курсу. Согласно вычислениям, нам оставалось плыть менее суток. Либо сегодня ночью, либо самое позднее завтра перед полуднем мы увидим Планету Сокровищ. Курс держали строго на зюйд-вест. Дул ровный ветер на траверсе. Эфириум был спокоен. «Наследие Стивенсона» неслось вперед, иногда ее бушприт обходили облака конденсата. Все шло прекрасно. Все находились в отличном состоянии духа, все радовались окончанию первой половины нашего плавания. Когда зашло солнце и работа моя была кончена, я, направляясь к своей койке, вдруг подумал, что неплохо было бы съесть фиолетин. Быстро выскочил я на палубу. Вахтенные стояли на носу и глядели в море, надеясь увидеть планету. Рулевой, наблюдая за наветренным углом парусов, тихонько посвистывал. Все было тихо, только вода шелестела за бортом. Оказалось, что в бочке всего один фиолетин. Чтобы достать его, мне пришлось влезть в бочку. Сидя там в темноте, убаюканный звуком ветров и мерным покачиванием судна, я чуть было не заснул. Вдруг кто-то грузно опустился рядом с бочкой на палубу. Бочка чуть-чуть качнулась: он оперся о нее спиной. Я уже собирался выскочить, как вдруг человек этот заговорил. Я узнал голос Сильвера, и, прежде чем он успел произнести несколько слов, я решил не вылезать из бочки ни за что на свете. Я лежал на дне, дрожа и вслушиваясь, задыхаясь от страха и любопытства. С первых же слов я понял, что жизнь всех честных людей на судне находится у меня в руках.