Я поверил в тебя, ты тоже сможешь.

      Антон не любит казаться слабым. Ему не нравится подтверждать стереотипы об омегах. Да, ему тяжело и страшно, но он должен справиться сам. Должен сам пройти и принять всё. Но Антон так мыслил не всегда — после потери Ильи парень начал закрываться. Да, когда ты буквально живёшь в онкологическом отделении, смерть не кажется ужасной и неизвестной — ты буквально ощущаешь её постоянно. Бац, и той маленькой милой девочки, которая рисовала всем открыточки не стало, бам, вот умер парень из соседней палаты, с которым ты ходил на обед. А потом? — а что потом? В эту палату заселяют новую девочку и всем как будто плевать. Так почему не может быть плевать на собственную скорую кончину? А Антону и было плевать, наверное. Наверное, он потерял всякий смысл бороться — он приносит всем проблемы: мама устала, врачи каждый раз так неодобрительно на него смотрят после очередного КТ, мед сёстры и вовсе обращаются как с щенком каким-то. Всем плевать. И Арсению, который сидит и обнимает его, тоже плевать. Он отвезёт парня в больницу и забудет через пару дней — у него съёмки, куча денег, наверное, множество омег. Но на деле — Антону хочется знать, что у него есть ради кого бороться. Да, любой разумный человек скажет, что жить нужно ради себя и стараться ради себя, но если ради себя уже не хочется?

***

Сколько Арс просидел, обнимая младшего — он не знает, но сейчас он точно осознаёт, что Антон спит. Красивый такой, хрупкий-хрупкий. Респиратор закрывает больше половины лица, но даже по оставшейся, открытой части, пробегает солнечный зайчик. В районе висков, через бледно-белую кожу, рвутся голубые сосуды, которые расползаются узорами, картинами. Правая рука расслабленно лежит на правом бедре альфы и смотрится так красиво. Там же, недалеко от бедра, лежит Ричард. Левой рукой, мальчик, как будто пытается удержаться в этом мире, хватается за руки Попова, которые сложены в замке на его груди. А ещё от парня идёт совсем тихий, такой же как и он, хрупкий, аромат спелых, кислых, зелёных яблок. Арсений понял — это не корица, а те самые немного кислые нотки зелёных яблок. Была бы возможность — альфа бы окунулся в этот запах полностью. И нет, это совершенно не про возбуждение, это — про комфорт, про спокойствие, который приносит аромат. Арсений всё ещё не до конца осознал всё, что рассказал парень, но он точно понял, что будет бороться за его жизнь. Да, максимально странный и не свойственный ему порыв — он же скрытый, спокойный, точно не тот альфа, прыгающий при первой же мысли в карьер, но сейчас он понимает — надо помочь, нужно уберечь. — Антон, — тихо, на пробу зовёт, но никакой реакции от парня нет — устал, бедный, и почему-то сердце наливается таким сочувствием по отношению к нему. Недолго думая, понимая на подсознании, что сон не навредит парню, Арс вздыхает, и, пока что сидя, подбирает на правую руку лопатки мальчишки, а левой берёт его под ноги. Дальше аккуратно поднимается, параллельно успевая взять костыль, направляется к выходу. Два молочных коктейля так и остались стоять на девяносто втором этаже.

***

      Спасибо работникам башни Окко — альфе помогли с костылём и открыли двери. А сейчас он думает как же положить Антона — парень так и не проснулся, только сквозь сон прижимается к груди мужчины. Такой хрупкий, такой маленький, лёгкий, чёрт возьми, он, наверное, при своих метр восемьдесят весит около сорока пяти килограмм. Решив, что парня лучше будет положить всё-таки на переднее сидение, Арсений открывает дверь машины и, крепко держа младшего, откидывает спинку в лежащее положение. Дальше, также максимально аккуратно, укладывает его и не может украсть у себя возможность полюбоваться на это милое создание. Ну вот прям щемит внутри что-то, так хочется укрыть, забрать, спрятать этого котёныша от жестокого и несправедливого мира. Но нужно ехать, отвезти мальчика в больницу и уложить в кроватку, так что, тяжело вдохнув, Арс закрывает дверь пассажирского сидения, обходит машину и плюхается за руль.

***

      Уже на подъезде к больнице мальчишка на соседнем сидении начинает ворочаться, а на последнем повороте резко садится и смотрит по сторонам, как будто пытается понять, где он находится. — Эй, Антон, всё хорошо. Ты уснул на башне и не просыпался, я подумал, что ты устал. — А? — какой же ты хрупкий, котёнок. — Мы с тобой в Москоу-Сити были, а сейчас обратно к больнице подъехали, — и правда подъехали — Арс уже припарковался. Антон, так до конца и не поняв, где он и что он, снова ложится и засыпает. А у Арсения просто сердце сжимается от картины, которая перед ним открылась: омега, словно котёнок, ложится на левый бок, так, что его лицо прекрасно видно, поджимает к груди правую ножку, а левую руку опускает на левую ногу и несильно сжимает, морща нос. Наверное, нога болит у тебя, котёныш, потерпи, пожалуйста, я сейчас тебя в больницу отнесу, положу и позову кого-нибудь, чтобы тебе помогли. Давай, маленький, я сейчас выходить из машины буду, а ты подожди буквально пять секунд, я возьму тебя. Арсений и правда быстро забирает ключ зажигания, делает вдох, после обязательно выдыхает чуть судорожно, и выпрыгивает из автомобиля максимально тихо, закрывая дверь. И вот уже мальчик оказывается у него на руках. Да, максимально неудобно нести, хоть и лёгкого, но достаточно габаритного Антона, держа ещё и его костыль, ну ничего страшного. Антон в его руках чуть не плачет сквозь сон, но Арс старается не обращать внимания на всхлипы, хоть сердце максимально сжалось и затянуло на себе верёвки в узлы, и быстрым и уверенным шагом заходит в больницу. Не встречая сопротивления, заходит в отделение прямо в пальто и без бахил. Что странно — никто не обратил внимания на плачущего — да, Антон уже от всхлипов дошёл до самых настоящих слёз — парня, который явно является больным и по идее — его слёзы могут означать большее, чем просто страшный сон. Альфа чуть ли не влетает в палату и сразу же укладывает сжавшегося парня на кровать, а он в свою очередь вцепляется своими пальчиками в матрац. Честно, Арсений почему-то думал, что если он отвезёт его обратно в больницу, всё само собой наладиться, но чёрт там плавал — парень, лёжа на левом боку вцепляется правой рукой в ногу и начинает снова всхлипывать. Что делать? Наверное, звать врача или мед сестру пока нет смысла, поэтому нужно начинать будить, но сначала Арс снимает с него кроссовки и присаживается на самый краешек кровати. — Антон, Антон, — но реакции на голос нет никакой, поэтому в голову приходит новый вариант действий — Попов, аккуратно, чтобы не навредить мальчику, кладёт свою большую ладонь на его ногу. Тёплая. Нет, даже горячая, и даже несмотря на то, что левая нога в разы больше его правой, она всё равно худая — Арс, наверное смог бы охватить её двумя своими ладонями. Но, к сожалению ожидаемого эффекта рука на ноге не даёт — Антон только вцепляется своей маленькой ладошкой в арсову руку и сжимает её чуть ли не до синяков. — Ну же, мальчик, давай, просыпайся. Котёныш, проснись, пожалуйста, объясни мне, что с тобой делать, я не могу уйти пока ты плачешь, я не могу оставить тебя и дать тебе умереть, давай, давай, мальчик, просыпайся. Я надеюсь, тебе хоть кислорода хватает и я правильно сделал, что снял маску с тебя, давай, герой мой, проснись, ну же. Я стираю своей рукой твои слёзы, давай, не нужно больше их, а твой запах — он всё такой же тихий, но стал настолько кислым. Ты, наверное, пахнешь не кислым, а сладким яблоком, но тебе просто грустно и больно. А сейчас тебе очень больно — от свежего яблока ничего не осталось — одна кислота. И наконец-то, крехтя, мальчик открывает глаза и в них читается испуг, стеклянные, зелёные глаза, смотрят прямо в голубые, цвета ясного неба. — А-арсений? — как будто не веря, спрашивает Антон, а потом видимо, загрузка мира у него в голове завершилась, и он резко отдёргивает руку с арсовой, отшатывается от чужой ладошки на щеке и, как будто прячась, отодвигается в угол кровати. — Эй, да, это я, ты уснул и я привёз тебя сюда, чего шугаешься, пойдём обниматься? — и приглашая, открывает руки для объятий. — Нет, нет, спасибо, за всё спасибо, но идите, у Вас дел много, идите, пожалуйста, уйдите, — прижимает ладошки к своей груди, такой маленький, но такой сильный. — Мне не нужно никуда, я хочу с тобой побыть. Может воды хочешь? Недолгое молчание Арс расценивает как зелёный свет и пододвигается, чтоб обнять парня, но какого же его удивление, когда Антон начинает брыкаться, отодвигаться и, не истеря, а таким уставшим голосом, говорить: — Спасибо, что подарили мне это время, правда, но пожалуйста, уйдите, забудьте, развивайтесь дальше, а про меня просто забудьте, спасибо, спасибо ещё раз, но уходите, пожалуйста уходите… — Давай я сейчас тебе помогу, а потом ляжешь отдыхать? — Нет, у меня нормально всё, простите, уходите, — и, всё так же сжавшись, отворачивается комочком к стене, ставя в разговоре точку. Почти сразу же слышатся шаги, направленные к выходу, а потом и звуки закрывающейся двери. Антон сразу отпускает слёзы и начинает плакать. Снова не сдержался, снова болит эта чёртова нога. Ну а что он может? Только послать всех куда подальше и сбежать в свой кокон.

***

      Да, Арсений ушёл из палаты, но это не означает, что он ушёл и забыл, как этого просил Антон — он в свою очередь набирает Майе, как только оказывается на крыльце Блохина. — Алло, — Майя Олеговна отвечает буквально через пару гудков. — Здравствуйте, Майя Олеговна, мне тут помощь Ваша нужна, — честно, альфа ещё до конца не понял, о чём именно хочет попросить и о чём поговорить, но он понимает, что это важно и нужно Антону. — Да, что-то произошло? Вы где сейчас? Антон в порядке? — Мы в больнице уже, Антон в палате. — Тогда что случилось? — по голосу женщины можно понять, что если Арсений что-то натворил, то ему явно не жить. — Мы поехали в Москоу-Сити, на смотровую поднимались, поговорили с ним и Антон уснул, я его привёз в больницу. А он ещё в дороге, как только мы подъехали, начал плакать сквозь сон и руку на ноге больной сжимать, я его до палаты донёс, разбудил, а он прогнал меня. Можете, пожалуйста, подсказать как ему помочь? Врача позвать или лекарств обезболивающих каких-то принести? — Ох, Арсений… Вы езжайте лучше. — Что? Почему? Ну можно же ему как-то сейчас помочь, ему явно больно и страшно. — Да чему там помогать, если головы на плечах нет. — Что Вы имеете в виду? — Он Вам рассказал о диагнозе и лечении? Хотя, что я спрашиваю — ясно, что не рассказал. — Рассказал. — Что? Правда? — Арс думал, что все, кто болеют, спокойно рассказывают о своих диагнозах, а тут женщина так удивляется. — Да, и про то, какое нужно лечение, какие операции, и про то что делать ничего не хочет — но он же будет лечиться? Вы же настояли? — Ох, Арсений, химию ему нужно начинать в ближайшие три дня, иначе поздно будет, а он в отказ идёт, я даже если подпишу — он рыпаться будет, он и так себе катетер вырвал недавно… То есть мать тоже уже настолько отчаялась, что не собирается действовать на парня. Господи, если собрать их отчаяние в одну кучу, то она явно будет выше Бурш-Халифы. — Давайте, Вы приходите сегодня вечером, если не можете, то в ближайшие дни, и подписываете соглашение и на химию, и на ампутацию, а с Антоном я договорюсь. — Но, Арсений, Вы же понимаете… — Понимаю и не понимаю. Он же Ваш сын, шансы у него есть, а вы вдвоём сдались, но я не сдался, так что приезжайте, подписывайте, желательно сегодня-завтра, у меня со среды до субботы съёмки, так что не смогу с Антоном поговорить, но после приеду и обязательно поддержу и его, и Вас, — сейчас Арс давит на живое, повышает голос, но он знает, что ему потом спасибо скажут. Хочет в это верить, по крайней мере. — Хорошо, я буду через двадцать минут — квартиру рядом снимаю, а на работу только к четырём. — Понял, я на входе дождусь Вас, и пойдём вместе. Арс устало вздохнул. Он не имеет право лезть в жизни этих людей. Каждый живёт по своему сценарию и если Антону суждено умереть — он умрёт, а Арс лезет, вселяет надежду как минимум в Майю. Но не может он по-другому, не может. Чёрт, он знает мальчишку около трёх часов, а уже начинает махать шашками в его жизни. Боже, Арс, боже, до чего ты докатился… Тело сползает прямо по больничной стене, ноги подкашиваются и начинают дрожать, лоб упирается в колени, а руки тянутся обнимать себя в попытке создать иллюзию чужой поддержки. Он не должен лезть в это, не должен. И что, что у мальчишки запах приятный, и что что глазки милые, да господи, каждый второй ребёнок в онкологии будет смотреть на тебя, как на спасителя и искать в тебе помощь. И у каждого будут милые глазки.

***

      Попов так и просидел маленькой ложкой на крыльце Блохина, люди проходили мимо и вообще не обращали на него никакого внимания — у каждого, кто появляется в этих стенах своя трагедия. Но один силуэт остановился рядом. — Извините, молодой человек. Альфа тут же поднимает глаза и видит перед собой омегу, лет тридцати пяти, с красивыми зелёными глазами, светлыми волосами и неширокой, но искренней улыбкой. — Вы же Арсений Попов? — Да, здравствуйте, — альфа быстро поднимается на ноги и поправляет задравшуюся штанину. — Я Майя, мама Антона, — и протягивает вперёд утончённую руку, для рукопожатия. — Арсений. — Ну что ж, Арсений, пойдёмте. — Куда? — Ну как куда? Соглашения подписывать и вносить вас в список людей, разрешённым находиться внутри отделения, — и, не дожидаясь ответа, открывает входную дверь, Попову не остаётся ничего, кроме того, чтобы пройти следом. Альфа слепо следует попятам за мамой Антона, внутренне удивляясь и, поражаясь стойкости этой женщины — она идёт, не показывая каких-либо переживаний или страхов, здоровается со всеми и, по всей видимости, досконально знает маршрут. Пару этажей, несколько коридоров, один из которых, по всей видимости, является соединяющим между корпусами, и они останавливаются у кабинета заведующего. — Так, заходим вместе, сначала подписываю согласие надальнейшее лечение, после разбираемся с пропуском для Вас. — Понял. Но Майе не нужно было слышать подтверждение от альфы, она заносит кулак, пара ударов, голос из-за двери с коротким «войдите», и она открывает дверь. — О, Шастуны, уломали всё-таки Антона на лечение или фанфары за соглашение можно отдать психологу? — И Вам здравствуйте. Я тут зашла подписать согласие на лечение и пропуск одному человеку оформить на постоянную основу. — Ну с лечением Вы конечно молодцы, что хоть сейчас додумались, а пропуск оформим. Мужчина в очках, который, по всей видимости, являлся заведующим, одарил Попова скептическим взглядом, а после открыл шкаф в столе и кинул бумаги с ручкой, прямо в руки Майи. — Давно внёс данные на согласие, знал, что Вы одумаетесь. Присаживайтесь, держите ручку, и заполняйте, там всё так же, как и в прошлых согласиях. У Майи Олеговны подрагивает рука, пока она вносит все данные и ещё раз вчитывается в договор — ей банально страшно, она, можно сказать, предаёт сейчас своего сына. Он же взрослый в конце концов — ему и так семнадцать сегодня, а дети, которые болеют, вообще становятся умными не по годам. Но она чёрт возьми, не учитывая его мнения, подписывает собственноручно ему каторгу, которая может не помочь. Антон явно обидится, замкнётся от неё ещё больше — он и так никому не доверяет и не раскрывается после потери Ильи. Да, Майя знает о Илье, она видела какими они были вместе, может быть, если бы не прогрессирование лейкоза, они бы вдвоём вышли на контроль, рука об руку. Они же были неразлучимы, но жизнь штука поэтичная — эпиграф «пока смерть не разлучит нас» стал явью, в Антошины шестнадцать. Он погряз, он опустил руки, её мальчик принял факт, что умирает. Если несколько месяцев по инерции он лечился, боролся, то сейчас руки не то что опустились, Антон их сам себе отрезал. Майя ставит последнюю подпись и понимает — всё. Она приделала к культям, оставшимся после отрезанных рук, палки и заставляет ими что-то делать. Майя подписывает пропуск — и понимает, Арсений — последняя надежда на то, что б у Антона появились силы.

***

      Антон смутно помнит, что было после ухода Арсения, но вроде бы — он уснул. А проснулся уже от прихода мамы. Та была встревожена, но сначала Антон списал это на обычную нервозность, которая присутствовала в их взаимоотношениях. Майя пришла с шариками, принесла подарок — картины по номерам, целых четыре штуки! Потом сказала, что это не главный подарок и достала фотоаппарат — Sony CyberShot HX400, Антон о таком только мечтать мог! Но в один миг вся радость пропадает — мама говорит, что подписала согласие на дальнейшее лечение. Мир рушится, Антон просит маму уйти — и та даже не сопротивляется, уходит, сказав напоследок «если можно бороться за твою жизнь — я буду это делать». Шаст плачет, много, навзрыд, ревёт до такого состояния, что просто отключается в кровати, не притрагиваясь к подаркам. Но спать долго не удаётся — его зовут в процедурную, ставят порт, заводят в палату и подключают химию. Антон лишь саркастично думает «игра началась».

***

      Арсений не пошёл к Антону снова — понимает, что у них с матерью должен состояться разговор без посторонних лиц. Поэтому, как только он оказывается в своей машине, он набирает Серёжу. Серёжа — хороший друг, и переночевать даст, поддержит если что. Если надо — поговорит, если не надо — помолчит рядом и разделит рюмку-другую спиртного. Они через многое прошли вместе — и тяжёлые расставания, хейт, семейные проблемы. Для Арсения, Серёжа, наверное самый близкий человек. Да, с Димкой и Пашкой они тоже прекрасно ладят, но если последние про посмеяться, занять денег, потусить, то Серый — про какие-то семейные чувства, братские, что ли. — Серый, дома есть алкашка или покупать заезжать? — Арс, какой алкоголь, на улице солнце в зените ещё. — Плевать, есть или нет? — Ну, смысла спрашивать, что случилось, я не вижу, так что заезжай, покупай, что душеньке твоей угодно. — Спасибо, буду минут через сорок. — Давай-давай, пьяница дневная. Арс сбрасывает вызов, заводит машину и, мысленно выстроив путь до дома (до Серёжи, если угодно) через любимое Красное Белое, выезжает со стоянки. И правда, через сорок минут альфа уже разувается на пороге квартиры. Серёжа, за что спасибо ему, ничего не спрашивает, лишь принимает пакеты из КБ с виски и колой, после относя их на кухню, где уже приготовлены стаканы. Арс падает на барный стул и всё также молча разливает по стаканам алкоголь. Не разбавляя, сразу отправляет стакан себе в рот. Серёжа лишь одаряет его скептическим взглядом и отправляет свою порцию виски следом. — Как я понимаю, сам ты не заговоришь? — кивок. — Хм, господи, двадцать два года, а мы играем в молчанку. Ты ездил на заказ? — снова кивок. — Ладно, хоть киваешь. В больницу к пацану ездил? — кивок. — Ну и что ты там натворить успел? — кивка не следует, а только удар лбом о столешницу. — Серый, я влез туда, куда мне не нужно было лезть, — следующая порция алкоголя поглощена. — Давай, делись, Арсень, знаешь же, что придумаем что-нибудь. — Да там пацанчик-омега. — Да етить твою мать, не было же ничего? — Ты придурок, вот скажи мне, не было ничего, но если бы и было, было бы проще… — Я весь во внимании. — Понимаешь, он лечиться не хотел, там у него плохо всё, шансов мало, ампутация нужна, если ничего не делать, около месяца осталось. Он мне рассказал, у меня так сердце затрещало, когда он сказал, что ничего не хочет делать. А потом он уснул, я его домой повёз — ну мы в Москоу-сити были, а он во сне плакать начал и за ногу больную хвататься. Я его до больницы дотащил, разбудил, а он мне уходить сказал. — Так ты из-за этого? — Боже, нет. Я с дуру его матери набрал, сказал, что бы она шла и подписывала согласие и на операции, и на химию, и я вот думаю — я же влез в их взаимоотношения… Я влез туда, куда не стоило же? — Ну, ты, конечно, влез куда не надо было, но что тебе могу сказать… — он задумчиво прикладывает пальцы к подбородку, поглаживая тёмную бороду. — Не парься, забудь, у нас вон съёмки послезавтра, завтра у тебя кастинг, отвлечёшься, а они с мамой справятся там как-нибудь. — Да какой справятся, он же хороший такой, глаза красивые, яблоком пахнет… — Ууу, так, иди сейчас и посиди в гордом одиночестве, собери себя по кускам, а завтра чтоб был как новенький. — А… — А парень твой, тьфу ты, вот именно, что не твой короче, разберутся и без тебя, графа. Эй, бутылку оставь, куда с ней-то пошёл. — Она подруга моя, вот я с ней и пошёл. Хлопок межкомнатной двери оглушает Матвиенко, оставшегося на кухне. Арс захлопывает дверь и съезжает по стене вниз. Боже, что же я натворил, зачем, зачем, он должен светить, должен, но ему же будет плохо. А где гарантии, что он выживет? Где гарантии, что это всё не зря? Арсений, ты слишком самоуверен. Нельзя так, нельзя. Ты ему никто, кем ты себя возомнил, зачем включил в себе альфу? Зачем, боже, ты дурак, дурак. Пустая бутылка валится из рук, а Арс так и застывает в беззвучной истерике.

***

      Антону хочется сдохнуть. Вот прям так прямо и отчаянно. Идёт четвёртый день химии, а в понедельник ампутация. Трындец. Через два дня завершается химия и потом сразу, как говорится — с корабля на бал, ну точнее, в операционную. Всё тело ломит, снова поднялась температура и повылазил стоматит. Снова выворачивает все внутренности — может, если бы у него опухоль была в пищеводе, он бы её выблевал. Не хочется ровным счётом ничего — сил не хватает даже для того, чтобы дойти до туалета. А ещё стыдно перед Арсением. Ужасно стыдно — он ж с ним по-хорошему, на руках вон до больницы дотащил, пытался успокоить, а Антон его послал. Мда, не очень хорошо вышло. Но Шаст-то не такой, он на самом деле очень добрый, нежный, тактильный, любит поболтать, посмеяться, пообниматься если нужно, но это всё скрывается за барьерами. Вся эмпатия укатилась в бездну, с пришествием болезни в его жизнь. Кто-то, кто поборол рак, говорит, что благодаря болезни они переосмыслили своё существование, сделали выводы, начали жить с чистого листа, но Антон пока что стал одной большой колючкой — и это все изменения. С мамой он так и не общается, ему, конечно, передают её передачки с фруктами, с любимыми молочными ломтиками, но Антон не притрагивается, как и не притрагивается к подаркам — гордыня одолела. А ещё мама к нему приходит почти каждый день, натягивает свою маску позитива и старается разговорить омегу, но, ничего не выходит и она снова уходит поникшая. Антону правда жаль её, ему правда неудобно — мозгом он всё понимает, понимает, что она для него подписала согласие, что она взяла в свои руки всё, потому что Шаст ведёт себя как зюзя какая-то. Но гордыня в сумме с колючками дело такое.

***

      У Арсения дни проходят не лучше — он перевёл Наталье десять тысяч, хотя, разумеется, ничего не брал с мамы парня, у последней взял номер телефона Антона, но так ему ничего и не написал, провалил кастинг, и вот уже второй день ходить с натянутой маской счастья на съёмках. Прошло почти два съёмочных дня, осталось ещё полтора, а потом отсыпаться. Ну и связаться с Антоном. Арсу до сих пор стыдно перед их семьёй, особенно неловко когда Майя в конце каждого дня отправляет справку о состоянии омеги, о том что его колбасит не по-детски, что Майю Олеговну игнорирует, что ему назначили ампутацию на понедельник. Попов решил, что в этот день он точно будет рядом с ним, то что он возьмёт его за руку и будет говорить-говорить, успокаивать, даже если парень ничего не будет отвечать. Но он обязан, да, он сам себе навязал обязательства, но из-за него мальчик останется без ноги — конечно не из-за него, но это противное чувство не пропадает из груди. Антон ему доверился, Майя ему доверилась, и он просто обязан быть рядом.

***

      Прошла неделя с того дня, как Арс влез куда ему не стоило. И вот, на часах семь утра, а Попов стоит полностью одетый и хвалит парня в отражении — широкие коричневые джинсы, вансы на ногах, зелёный свитшот, а сверху чёрная демисезонная куртка. На правом плече висит чёрный однотонный шоппер, а в левой руке зелёный пакет. В пакете почти ничего нет — лишь плюшевый котёнок, милый такой, рыженький, с большими зелёными глазами, скетчбук и маркеры на водной основе. Ну и ещё около десяти записок, с надписями по типу «ты так сильно стараешься — я тобой горжусь!». — Ты к пацану своему поехал? — в дверном проёме, который ведёт в спальню Серёжи, показывается хозяин. Волосы не заплетены в хвост и смешно запутались, образуя гнездо на голове. На теле одни спортивки. Также, из последствий сна — на щеке красные отпечатки подушки. — Да, поеду, поддержу его, — с Антоном Арс так и не связался, но зато с его мамой, прекрасной женщиной, без преувеличения общается ежедневно, она и сообщила, что сегодня, двадцать шестого апреля, в девять утра Антона увезут на ампутацию. А ещё она очень переживает — у неё смена с утра, а уйти никак не получилось, так что она просит Попова побыть с ним. — Ну-ну, ради него ещё и в такую рань вставать, — и в подтверждение своих слов Серый выразительно зевает. — Тьфу на тебя, я поехал. Арсений выходит из квартиры, достаёт попытки с пятой ключ, который непонятно зачем закинул в шоппер, и вызывает лифт. Когда кабина прибывает на десятый этаж, альфа сразу же заходит в неё и, нажимая на кнопку первого этажа, начинает прокручивать варианты — с чего начать диалог с Антоном? Как себя с ним вести? Он волнуется, как пятнадцатилетняя школьница перед первым свиданием — че за фигня? Ну ладно, тут хотя бы повод есть стрессовать. Уже выезжая со двора, Попов осознаёт, что уже ничего не изменить и нечего по этому поводу переживать сейчас, на данный момент он вообще ничего не должен испытывать, кроме уверенности в том, что всё будет хорошо, и блещущего через край позитива.

***

      Антон всю неделю как на иголках, но сейчас, когда его разбудили в семь утра, ради того, что бы вколоть антибиотик — ему реально стало страшно. Страшно буквально до дрожи. В голову так и летят вопросы «как я буду с кем-то общаться», «вдруг из-за ноги у меня не получится ничего», «я же буду ещё более беспомощным», «Арсений точно не захочет видеть меня без ноги» — что? Как Антон пришёл к тому, что ему хотелось бы увидеть Арсения ещё хотя бы раз и извиниться за его психи. А ещё хотелось бы кого-то сильного — «Арсения» — подсказывает сознание, — того, кто сможет обнять и защитить — <i>«это Попов», вторит надоедливая подсознанка.<i>. Нет, это никакая не влюблённость, не фанатская зависимость, просто другого никого и нет у Антона, да и Арса у него тоже нет. Но он был рядом, он сам предлагал пообниматься, а объятья у него крепкие, надёжные, а ты блин, дебил, отказался ещё и послал его. Пробирает внутренняя ненависть к себе, становится противно, начинают пробирать мысли по типу «что б я умер на этой операции», но как раз в этот момент в дверь кто-то стучит. Закрадывается непонимание — мед персонал точно не стал бы стучать, да и рано ещё — восемь доходит, час примерно ещё, у мамы смена, кто это тогда? Поэтому, бросив сухое «войдите», Антон забирается на кровать уже с ногами. Дверь несмело открывается и показывается… Попов? Что? — Привет, я войду? — Арс не проходит дальше предбанника-предпалаты-прихожей, а только выжидающе смотрит на Антона. — Да, конечно. То есть? Я его послал, а он тут ко мне приходит, ещё ж стопроцентно знает об операции, что. Альфа проходит внутрь, берёт стул, тот, который для посетителей, и ставит его почти вплотную к кровати. — Ну как ты? Готов? — Нет, — кратко, но зато понятно. — Давай, собраться надо, — не зная, куда деть руки, Арсений теребит пакет. — А, точно, вот, держи. Это тебе для поднятия настроя, только записочки прочитаешь уже после, — и ставит на кровать пакет с гостинцем (?). Омега дрожащими руками — ему всё равно страшно и он переживает — берёт пакет и первым достаёт милого рыжего котёнка. — Он на тебя чем-то похож, пусть будет тебя поддерживать, — комментирует альфа, с расцветающей улыбкой. — Спасибо большое, — и, поддаваясь какому-то неясному порыву, убирает пакет, следом игрушку, и прижимается к Попову. Именно прижимается — он не обнимает руками за спину, а цепляется ими за ворот толстовки, голову прижимает к ложбинке между рёбрами, всем своим видом показывая — я спрятался, я в домике. Арс сначала замирает, от такого неожиданного порыва младшего, но почти сразу же отмирает, обнимает левой рукой мальчишку, а правой рукой, начинает разминать кожу на голове — как будто зарывается в волосы, только без волос. Они, наверное, так и сидели бы, если бы толстовка в районе омежьих глаз не начала мокнуть, и Арс решает, что ему б сесть на кровать — так явно поудобнее будет. Поэтому, крепко прижимая мальчика к себе, поднимается, разворачивается и садится на кровать. Как только они зафиксировались в новом положении, Антон начал всхлипывать, поэтому ничего не оставалось, кроме того, что гладить по голове, прижимать к себе и шептать банальности «тихо-тихо, мой хороший», «всё пройдёт хорошо», «ты справишься», «мы тебе поможем», «тише…». Шаст в который раз жалеет, что не может почувствовать запахи — у Арсения он скорее всего обволакивающий, успокаивающий, но даже несмотря на невозможность их ощутить, мальчик проваливается в дрёму. Попову ничего не остаётся, кроме как сидеть в таком положении, прижимая омегу к себе, до того, пока его не заберут на операцию.

***

Какая-то невысокая бета распахивает дверь палаты, ввозит в неё каталку и буквально кричит: «Шастун, на операцию». Мальчик на коленях Арса резко садится, и если сначала в глазах показалось полное непонимание, то потом всего Антона как будто погрузили в банку с осознанием. И вакуумом. Ему кидают операционный халат и отправляют переодеваться в туалет. Арсений мало что понимает, но он осознаёт, что как можно дольше должен быть с Антоном рядом. — Извините, я могу вместе с ним пройти до операционной? — Иш, какие нежные пошли все, за мальчика переживают, да идите, что я Вам скажу, — и смотрит таким взглядом, который буквально орёт «да забейте на него, всем пле-ва-ть». Но Арс рад, что сможет хоть немного побыть с ним. — Спасибо… Дверь из туалетной комнаты открывается и выходит Антон. Так называемый «халат» из синей ткани оказывается полностью прозрачным. Из одежды на нём одни боксеры и в глаза бросаются все кости. «Да на нём анатомию можно изучать». Парень немного тушуется под взглядом альфы и ложится на каталку, мед сестра сразу накрывает его по плечи простынёй. — Ну, молодой человек, Вы с нами? — обращается к Попову, уже вывозя каталку. — Конечно. Как только Арс подходит к мальчику, он сразу хватает старшего за руку. Весь путь по запутанным коридорам проходит без слов, лишь глаза в глаза, на протяжении всего пути высказывается с одной стороны — страх, а с другой стороны — поддержка. — Ну всё, Вам дальше нельзя, давайте без долгих прощаний. Попов сразу же, не убирая руки, обнимает омегу и шепчет-шепчет, о том что он справится, о том, что он обязательно придёт к нему, что нужно немножко подождать и всё закончится. — Я напишу тебе, ответишь, как проснёшься, — напоследок говорит он и отстраняется от Антона. Бета на это лишь многозначительно хмыкает и увозит Антона в отделение операционных.