Фрагменты

22

Джастину редко удается набрать его до того, как тот сделает это сам. Эммануэль просто телефонный маньяк. Но сегодня как раз такой день. Связь немного зависает, прежде чем наконец включается видео. — Я думал, ты уже должен быть дома в душе, — замечает Джастин, кладя руку под голову. — Я тоже так думал. За спиной Эммануэля темное окно. Рукава рубашки закатаны до локтей, волосы растрепаны, а лицо — очень усталое. В общем и целом он выглядит невероятно сексуально. — Не уверен, что смогу продержаться, — замечает Джастин, глядя на часы. Уже почти три ночи. — А где твои? — Гостят у мамы. — У мамы, — рассеянно повторяет Эммануэль. Он ставит телефон на стол, вероятно, опирая его о рамку с фотографией внуков, и сгребает бумаги перед собой в одну кучу. Украдкой отодвигает в сторону попавшую в кадр пачку сигарет, как будто Джастин не знает, что он курит. — Это какие-то непрезидентские дела, — бурчит он, — я тут уже и за уборщицу. — М-гм, — согласно мычит Джастин, смотря на него. Ему просто нравится смотреть. Не какие-нибудь ролики и новостные выпуски. При камерах Эммануэль всегда погружается в образ, держит себя в руках, ведет соответствующе. Но теперь перед ним одна камера — телефона, и он такой, как если бы они были вдвоем в комнате. Эммануэль переводит взгляд на экран и наконец замечает. — Э-э-эй. На тебе что, ничего нет? — Он приподнимает бровь. — Три часа ночи и я в своей постели, как ты думаешь? Эммануэль складывает перед собой руки, опираясь о них подбородком. Некоторое время просто изучает вид, а потом уточняет: — И что, даже никаких пижамных штанов? — Неа, — дразнит Джастин. Эммануэль шумно вдыхает и поднимается из-за стола. За кадром слышны его шаги и вроде щелчок. Потом он возвращается и вновь садится за стол. — Покажи мне.

23

В какой-то степени это одна из любимых вещей Джастина. Эммануэль лежит на животе и почти не дышит, наслаждаясь. Устроившись на подушке и подобрав под себя руки. Сосредоточившись только на ощущениях и передав ему бразды правления, за которые так отчаянно держится. Джастин целует его в затылок, в плечо, в эту очаровательную родинку на шее, из-за чего Эммануэль втягивает голову от щекотки и бормочет что-то невнятное. Джастин бережно пересчитывает поцелуями каждый позвонок, спускаясь к крестцу. И чем он ниже, тем тише Эммануэль. Податливо позволяет гладить себя везде, щупать, сжимать, покусывать. Он поджимает пальцы ног и вновь вздрагивает, теперь от ощущения горячего дыхания Джастина на самых приватных своих частях. Его бедра нетерпеливо приподнимаются навстречу. Эммануэль кажется совсем не собой. Молчаливым, слабым, вверяющим себя в чужие руки. Его самого пугает своя незащищенность, поэтому он не раскрывает рта. Чтобы и не сказать лишнего. Джастин поправляет сложенное одеяло под его бедрами, проводит пальцами по боку, ощущая, как вслед за ними подскакивают мурашки. Целует в поясницу — последние шаги на маршруте, — трется носом о копчик и наконец скользит языком между его ягодиц. Сверху вниз. Снизу вверх. По кругу. Чувствуя, как под поцелуями и ласками расслабляются мышцы, и он превращается в нечто безвольное и мягкое. Делай с ним в этот момент что угодно. Эммануэль тихо всхлипывает и прячет лицо в подушке. Джастин хочет сказать, что все в порядке, иногда надо отпускать себя, иногда можно расслабляться. И он говорит. Без слов. Сжимая его руку, гладя по спине и вылизывая так долго, как он этого захочет.

24

— Сколько букв в этой аббревиатуре? — спрашивает Эммануэль, заглядывая через его плечо. — Я знаю только ЛГБТ. — ЛГБТКИА и еще несколько, — поясняет Джастин. — Обычно говорят плюс, но я планирую перечислить все. — Зачем? — Это важно. Эммануэль вздыхает и садится на кушетку за его спиной. За дверями уже журналисты, Джастин определенно видел попытавшегося прошмыгнуть папарацци с логотипом AFP. Но пока еще есть некоторое время подготовиться. — Ты относишь себя к одному из плюсов? — спрашивает Эммануэль. Джастин видит его отражение в зеркале. Он забросил руки на спинку кушетки, смотря в потолок. Он выглядит одновременно и расслабленным, и достойным отдельной фотосессии оттенков задумчивости. — Сексуальность это сложно, — пожимает плечами Джастин. — Но об этом важно и нужно говорить. Вне нашей собственной идентичности. — Я знаю твою целевую аудиторию, мсье радужные носочки. — Это стиль! — Джастин вытягивает ногу из-под стола. Его носки сегодня с единорогами. Эммануэль молчит, и Джастин возвращается к последним правкам. Вчера эта речь казалась ему блестящей, но сегодня в ней слишком много идеализма даже для него. Нужно перечитать еще раз. — У меня были мужчины раньше, — негромко протягивает Эммануэль, и Джастин вновь отвлекается. Они не разговаривали об этом. Только единожды он обронил, что после Джастина ни с кем не сближался, если это имеет значение. — Тот радиоведущий? — Господи, нет, — Эммануэль зыркает на него сердито. — Это грязные инсинуации. Разве похоже, что он в моем вкусе? — Не знаю, я не видел фото, только статью. — Они постоянно что-то пишут, — он устало потирает глаза, — это ужасно. И неправда. Они пишут это, чтобы оскорбить. То есть я имею в виду, нет ничего оскорбительного в том, чтобы иметь отношения с мужчинами… — Но тебя это задевает. — Потому что они лгут. Потому что они хотят унизить Брижит и обесценить наш брак в глазах общественности. Потому что это… подрывает доверие. Это их цель, ты же знаешь. Джастин чешет ухо карандашом. Это все не меняет факта, что они обманывают своих жен и со всем этим справляются сами. Только этот подрыв доверия лишает их не голосов, а уважения к себе. По крайней мере иногда это приходит ему в голову. Когда он далеко, когда не видит Эммануэля, когда не может коснуться и делает вид, что не помнит, чего ради это все. Джастин задается вопросом, догадывается ли о чем-то Софи, но если и так, она ничего ему не говорит. Они слишком привыкли к своей жизни, чтобы что-то перестраивать. — Ты изменяешь ей, — только и говорит он. Эммануэль тяжело вздыхает и наклоняется, сцепляя руки в замок поверх затылка. Когда он поднимается, его лицо краснее, чем было до, и это видно даже через грим, который ему уже наложили. — Она знает. — Что? — Джастин не ожидал, что умеет говорить таким голосом. — Она знает, что я сплю с мужчинами. — Кажется, у меня заложило оба уха. — Он разворачивается на кресле, чтобы смотреть на него напрямую. — Ты говорил ей обо мне? — Я говорил о мужчинах. — Эммануэль вновь хмурится, пожимая плечами. — Наши отношения несколько изменились со временем, как и потребности. Она знает и принимает, что… мне нужны определенные вещи. То, что она не может дать. И мы оба думаем, что это не самый главный вопрос в браке. Я люблю ее и… и не представляю без нее жизни. Нас обоих все устраивает, это главное. Вот и все. Это никого не касается. Не чертовой прессе судить. Никому. Джастин не уверен, что расслышал хоть слово. — Ты говорил обо мне? — повторяет он. — Жюстен, — фыркает Эммануэль, закатывая глаза, — я говорю тебе то, что вообще никому никогда не говорил. А ты начинаешь. — Так и? — Нет, я никогда не называю имен, — раздражается тот. — И до тебя не было никого публичного, чтобы имена что-то значили. Я знаю, что поставлено на карту. За кого ты меня принимаешь? Джастин только сейчас понимает, как сильно колотится сердце. Нет, он не думает о том, что что-то станет достоянием общественности. Они все связаны и, если пойдут на дно, то вместе. Но ему меньше всего хочется смотреть в глаза мадам Макрон, если она будет знать, что он кувыркается с ее мужем. Он ничего не отвечает, старательно запихивая все, что выпало из-под его маски спокойствия, обратно. Ему еще улыбаться три часа подряд.

25

Джастин крепко обнимает подушку и жмурится. Эммануэль жарко дышит ему между лопаток, щекочет спину мягкой шерсткой на груди. Его ступни иногда задевают обратную сторону колен Джастина. Это самая удобная поза, подходящая для их разницы в росте и комплекции. — Она великолепна, — вдохновленно шепчет Эммануэль, упираясь в его спину лбом. — Изумительна. Совершенна. Исступляюще прекрасна. Неописуема. Как рай. Джастин смеется, с готовностью подаваясь ему навстречу. Они редко меняются ролями — в сложившемся положении дел их обоих все удовлетворяет, — но иногда у Эммануэля появляется это настроение. Он ходит вокруг, прижимается сзади, поднимаясь на цыпочках. Трется носом о его ухо и шепчет что-нибудь вроде: «Ты сегодня слишком хорош». — Это все приседания, — на выдохе бормочет Джастин. — Нет. Это ты. Эммануэль ложится на него щекой и приостанавливается, чтобы хозяйски помять его ягодицы. Даже когда его пальцы исчезают, Джастин все еще чувствует их требовательные прикосновения. — Люблю задницу Жюстена, — не унимается Эммануэль сверху, но хотя бы возобновляет приятный ритм. — А Жюстена? — хмыкает тот. — И Жюстена тоже люблю. Джастин кусает подушку и закрывает глаза.

26

Честно говоря, Джастин так занят весь вечер беседами, что вспоминает об Эммануэле, только когда наталкивается на него на балконе. Он почти пуст, в другом конце Сирил Рамафоса негромко беседует с Джокови, но о чем — не понять. Эммануэль курит электронную сигарету, опираясь о перила, и смотрит, как внизу простирается город. Кажется, что выше забраться нельзя. Джастин успевает перехватить пару бокалов вина у официанта, который уносит практически пустой поднос. — Я все время возвращаюсь мыслями к нашему разговору, — говорит Эммануэль, беря свой бокал. — Какому из них? — спрашивает Джастин. Эммануэль выдыхает последнюю струю дыма и небрежно сует сигарету в карман. — Я, Брижит, ты, любовь. — Ты же несерьезно сейчас? — Джастин отпивает вина, смотря на город. Между ними безопасное расстояние. Пусть их не слышат, но видят все, кто захочет. — Когда у нас с ней закрутилось, я был восхищен, — негромко говорит Эммануэль. — Околдован. Лишен воли. Порабощен. Джастин не уверен, что хочет об этом слышать, но, видимо, ему нужно об этом рассказать, иначе он бы не поднял тему. — Во мне было столько чувств, мыслей. — Эммануэль смотрит вниз и улыбается, прикрыв глаза. — Слишком много. Я был настолько ими переполнен, что изливал на бумагу. — Да, я слышал, что ты писал порнороман, — припоминает Джастин. — Это не был порнороман, — протестует он и оглядывается перед тем, как сделать глоток вина. — Это были мои переживания. Конечно, эротические тоже, я же был подростком и… что тогда еще в голове. Я впервые дотронулся до женщины. Целовал ее. Любил ее. Никто никогда такого мне не дозволял. Она взяла меня за руку и отвела в новый мир. Это было совершенно другое. Джастин вспоминает свою первую девушку и кивает. Хотя, возможно, тогда это его не очень впечатлило, раз он не связал себя с ней на всю жизнь. Ему хотелось пробовать новое, разных, смотреть, чем они отличаются, искать. — И это было только начало. Нашего пути. Она поразила меня своим умом, своей добротой, жизненным опытом. Она увидела во мне мужчину, а не ребенка. Я не мог пожелать друга и возлюбленной лучше. Никто никогда не относился ко мне, как Биби… Он заканчивает почти шепотом. — У тебя не было других женщин? — осторожно спрашивает Джастин. Эммануэль качает головой и продолжает: — Она дала мне все. Всю себя. Создала меня таким, какой я есть. Нашла во мне лучшее. Как бы сложно ни было, не оставляла меня, всегда рядом. Против всего мира. Против всех, кто говорил, что мы не должны быть вместе. Против всех, кто не верил в меня. — Ты тоже всегда рядом с ней. — Да. Джастин смотрит на вино в бокале и не знает, что еще сказать. Это ведь странно? Его любовник рассказывает о своей жене, и как он должен реагировать? Радоваться? Негодовать? У него нет ответа. — Ты ведь не просто так это все сейчас говоришь? — с сомнением спрашивает он. — Ты что-то хочешь ска… — Иногда я пишу о нас. — Что? — О тебе и мне. Эммануэль поворачивается к нему и допивает вино, глядя в глаза. — Это тоже не-порнороман? — ляпает первое попавшееся в голову Джастин. — Не уверен. — Дашь почитать? — Никогда. Джастин хмыкает. Смотрит внимательно и пытается представить, как его Маню сидит за своим столом и, болтая ногами, пишет, как они трахаются. То есть, конечно нет, не трахаются, а предаются страсти. Со всеми изысканными словечками в его духе и оборотами аля «его пламенный жезл пронзил мое естество». Он хочет спросить, обе ли его руки при этом на столе, но прикусывает язык. — Во мне сейчас тоже… много… — Эммануэль облизывает губы, — мыслей. И чувств. Слишком много. Джастин согласно кивает, чтобы со стороны выглядело, будто они поддерживают серьезную беседу. Он просто не знает, что сказать. — Я не думал, что мы придем к этому. В первый раз я подумал: ого, он такой симпатичный. И милый. Вроде я ему нравлюсь. Если бы только это был кто-нибудь другой в каких-нибудь других обстоятельствах. Джастин улыбается. Он помнит начало хорошо. Вплоть до крошечных деталей. — Когда ты пришел ко мне, я подумал… — Эммануэль закусывает губу. — Нет, я совсем не думал. Я поддался импульсу. Пусть единожды, но я хотел почувствовать. Знал, какой это риск. Какая плохая идея. Но ничего не собирался с этим делать. Я лишь сказал себе: не надо привязываться. Мы переспим пару раз и все. Больше ничего не случится. Не может случиться. Это лишь порыв и блажь. Думал ли о каких-то перспективах тогда сам Джастин? Наверное, нет. Он остановился на оценке «ого, он симпатичный». И каждый раз боялся, что Эммануэль скажет ему, что пора все прекратить, так дальше продолжаться не может. — Всю жизнь я контролировал каждый свой шаг. А это не смог. Просто пользовался любой возможностью. Лишь бы это продолжалось. С тобой. Все. Не только секс. Я потерял голову? Может быть. Где я теперь? Как я тут оказался? Я не знаю. Но мы здесь. В этой точке. Эммануэль пожимает плечами, отвечая сам себе. — Я... никогда и никого не любил так, как ее, — повторяет он очень тихо и поднимает глаза: — Но… если я могу полюбить как-то еще, то так я люблю тебя. Джастин понятия не имеет, что ему стоит ответить. Он никогда не заходил далеко в анализе своих чувств, у него и половины слов нет, которые ему только что сказал Эммануэль. Его привязанность к Софи другой природы, ее фигура не стала для него тем же, чем Бриджит для Эммануэля, она не формировала его. Она была и дополняла, но не так. И Джастин просто не знает, где Эммануэль на оси его координат. — Спасибо, — нелепо отвечает он. Эммануэль как-то безрадостно смеется и ставит пустой бокал на столик рядом. — Ладно, я пошел в туалет, — вздохнув, он хлопает Джастина по плечу. — И я хочу тебя до невозможности.

27

Джастин даже есть перестает, глядя, как ест Эммануэль. Ему определенно дает свободу то, где они. Это южно-американская деревушка на самом отшибе мира, и хотя здесь только они двое белокожие, что их явно выделяет, их никто не узнает. Возможно, здесь даже нет телевидения. Только побережье моря и гостиница, где вместо кондиционера еле двигающийся вентилятор на потолке. Сети точно нет, и в первый день у Эммануэля ломка, он по привычке проверял смартфон каждые две минуты. Он не умеет отдыхать. Эммануэль не замечает, как мясной соус из тако начинает стекать по его руке. После того, как он окунулся в еду носом и махнул на Джастина, мешающего ему получать удовольствие, тот больше не комментирует. Обычно Эммануэль никогда аккуратно и не ест, но это уже новая крайность. Что же он делает, когда на него никто не смотрит? — Не смотри на меня так осуждающе, — с набитым ртом говорит он. — Я люблю есть. — Я не смотрю осуждающе. Мне нравится, — честно признается Джастин. — Извращенец. — Эммануэль наконец замечает сбежавший соус и облизывает пальцы. — Просто редко вижу тебя таким. — Каким? Голодной свиньей? Я больше не пойду с тобой на прогулку. Сколько мы прошли, двести километров? — Или десять. — Или десять. Джастин не говорит, что это месть за пропущенную пробежку. Его утро началось с фантастического минета, после которого он не смог не то что встать, но и просто пошевелиться, и он бы хотел, чтобы это стало традицией. По крайней мере этой поездки.

28

Куда ни глянь — везде золотой песок и лазурная вода. Поселение где-то вдали, а здесь с ними только природа. Джастину нравятся короткие белые шорты Эммануэля. Под ними не видно, что он без нижнего белья, но Джастин это знает. Природа и больше ничего. Джастин останавливается и смотрит вдаль, где горизонт такой ясный, что кажется, будто до него дотянешься рукой. — Мне кажется, мы хотим купаться, — замечает он, останавливаясь. — Тебе кажется, — Эммануэль сует руки в маленькие кармашки, — я не взял плавки. — Я тоже не взял плавки. Но тут никого нет. Значит, здесь можно купаться голыми. — Не хочу купаться голыми, — ворчит тот. — Ты можешь посверкать задницей, а я не так воспитан. — Это с каких пор? — смеется он и толкает его плечом. — Со всех пор. Я даже в закрытых бассейнах голым не купаюсь. И мне не нравится… не нравится, как двигающаяся вода оказывается везде. Он все еще бурчит, пока Джастин не обнимает его за шею. Бурчать, уткнувшись ему в плечо, у Эммануэля не получается, и он замолкает, обнимая в ответ. — Пошли. — Не пойду. Вода… — …да-да, оказывается везде. — Джастин целует его в висок и приближается к уху. — А что насчет… если вечером мой рот окажется везде? — Это нечестно. — Если он доведет тебя до изнеможения и ты не сможешь сопротивляться. Джастин размыкает губы и влажно целует его в уголок челюсти. — Жюстен, это совершенно нечестно. — Обласкает каждый квадратный сантиметр Маню. Особенно те сантиметры, которые ему больше всего нравятся. — Маню считает, что это отвратительный шантаж. Джастин смеется, отпуская его. Эммануэль хмурится и с вызовом скрещивает руки на груди, наблюдая за ним. Джастин решительно сбрасывает футболку прямо на песок. Туда же отправляются его шлепки. Он замирает на несколько секунд, кладя руки на пояс своих бриджей, а потом расстегивает кнопку максимально провокационно. Эммануэль все это время сохраняет самое незаинтересованное выражение лица. Джастин держит интригу и разворачивается к нему спиной, скидывая бриджи на землю вслед за остальной одеждой. Эммануэль сдается еще до того, как вода добирается до коленей Джастина.

29

Джастин веселится, потому что Эммануэлю приходится раздеться, чтобы его шорты высохли. Под мокрой тканью определенно ничего не скрыть. — У меня вся задница в песке, — жалуется тот, ерзая. — Это хуже, чем когда ты к ней лезешь с щетиной. Закинув руки за голову, Джастин пожимает плечами. На нем только темные очки, и пока это его совершенно устраивает. — Ты сам виноват, — говорит он. — Я тебе предлагал раздеться. — Немыслимо. — Как Брижит терпит твое брюзжание? — Она научила меня брюзжать. В этом есть своя прелесть. Попробуй. Джастин переворачивается на живот, кладя подбородок на сложенные локти, и смотрит на его лицо. Эммануэль морщится. Его руки скрещены на груди, а на бока и бедра налип песок. Джастин смахивает сухие песчинки с его живота, но смотрит совсем не на живот. — Нет, — тянет Эммануэль, хотя его руки не двигаются, чтобы что-либо предпринять. — Нет. — Что нет? — Я не буду делать это на открытом пляже. Во-первых, у меня песок уже там, где не должен быть. Во-вторых, в воду я потом опять не полезу. В-третьих… Джастин подтягивается и затыкает ему рот поцелуем. Эммануэль пытается что-то говорить, но оставляет эту затею и отвечает. Джастин бы попробовал его переубедить, но внезапно ему в спину прилетает мяч, больно ударяя по лопатке. Так быстро они еще не одевались. Они даже не раздевались так быстро, когда у них было всего несколько минут на все про все. Эммануэль с трудом влезает в мокрые шорты, которые, к счастью, уже перестали быть столь откровенными, как в тот момент, когда он вылез из воды. В нескольких десятках метрах от них пятеро мальчишек, на вид они не старше Ксавье. Кажется, мяч принадлежит им. Мальчишки пялятся на них, они — на мальчишек. Джастин думает, насколько большой ошибкой может это стать, пока один из них, с огромными зубами, не выдает: — Гомики гринго. Остальные смеются. Джастин с Эммануэлем с облегчением переглядываются. Так, хорошо, по крайней мере они сохранили инкогнито. — Вообще-то я француз, — говорит Джастин, имитируя парижский говор. Он не думает, что малолетняя шпана представляет для них угрозу, но переключить их внимание на другую мысль будет неплохо. Эммануэль выглядит очаровательно возмущенным. — А я тогда канадец, — поддерживает он игру. — Извините. — У тебя худший канадский акцент на свете, — сообщает Джастин негромко. — Извините, что я канадец, — добавляет с нажимом. — Мяч, гринго! — кричит мальчишка с зубами. Похоже, им плевать на то, кем они представятся. Эммануэль делает безучастный вид, откатывая мяч дальше от воды. Прячет руки в карманах, притворяется, что ему неинтересно. Но потом сбрасывает маску и идеальным пасом отправляет мяч мимо всех их ног, забивая гол. Они удивленно гудят; Эммануэль довольно улыбается и делает дэб, пряча лицо в локте. — Я выдам тебе персональный приз, — обещает Джастин. Ему очень нравится счастливый Маню. — А хотите поиграть, гринго? — внезапно предлагает все тот же мальчишка, быстро пошушукавшись с остальными. Эммануэль смотрит на Джастина, и в его глазах «пойдем, пойдем, пойдем». Джастин представляет, что эти мальчишки считают их, если не тираннозаврами, то пещерными людьми. Но ему все равно, кем они их считают. Пойдем, так пойдем.

30

Джастин просыпается от вибрации телефона на тумбочке. Вообще-то он включен на режим не беспокоить, а в исключениях всего несколько номеров. Джастин косится на Софи, но та мирно спит. Она даже во сне выглядит так, как будто только что сошла с подиума. На часах пять утра. В Париже, должно быть, еще нет полуночи. Джастин вылезает из постели, пытается надеть тапки, но не может найти второй, и выходит в одном в коридор. — Надеюсь, это что-то важное, — негромко говорит он, нажимая на «ответ». Эммануэль не отвечает сразу, и Джастин отводит телефон от уха, чтобы проверить, не сбросился ли звонок. Нет, вызов идет. — Я надрался. Джастин вздыхает и спускается по лестнице на первый этаж. Стоило бы накинуть халат. Обычно Эммануэль не пьет много. Его максимум — дойти до легкого головокружения, и потом он говорит стоп. — Какой-то повод? — Нет. Не знаю. Я просто надрался. И съел три, нет, четыре шоколадных пудинга. Меня сейчас стошнит. — Откуда у тебя шоколадные пудинги? — Попросил Реми достать. — Посреди ночи? — Конечно. Иначе зачем мне вообще помощники? Опустившись на диван перед камином, Джастин запрокидывает голову на подушки. — Где Брижит? — спрашивает он. — Она спит. Не хочу, чтобы она меня видела. Сказал ей, что все в порядке. — Но не все в порядке? В трубке потусторонние звуки, что именно делает Эммануэль или где он находится — понять невозможно. — Я, — тянет он наконец, — готовился к этой роли всю жизнь. Выучил все слова. Я же чертовски хорош в ней, верно? Но это все равно одна роль. — Если ты имеешь в виду, — начинает Джастин, но тот не дает закончить. — Но это не значит, что я не устаю. От всего. Думаешь, что от тебя много что зависит, но ты всего лишь… менеджер, озвучивающий решения, которые принимаешь не сам. Нет, конечно, я не думал, что я смогу делать то, что захочу, но все же! Когда мне предложили… когда я сюда… Только пытаешься удовлетворить всех, в итоге все получается наоборот. И лишь аккумулируешь на себе ненависть за весь госаппарат. — Ты… — Нет, я хочу продолжать. Я буду продолжать. Потому что это все, что я знаю. Но все это… как ты с этим справляешься? Как тебе удается быть… таким… и в жизни, и в… ну… на публике. — Таким? — Идеальным. Очаровательным. Тебя все любят. — Ты, должно быть, не читаешь канадские СМИ, — хмыкает Джастин. — Я же стараюсь. И. Не знаю. Я делаю то, что должен. Но все оказалось… — Эммануэль пытается собраться с мыслями. — Все оказалось не так. Я не стал тем президентом, которым хотел. — В теории все всегда проще. Чем больше ответственность, тем больше скованы руки. — Джастин вздыхает. — И куда легче размышлять, что бы ты сделал и как все улучшил, когда в действительности у тебя нет для этого возможностей. — Почему между нами миллионы миллионов километров? Джастин сглатывает комок в горле. Он не знает, что сказать. Он знает, что есть вещи, которые нельзя изменить. И им приходится иметь с ними дело. — Если бы… — голос Эммануэля становится четче, будто он поднес трубку близко-близко к губам, — если бы я был рядом, что бы ты сделал? Закрыв глаза, Джастин представляет. Он мог бы сказать что-нибудь пошлое и тривиальное. Что-нибудь, что развеселит его или заставит почувствовать себя неловко. Он мог бы. Но он решает не лгать. — Я бы поцеловал тебя. Эммануэль счастливо вздыхает с той стороны. — Я бы поцеловал тебя так, чтобы ты забыл все свои мысли, — продолжает Джастин. — Чтобы помнил, что ты не один. Чтобы знал, насколько ты важен. Чтобы… чтобы чувствовал, как я люблю тебя, Маню. Джастин замолкает, потому что в нем иссякают силы говорить. Это давно перестало быть просто сексом. Его сердце большое, в нем есть любовь к Софи, его поддержке и опоре, есть любовь к каждому из его малышей, его продолжениям и завтрашнему дню, и в нем любовь к Эммануэлю, его душе и искре, зажигающей в нем пламя. Это все детали, ставшие неотъемлемыми частями его существования. Вытащишь одну — и механизм перестанет работать. Джастин перестанет работать. Он наконец может сказать это вслух. — Жаль, что тебя нет рядом, — немного помолчав, отвечает Эммануэль. И вешает трубку.

31

— Мне кажется, я чувствую дыхание смерти, — жалуется Эммануэль и закашливается. Джастин листает домашнюю работу Эллы-Грэйс и удивляется, в кого у нее такой красивый почерк. Еще и ни одной ошибки. Явно не в него. — Ты должен лежать и отдыхать, а не записывать ролики о том, как себя чувствуешь, — говорит он спокойно, зная, что его слова не найдут отклика. — Надеюсь, ты хоть сейчас не куришь? — Я лежу тут уже не знаю сколько, — продолжает Эммануэль, игнорируя его вопрос, и, видимо, переворачивается, потому что слышен скрип. — И тест опять положительный. — Но ты и не чувствуешь себя лучше, конечно, он будет положительным. — Я издам указ, чтобы он был отрицательным. Выдвину предложение на рассмотрение завтра. Сегодня я уже не могу. Встать с постели. Немо, отстань, я видел, что ты только что лизал. О чем я? Ах да. Я перечитал больше, чем за полгода до этого. Биби передала рисунок от Алис, она нарисовала меня с термометром во рту. На нем сорок пять градусов. Это должно меня поддержать! Джастин смеется. — И чем я могу облегчить твои страдания? Боюсь, в моих силах только мысленно поцеловать тебя там, где болит. Эммануэль замолкает, чтобы вновь разразиться приступом кашля. В этот раз особенно длительным. Джастин сглатывает. Конечно, он волнуется, но кто-то же должен поддерживать позитивный настрой. — Маню? — с тревогой спрашивает он. — Все хорошо? — Чуть не умер, — сообщает тот. — Возвращаясь к моим страданиям. — Да, возвращаясь. — Ты можешь включить камеру? Джастин растерянно ерошит волосы. — Тебе не понравится. — Ты опять ее отрастил, да? Джастин чешет небритый подбородок, не отвечая. Эммануэль громко вздыхает, в его голосе слышен хрип. — Что на тебе надето? — мирится он в конце. — Свитер. С оленями. Рудольф и еще какие-то два. — На нем высокое горло? — Что? — Высокое? — Да, высокое. — О, идеально! — с энтузиазмом оживляется Эммануэль. — Ты можешь спрятать ее. И… — И? — Подними его. Свитер. — М? — Хочу посмотреть на твою грудь. — Это поможет тебе выздороветь? — Если это не поможет, то я уж и не знаю что. Джастин вновь смеется и включает камеру.

32

Возможно, в этом вся хитрость. В том, как редко они видятся. Джастин никогда не может привыкнуть к нему окончательно, никогда не может поверить в то, что Эммануэль уже принадлежит ему, и каждый раз это приз, который он хочет завоевать. Каждый раз — испытание. Он толкает Эммануэля к зеркалу и стаскивает с него черную маску, бросая на раковину. Он хочет видеть его красивое лицо полностью, его нос, его губы, его подбородок. Эммануэль ничего не говорит о его бороде, когда делает то же и вторая маска летит на пол. Его губы везде, его поцелуи — как будто оголодавший впервые за дни видит еду и намерен расправиться с ней немедленно. Джастин хочет опуститься на колени и сделать ему приятно, но Эммануэль тут же хватает его за плечи, останавливая. — Нет-нет-нет-нет, — повторяет он, тем не менее расстегивая ремень и приспуская брюки. Он разворачивается к Джастину спиной, опирается на раковину и наклоняется, приглашая взять себя. Джастин рассматривает его лицо в зеркале. Эммануэль жмурится, откинув голову ему на плечо. Его рот приоткрыт в исступлении, а губы красные от поцелуев. Он стал старше, и бремя ответственности оставило отпечаток, делая морщинки глубже. Его живот более мягкий после такого долгого карантина, а на висках серебрится седина, и он так умопомрачающе горяч. Безумно. Неудержимо. С каждым разом все лучше. Это выбивает почву из-под ног. Как ему идет зрелость. Джастин пропускает пальцы между пуговиц его рубашки, кладя руку на грудь, чувствуя, как безумно стучит его сердце. И входит глубже, чтобы прижаться к его спине и он тоже ощутил, что и сердце Джастина не отстает. — Сбрей ее, это ужасно, — говорит Эммануэль после, едва отдышавшись, и Джастин показывает ему язык. Эммануэль все равно притягивает его к себе за галстук и целует.

33

Джастин закрывает за собой тяжелую дверь не совсем бесшумно, но Эммануэль не оборачивается. На нем белоснежная рубашка, его рукава закатаны, а руки лежат на перилах балкона. Виды здесь безумные. Их хочется есть глазами, пить, словно белое полнотелое вино, растягивая вкус. Красивейшая природа, горы Баварии и небо. Все вместе. И Эммануэль на этом фоне. Джастин подходит к нему слева и трется своим плечом о его, кладя руки рядом. — Мир никогда не будет прежним, верно? — спрашивает Эммануэль спустя почти минуту. Он так много говорил со всеми внизу, что и эта небольшая фраза дается ему через силу. Джастин борется с желанием не отвечать и просто стоять рядом, наслаждаясь ощущением его плеча, его присутствием, его близостью. Мир никогда не будет прежним. И они меняются, хотя пытаются ухватиться за ускользающий песок. Остаться теми же. Джастин чувствует это, хотя так не хочет признавать. Ему хочется прийти в себя и оказаться в самом первом дне, когда Эммануэль заснул рядом, обнимая за талию и уткнувшись в его подмышку. Когда все было проще, спокойнее и правильнее. Когда люди больше верили в них, когда они сами верили в себя. Когда казалось, что от них зависит больше. Каждый день только показывает, насколько реальность зыбкая, ненадежная и такая хрупкая. Того времени не вернуть. Но будет новое, другое. Что оно принесет? Не узнаешь, пока не попробуешь. И они решили попробовать еще. — Хорошая штука — спотифай, — внезапно говорит Эммануэль, доставая один из своих телефонов и кладя на столик справа. Он так быстро стучит по экрану пальцами, что Джастин не успевает уследить. Но слыша первые ноты мелодии Дина Мартина, он смеется. Вообще-то это очень романтично. — Ты напрашиваешься, чтобы я пригласил тебя на танец? — с улыбкой интересуется Джастин, приваливаясь к нему. — Зачем? Он пожимает плечами. — Если я сам могу тебя пригласить. — Эммануэль разворачивается к нему лицом, поправляет рубашку и протягивает руку. Джастин смеется, качает головой, шаркает ногой и все, чем можно изобразить неловкость. Тут их могут увидеть. И хотя в этом ничего такого, это будет… странно. — Давай. Кружись со мной. Джастин думает, как хочет обнять его, обхватить лицо ладонями, чтобы Эммануэль смотрел только в его глаза. Прижимать к себе, чтобы он обвил руками его за талию, не пытаясь казаться выше и серьезнее. Целовать в макушку, кончик носа и в губы. Чувствовать его запах, его вкус, его сердцебиение, его мурашки на руках. И все другое, что не объяснить посторонним глазам. Но у них будет свое время. — Кружись со мной, Жюстен. В конце концов танцы это просто танцы. Джастин улыбается и шагает навстречу. Делает вид, что борется за инициативу, и Эммануэль включается в игру, перехватывая его руку раньше. Его теплая ладонь ложится на поясницу, притягивая ближе. И Джастин сдается, позволяя увлечь себя. Они танцуют на балконе с видом на безупречные горы, Эммануэль ведет, и в этот момент все по-прежнему.

Как под легким ветерком цветы Гнемся мы — и я, и ты, И будто крылья за спиной, Если ты здесь, кружишься со мной…