Celestial Bodies / Небесные Тела

      Несколько ночей спустя Ремус обнаружил себя лежащим обнаженным на боку на довольно неудобной раскладушке в студии Сириуса. Он лежит спиной к парню, одна рука поддерживает его голову, а другая деликатно лежит на изгибе его бедра. Окна задрапированы прозрачной марлевой тканью, и лунный свет отбрасывает на его тело мягкое туманное сияние.       Руки Сириуса теплые, они скользят по обнаженной коже Ремуса, осторожно поправляя его ногу или поворачивая его голову в сторону, чтобы как следует запечатлеть его профиль. Он оставляет у Ремуса ощущение покалывания, полувозбуждения по всему телу, и это не остается незамеченным. Сириус тихо хмыкает и перемещает ладонь вниз, к заднице Ремуса, слегка шлепая его, когда Ремус сердито выдыхает, сузив глаза.       — Ты уверен? — спрашивает Ремус, — Или ты предпочтешь прервать это и пойти в спальню?       — Я бы никогда ничего не сделал, если бы не контролировал себя рядом с тобой, — отвечает Сириус, похлопывая Ремуса по заднице, — Но после этого я намерен как следует развратничать.       — Если я тебе позволю, — нахально говорит Ремус.       — Позволишь.       Ремус фыркает в насмешливом раздражении, когда Сириус поднимает руку, чтобы поправить его кудри, затем отступает от него, чтобы занять свое место за мольбертом и начать работу над эскизом. Когда минуты проходят и превращаются в часы, Ремус закрывает глаза и позволяет теплому вечернему воздуху, проникающему через открытые окна, обнять его и погрузиться в дремоту под мягкое потрескивание и жужжание проигрывателя Сириуса и успокаивающие звуки мазков на холсте.       Он мечтает, что мог бы жить здесь вечно под взглядом Сириуса.       Под его кистью.

***

      Когда он просыпается, Сириус шепчет, прижавшись губами к уху Ремуса:       — Если хочешь продолжать спать, тебе лучше лечь на мою кровать. Тебе будет тесно, если я оставлю тебя здесь.       Ремус прижимается ртом к собственной руке и зевает, затем потягивается.       — Неа. Я уже проснулся. Ты закончил?       — Мхм, — Сириус наклоняет голову к мольберту и протягивает Ремусу очки. — Взгляни. Это одна из моих лучших работ, если можно так выразиться.       Перевернувшись на другой бок, Ремус надевает очки и видит, что Сириус развернул мольберт лицом к нему, и картина, которая находится перед ним — одна из самых прекрасных вещей, которые он когда-либо видел в своей жизни.       Картина написана в голубых, серых и фиолетовых тонах, очень похожих на те, что Ремус видел во сне, что придает ей мрачный вид. Глаз сразу же привлекает вогнуто-выпуклый контраст впадины талии и подъема костлявого бедра, в то время как рука едва нависает над тонким углублением. Несмотря на странный окрас, локоны его волос выглядят настоящими и мягкими, веснушки на плечах и щеках едва заметны среди завитушек краски на скулах и тени от ресниц, а его задница выглядит такой гладкой, такой упругой и мягкой.       Ремус садится, с трудом веря, что это действительно его картина, и его рот удивленно открывается.       — Сириус, это… — начинает говорить он, но прерывает себя. — Это… я…       — Великолепно, да?       — Да. Ты безумно талантлив.       — Я довольно хорош, — соглашается Сириус, — но это все ты, милый.       Ремус улыбается комплименту и прижимается к Сириусу, обхватывая его руками за талию, но Сириус немного отступает, усмехаясь. Ремус опускает взгляд на себя.       — Оу, — говорит он, а затем смеется над пятнами краски на его голой коже от одежды Сириуса. — Упс.       — Ну что ж, — Сириус наклоняется, чтобы поцеловать его за ухом, затем встает и тянет Ремуса к своему беспорядочному рабочему столу. — Может, стоит извлечь из этого максимум пользы.       — Почему у меня такое чувство, что мне скоро понадобится душ?       Смеясь, Сириус передвигает мольберт и усаживает Ремуса поверх брезента на полу, затем берет тюбик светло-голубой краски и выдавливает немного густой массы на свои пальцы.       — Не двигайся, — говорит он, обходя Ремуса, а затем становится на колени позади него и размазывает краску по его заднице.       — Боже, как холодно! — вскрикивает Ремус, приподнимаясь на цыпочки, — Что ты делаешь?!       — Крашу твою задницу, — просто отвечает Сириус, берет другой, более темный цвет и наносит его на кожу. Он проводит ладонью по плоскому животу Ремуса, его бедру и обратно по груди, раскрашивая его там, куда только может дотянуться его рука. Ремус смотрит вниз, следя за движениями руки Сириуса и цветными дорожками, которые прокладывают его пальцы, добавляя все больше и больше красок, смешивая их, пока его тело не становится таким же полосатым и пестрым, как полотна Сириуса.       Ремус может только смеяться над абсурдностью всего этого — стоять здесь голым и измазанным в мириадах цветов, в то время как руки Сириуса нежно и тепло касаются его тела, словно что-то из причудливого сна или галлюциногенного бреда. Обе руки Сириуса покрыты липкими розово-фиолетовыми пятнами, они скользят по стройным бедрам и торсу Ремуса, намеренно игнорируя его твердеющий член. Ремус сквозь безумие всего этого тянется к Сириусу, чтобы притянуть его к себе и крепко поцеловать в губы. Сириус с удовольствием отвечает, прижимая свои покрытые краской ладони к челюсти Ремуса и нежно удерживая его. Их рты раскрываются вместе, и Ремус прикусывает сладкую нижнюю губу, прежде чем их языки выскальзывают наружу; их рты накрывают друг друга, они дышат в унисон. Затем Сириус дергает за шнурок своих треников и спускает их вниз, и отстраняется лишь на долю секунды, чтобы стянуть футболку через голову, прежде чем снова приникнуть к губам Ремуса.       — Вот так? — Ремус рвано дышит, когда его руки скользят по шее Сириуса. — Прямо тут?       Не то чтобы он сильно возражал против того, чтобы Сириус взял его здесь, на сминающемся брезенте, пока цвета на его коже перетекают один в другой. Он прижимает свое нарисованное тело к чистому холсту обнаженной плоти Сириуса, а затем без лишних слов Сириус берет его на руки, распахивает дверь и направляется прямо в ванную.       Проходит совсем немного времени, и Ремус оказывается под успокаивающей горячей струей душа. Краска стекает по их телам, закручиваясь вокруг пальцев ног, пока они продолжают осыпать друг друга поцелуями и нежными ласками. Сириус овладевает его ртом — целует плечи и грудь, нежно покусывает чувствительные соски, облизывает живот, посасывает мягкую кожу внутренней поверхности бедра, приподнимая его, чтобы положить ногу Ремуса на край ванны. От вида Сириуса, стоящего перед ним на коленях, с распущенными длинными мокрыми волосами, Ремус становится невероятно твердым, и, к счастью, Сириус не позволяет дразнить себя слишком долго, прежде чем взять два пальца в рот и ввести их оба в задницу Ремуса.       Ремус вздыхает, прислоняясь затылком к кафельной стене, и когда Сириус начинает трахать его пальцами, парень обхватывает свободной рукой уже ноющий член Ремуса и сжимает его.       — Сириус, — выдыхает Ремус, толкаясь бедрами вперед, и после нескольких движений Сириус наконец берет его член в рот.       Ремус быстро теряется во всепоглощающем, но совершенно идеальном ощущении Сириуса рядом с собой. Он не может припомнить, чтобы к нему когда-нибудь так прикасались или так страстно целовали, и он знает, что уже слишком глубоко увяз в этом парне. Он испытывал чувства — такие, от которых кружится голова после нескольких сообщений. Такие, от которых у него перехватывает дыхание после одного поцелуя. Такие, которые заставляют его думать о Сириусе, когда он должен работать. Такие, которые заставляют его терять контроль и делать то, чего он никогда раньше не делал. То, что может сломать такого парня, как он, когда все это закончится; когда Сириус закончит его рисовать, и он неизбежно перейдет к кому-то, кто снова привлечёт его внимание. Он знает, что так думать о Сириусе несправедливо, все это время он был лишь невероятно обаятельным и заботливым, чего Ремус никогда раньше не чувствовал, но почему-то он не может отделаться от мысли, что не заслуживает такого внимания. Что он заслуживает душевной боли.       Но пока что он принимает то, что может получить.       И пока Сириус надевает презерватив, прижимает грудь Ремуса к прохладной плитке и погружается в него, Ремус выбрасывает эти негативные, полные ненависти к себе мысли из головы и позволяет себе наслаждаться тем, что у них есть — включая умопомрачительную сексуальную химию.       Вместо этого он сосредоточился на дыхании Сириуса на его плече, на крепких руках, обхвативших его талию; на том, как он трахает его так медленно, глубоко и хорошо; на том, как он заставляет Ремуса быть бормочущим, хнычущим нечтом, когда парень дотрагивается до его члена и заставляет Ремуса выплеснуться на плитку; как Сириус осторожно вытаскивает член после того, как кончил, и поворачивает Ремуса к себе, чтобы поцеловать его снова и снова; как он с любовью стирает остатки краски и спермы с кожи Ремуса. А после того, как они оба высыхают, Сириус относит Ремуса в свою постель и ложечкой засыпает с ним в обнимку.