В восемь у заброшки, Попов.

Утро в кругу больных душой и телом пациентов начинается уныло. Антон привык к шумному говору подростков по ночам, привык просыпаться под раздраженные бормотания вошедших в палату жаб-медсестер-клав. Его жизнь — чёртова комедия, но при этом непоправимая трагедия, в которой теплые ладони Попова на щеках станут настоящим спасательным кругом. Антон дал себе клятву найти, распознать и добраться до своего сокровища даже будучи инвалидом. В нём всё ещё горит маленький огонек надежды на воссоединение, ему суждено задержаться на земле чуть подольше и позавтракать вкусной яичницей, пропитанной любовью Арсения. Шастун пока совсем не представляет, как начал бы действовать на его месте опытный детектив, но решил, что сейчас ему как никогда нужна помощь Димы и Серёжи. Ему не нравились костыли. Антон никогда не думал, стоит ли помочь перейти дорогу пожилой бабушке, а просто брал и вёл; его глаза наливались сожалением, когда молодой человек в коляске отчаянно пытался взобраться по неровной дороге. Конечно, в случае Антона они не заменяют ходьбу. Человек, у которого есть предпосылки к ходьбе, будет ходить, и этот целеустремленный подросток обязательно добьётся того, что избавится от костылей. Но сейчас, неумело передвигаясь по воронежским улочкам, эти палки ему были просто необходимы. Шастун не успевает пересечь калитку, но уже чувствует, как ошарашенно разглядывают его «вторые ноги» резвящиеся на территории школы подростки. Антону ужасно стыдно предстать перед здоровыми учениками с длинными палками в руках, до чёртиков обидно ощущать себя гадким утёнком среди всей этой серой массы, но ещё страшнее увидеть вышедших из школы друзей. Он долго прячется под деревом, не решаясь выйти на свет, но в какой-то момент улыбающиеся ребята сами замечают кудрявую макушку и прячут языки за зубами, анализируя в голове шокирующую находку. Это что, недосып так сказался? Серёжа ущипнул Антона. — Придурок, больно же! — с уст кудрявого неконтролируемо слетает усмешка, когда Дима говорит, что у него поехала крыша. Матвиенко не может связать и двух слов, чувствуя тепло антоновской ладони на своём запястье. Это не глюки? А как же пачка ротманса? По его щеке катится скупая слеза. — Живой! — он крепко вцепляется в худую тушу Антона, обнимая вялое тело так крепко, как только позволяет ему совесть. Шастун подзывает ахуевшего очкарика и обнимает их двоих под тихий скулеж Матвиенко, констатировав, что эта встреча была самой фатальной в его жизни, а Серый впервые зарыдал прямо на глазах у своего одноклассника. — Ты как, блять, жив остался? Почему не писал? Я так хочу отвесить тебе оплеуху! — Серёж, не кипишуй, — уголки губ расплываются в улыбке, когда на Диминых глазах тоже наворачиваются слёзы. Хочется пожалеть, вбросить шутку и успокоить, но это совершенно не та ситуация, в которой безрезультатные попытки Антона взбодрить обретут хоть какой-то смысл. От бурного разговора за чашкой чая ему сегодня точно не отделаться.

***

Питер для Арсения всегда был оживленным. Здесь тебе и белые ночи, и круглосуточный кипиш в любом уголке улочки. В его жизни благополучно наступает белая полоса, в которой пусть и всё ещё не хватает улыбки Антона, но просыпается желание не становиться маминым сыночком и наконец сменить обстановку, чтоб четыре бежевые стены всем миром не казались. У него дни должны пролетать в работе, а не в губящих размышлениях о жизни, которые плавно и потянут на непроглядное дно. Собственно, на это утро у Арсения было построено много планов. — Арсений, доброе утро, — его мама уже стоит у плиты, ловко переворачивая блин на сковороде. Брюнет присаживается на стул и молча берёт конфету из глубокой тарелки, делая это по привычке так тихо, словно женщина вот-вот начнёт журить. И она, на удивление, его детские байки оправдывает. — Так, давай-ка без конфет. Нормальную еду поешь и потом хоть до слипшихся булок сладким объедайся! — Мам, ну мне не десять лет! — А бубнишь как ребёнок. Арсений цокает. Зажатая двумя пальцами Аленка заворачивается в обратно фольгу, а Татьяна ставит на стол тарелку с горячими блинами. Уже ничего не спрашивает, молча достаёт малиновое варенье из холодильника и присаживается напротив, принявшись наблюдать, как забавно её сын уплетает завтрак за обе щеки. Слышится довольное причмокивание, прежде чем Арсений вдруг решает заговорить. — Устроюсь-ка я на работу, — ещё один блин сворачивается в конвертик и брюнет, окунув кончик в растекшуюся по тарелке лужицу варенья, продолжает. — Не сидеть же мне в квартире как старый дед, верно? Может найду какой вариант по душе, куплю себе наконец новые кроссовки. — Куда хочешь пойти? — Татьяна задумчиво подпирает голову рукой, — Может, репетитором? У тебя же педагогическое образование. Или, например, преподавателем в колледже, там ты себе тоже место найдешь. Кстати, можешь ещё попробовать лого… Что случилось? Лицо Арсения походит на бледную поганку. Тёплый блинчик с хлюпаньем приземляется на тарелку, пока мужчина ошарашенно хлопает ресницами. Забыл. Свалил из Воронежа и оставил в квартире трудовую книжку. Женщина трясет Попова за плечо, допустив мысль, что он подавился, а Арсений уже думает, как можно быстро раздобыть пулю с револьвером и без церемоний выстрелить в висок. Теперь и скуке «пока» не скажешь, и на работу не устроишься… Арсению хочется провалиться. — Я забыл трудовую книжку в Воронеже. Слышится аханье. Татьяна в растерянности поднимает брови, запуская пальцы рук в растрёпанные волосы. На этот раз вариантов решения проблемы у неё больше нет, а Арсений неохотно оповещает о том, что ему нужно обратно в Воронеж. Видеть унылые физиономии своих бывших соседей не хочется, а чувствовать запах табака на лестничной клетке так тем более. Для него запах ротманса никогда не выветрится, а потрепанная временем дверь в квартиру Антона душу уж точно не порадует. Не порадует, да вот только почтовая сова книжку в Питер не привезёт, а от откладывания проблемы на потом ситуация с исходной точки не сдвинется. Арсений обязан вернуться в Воронеж.

***

Входная дверь в квартиру тихонько отворяется, а в нос ударяет запах жареной курочки. Антон не сдерживается, вдыхает аромат уже с порога, пока Дима суетливо разувается и помогает ему пройти в прихожую. Костыли Шастуна ставятся в угол, Дима спешит взять своего кудрявого друга под руку и нащупывает дырку на его изношенной толстовке. Цыкает, уводя на кухню под собственное недовольное бормотание. Видимо, ситуация была настолько плачевной, что его в буквальном смысле уже все похоронили, а про переведение подростка в другой отдел никто уже и не узнал. Оттого реакция Ангелины на кудрявую макушку в дверном проёме была вполне ожидаемой: женские глаза приобретают размер пятирублёвой монеты, когда с припухлых губ слетает громкое оханье; вилка, которой она хотела наколоть отрезанный кусочек курицы, шумно приземляется на керамическую плитку. Ещё вчера вечером она успокаивала своего сына в его же комнате, а сегодня видит виновника торжества живым и почти невредимым во второй половине дня. Это же фантастика… — Антош, боже мой! — она подхватывает подростка под руку с другой стороны, помогая улыбающемуся от бешеного прилива эмоций школьнику сесть на стул. — Что с тобой приключилось? Почему не писал? Всей семьёй плакать заставил! — Тёть Ангелин, без паники, — Антон не знает, с чего начать повествование, а две пары вытаращенных напротив глаз лишь пуще вводят в заблуждение, — Мой телефон пожил своё. Экран после падения разбит, работает еле-еле, а зарядки в больнице и вовсе не было. Ну, как… был один мальчик, Вовкой звали. Первое время у него заряжал, пытался связаться, но разглядеть буквы сквозь эти чёртовы трещины просто невозможно! Только пацана через недельку выписали, вот я и без телефона остался. — А мы тебе наш дадим, попользуешься! Там и другой появится, — улыбка у женщины искренняя, почти до ушей. Позов быстро реагирует на предложение, вспоминая, что у них в ящике лежит разряженный самсунг. Кажется, это куда лучше разбитого вдребезги мобильника. Антон впервые за эти полтора месяца ужинает вкусной курочкой. Его живот больше не урчит от голода и его не приходится утолять чёрствым кусочком хлеба с ломтиком сыра для актуальности названия «бутерброд». Шастун рад провести свой первый ужин после выписки в кругу семьи доброго очкарика-Димки, а не в пропитанной дешевым алкоголем хате своей мамы, которая дай бог еще не испустила дух после пьянки со Славой. У Позовых в квартире тепло и уютно, ветер воронежских улочек в щели не просачивается, а пол хорошо подогревается, согревая босые грязные ноги (остался после комы без носков, а других в кармане нет). Но у Антона нет цели задержаться здесь надолго, а любезно врученный самсунг из ящика сгодится для реализации первоначальных целей. Следующие полчаса долгожданного отдыха он тратит на то, чтобы разобраться с функциями телефона, а финальные двадцать на то, чтобы зарегистрироваться в Телеграмме. Пожалуй, это был один из единственных способов выйти на контакт. — Антон, слушай, я тут спросить хотел, — в дверном проеме появляется чем-то озабоченный Дима. Шастуну не хочется отрываться от работы, но Позов уже без разрешения опускается на край кровати, решив, что тема для назревающего диалога должна показаться Антону вполне себе информативной. — Ты же пытался дозвониться до Арса, верно? — Да, пытался, — с потрескавшихся губ юноши слетает разочарованный вздох. Мобильник откладывается в сторону, теперь Антон заинтересован в диалоге как никогда прежде. — Но он как сквозь землю провалился, ей богу! Сообщения ни в какую не доходят, а эта баба-автоответчик все нервы мне вытрепала. Я думаю, что он просто свалил в Питер и сменил номер. — Может и сменил, но мне Серый рассказал, что видел его около часа назад, когда в твоём районе гулял. Что скажешь?