Оставить детство в прошлом

Любовь клана Цзинь к роскоши — истина столь же неоспоримая, как и то, что солнце никогда не восходит на западе и не садится на востоке. Золото и яшма, шелк и парча — этим встречал гостей Ланьлин, и всякий, кто переступал порог Башни Золотого Карпа, вскоре убеждался, что дела здесь ведутся не мечами, но звонкой монетой. Деньги, подобно ключу, отворяют врата в безмятежное будущее, даруя их владельцу возможности, коих лишен тот, у кого в кармане ветер гуляет. Но у богатства, как и у всего в мире, есть и темная сторона: чем больше монет в кошельке, тем скорее человек забывает о добродетели и выше возносит себя над другими, полагая, что шелк его халата и драгоценные заколки в волосах дают ему право смотреть на окружающих, как на пыль под ногами. Лао-цзы, указавший путь Дао, не зря предостерегал от этого порока, говоря при этом так: «Мудрый предпочитает внутреннее внешнему, ибо внешнее — шелуха, а внутреннее — зерно». Однако Цзинь Цзысюань, видно, не считал нужным внимать мудрости древних, иначе не спешил бы при каждом удобном случае выставлять напоказ свое превосходство, задирая нос так, словно и мысли не допускал, что в этом мире есть равные ему. Цзян Чэн тоже вырос в достатке, но Цзинь Цзысюань никогда не считал его ровней. Мудрецы говорят, что Небеса видят все. Пребывая в безмолвном величии, они ведают справедливостью, даруют милость тем, кто вершит их волю, и карают творящих зло. Цзян Чэн не знает, чем провинился перед ними в этой жизни и прошлой, чтобы заслужить то, что обрушилось на его голову. А брак с Цзинь Цзысюанем иначе как небесной карой не назовешь.

***

— Цзинь Цзысюань станет А-Чэну хорошей парой, — заявляет Юй Цзыюань за утренней трапезой, когда слуги уже убрали пустые чаши и подали свежий чай в фарфоровых пиалах с тончайшей росписью в виде лотосов. — Клан Цзян и клан Цзинь связаны многолетней дружбой, как и клан Юй с кланом Линху. Отчего бы не скрепить их вдобавок кровными узами? В первые мгновения Цзян Чэн не понимает услышанного — столь неожиданным оказалось материнское предложение. А когда осознание наконец приходит, он не верит своим ушам. Союз с кланом Цзинь был лишь одним из способов укрепить позиций ордена Юньмэн Цзян, но прежде никто всерьез об этом не говорил. Матушка иногда вскользь напоминала, что Цзян Чэн скоро войдет в брачный возраст и что не мешало бы подыскивать ему достойную партию, но на том разговоры и заканчивались, а сам Цзян Чэн забывал о них, едва выйдя из-за стола. Брак всегда виделся ему чем-то далеким. Казалось, вся жизнь пройдет в забавах и проказах, что он делил с Вэй Ином и прочими учениками ордена. Призрачный образ жениха, не имеющий ни лица, ни имени, дымом развеивался от беззаботного юношеского смеха. Но теперь он проступает как никогда явственно, обретая плоть, кровь и имя. В главенствующих кланах достаточно альф подходящего возраста, и любой из них, кроме Вэнь Чжао, кажется предпочтительнее высокомерного Цзинь Цзысюаня. Даже за холодного педанта Лань Ванцзи Цзян Чэн охотнее согласился бы пойти: жить в строгости, неукоснительно соблюдая все три тысячи правил, что высечены на Стене Послушания, было бы куда легче, чем в золоте Башни Золотого Карпа. Позабыв, что последнее слово всегда остается за главой клана, Цзян Чэн вспоминает об этом, лишь когда раздается размеренный, как течение реки, голос отца: — Я еще не принял решения, моя госпожа. Есть дела, нетерпящие спешки, и помолвка — одно из таких. Брачный союз — не сделка на рынке, чтобы заключать его, ничего тщательно не обдумав. Цзян Чэн замирает в тревожном ожидании. Надежда маленьким цветком распускается в груди, но Юй Цзыюань явно намерена не дать ему протянуть свои лепестки к солнцу. — К чему медлить? А-Чэну давно исполнилось семнадцать. В его возрасте многие уже первенца под сердцем носят. Нет никаких причин отказываться от этого союза. Или, — ее губы искривляются в понимающей усмешке, — ты задумал сосватать его кому-то из сыновей Вэнь Жоханя? Решил искать милости Верховного заклинателя через постель собственного сына? При ее словах лицо Цзян Фэнмяня каменеет. — Нет. — Нет? — Юй Цзыюань вскидывает брови. — Тогда объясни, чем тебя не устраивает родство с кланом Цзинь? Между тобой и Цзинь Гуаншанем случилось что-то, чего я не знаю? — Нет, — повторяет Цзян Фэнмянь. — Дружба с кланом Цзинь и так крепка. Этого довольно. Незачем скреплять то, что не нуждается в скреплении. Излишние узы лишь порождают излишние обязательства. Надежда в груди Цзян Чэна крепчает, наливаясь силой, как побег бамбука после дождя. Если отец продолжит стоять на своем, матушке придется отступить, какой бы несгибаемой волей она не обладала. Но к превеликому его сожалению, Юй Цзыюань сдаваться не собирается. — Спроси его! — бросает она раздраженно. — Спроси нашего сына, раз меня слушать не желаешь! Пусть он сам скажет, чего хочет. Прищуренные аметистовые глаза обжигают невысказанной угрозой. Мать загнала Цзян Чэна в угол, и воодушевление от заступничества отца стремительно угасает. По сыновьему долгу Цзян Чэн не может воспротивиться матери, и, понимая это, он чувствует полное бессилие. Отец смотрит на него выжидающе, и Цзян Чэн понимает: дальше молчать нельзя. Молчание тоже ответ и истолкован он может быть, как угодно. Собравшись с духом, он поднимается из-за стола и складывает перед собой руки, склонясь в почтительном поклоне перед Цзян Фэнмянем. — Отец, если позволишь, для меня будет честью исполнить долг перед кланом Цзян, — несмотря на старания, готовность в его голосе выходит неубедительной, как если бы он читал письмена, смысла которых не понимал. — Я готов вступить в брак с молодым господином Цзинь и прожить с ним остаток дней, отведенных Небесами. Не опасайся он гнева матери, то прямо бы сказал, что лучше броситься в пасть Черепахе-губительнице, чем стать мужем Цзинь Цзысюаня. Но он лжет, глядя своему отцу, своему главе в глаза, потому что не может найти в себе смелость сказать правду. — Иной доли я себе не желаю… — добавляет он, давясь словами. — О чем я и говорила! — торжествующе восклицает Юй Цзыюань. — Теперь ты убедился, что это верное решение? Или тебе нужно, чтобы сам Лао-цзы спустился с Небес и подтвердил мою правоту? Ее голос звучит довольно, и ясное дело отчего. Она задумала этот брак еще до рождения Цзян Чэна и положила на него больше надежд, чем на почетное побратимство. Если бы Цзян Чэн и Цзинь Цзысюань совпали полом, они стали бы названными братьями, но судьба распорядилась иначе, позволив их матерям исполнить клятвы юности. Остаток трапезы проходит для Цзян Чэна как в тумане. Он провожает потухшим взглядом мать и сестру, пытающуюся приободрить его улыбкой, но та выходит бледной и оттого совсем не обнадеживающей, и вздрагивает, видя перед собой отца. — Ты можешь говорить прямо, А-Чэн, — тот испытующе глядит на него, и выдерживать взгляд его фиалковых глаз оказывается той еще задачей. — Ты и вправду хочешь этого брака? — Дядя Цзян, он не хочет! — встревает Вэй Ин. — Он только из-за госпожи Юй так сказал! Вэй Ин отчаянно хочет помочь — Цзян Чэн понимает это, но принять его помощь не может. Он смотрит на Цзян Фэнмяня, молясь, чтобы глаза его не выдали и отец увидит в них решимость, достойную сына главы клана. Он не уверен, что тот не проверяет его на малодушие, и потому упорствует, вбивая последний гвоздь в крышку собственного гроба: — Хочу, отец. — Цзян Чэн, тебе не нужно… — возражает Вэй Ин, но Цзян Чэн не обращает на него внимания, а Цзян Фэнмянь больше ни о чем не спрашивает. Скупо кивнув, он тоже выходит из зала, и его шаги звучат, как удары похоронного колокола. Вот и все. На глазах выступают слезы. Не столько от горькой участи, на которую он дал себя обречь, сколько от внезапной ненависти к матери, заставившей его выпросить эту свадьбу. Ненависть эта жжет изнутри, словно раскаленный уголь, и Цзян Чэн не знает, как с ней совладать. Он неуклюже опускается на пол у своего столика. В голове гулкая пустота, хотя еще несколько мгновений назад мысли роились в ней, словно полчище пчел. Сбоку мелькает черная фигура. Вэй Ин, помедлив, садится рядом, поджав под себя ноги. — Цзян Чэн… Цзян Чэн сжимает зубы и молчит, надеясь, что Вэй Ин все поймет без слов и уйдет восвояси, но тому невдомек, что его присутствие — последнее, чего Цзян Чэн желает. — Цзян Чэн, я не знаю, каково тебе, но послушай: ты сильный. Это не сломит тебя. Цзинь Цзысюань не стоит твоих переживаний — уж кто-кто, но точно не он. От чего сочувствия на душе становится еще паршивее. — Тебе нечем заняться, как я погляжу, раз ты лезешь мне в душу, — отвечает Цзян Чэн резче, чем следовало бы, и бросает на Вэй Ина быстрый взгляд. — Ступай на поле для тренировок, как было велено, пока матушка кнутом тебя не отходила. — Ты гневаешься на нее за эту свадьбу, — бесцеремонно заявляет Вэй Ин, пропустив грубость мимо ушей. — Я сказал тебе проваливать, — огрызается Цзян Чэн и отворачивается, давая понять, что не хочет продолжать разговор. — И на себя за то, что подчинился ей. Цзян Чэн сжимает кулаки. Напрасно Вэй Ин считает себя бессмертным. — Хочешь, чтобы я сам тебя поколотил? — И еще ты боишься. Отчего-то сразу догадавшись, о чем речь, Цзян Чэн широко распахивает глаза. Напряжение в теле разом ослабевает. — Что за бред ты тут несешь? Чего мне бояться? — бросает он нарочито небрежно. — Ты страшишься того, что случится в первый раз, — без обиняков отвечает Вэй Ин. Сердце пропускает удар и начинает биться чаще. Кожа покрывается противными колющимися мурашками. — Я… не боюсь близости, — Цзян Чэн сам не верит своим словам, но произносит их с вызовом. До этого дня он не видел в плотской любви ничего дурного, наслышанный о том, что в первый раз может быть даже приятно, если альфа окажется чутким. Но это для других. Цзинь Цзысюань вряд ли станет с ним церемониться. Когда по ночам Цзян Чэн ласкал себя и… когда они делали это с Вэй Ином вместе, внизу живота собиралась тяжесть и мелко дрожали бедра, а на самом пике становилось так хорошо, что казалось, можно раствориться в потоке ци и вознестись к самим Небесам. Ничего подобного не случится, когда он ляжет с Цзинь Цзысюанем. — Если не боишься, отчего у тебя дрожат руки? — кивает Вэй Ин на сжатые кулаки. Цзян Чэна опускает глаза и видит, что пальцы, сжимающие край ханьфу, и правда мелко дрожат. О Небеса, отчего он не мог оставить свои наблюдения при себе?! Вэй Ин пододвигается ближе и обнимает его за плечи. — Ты боишься боли или чего другого? Цзян Чэн, я уверен, Цзинь Цзысюань не станет намеренно вредить. Скорее он постарается быстрее со всем управиться. Цзян Чэна передергивает. Он обхватывает себя руками, будто от холода. — Дело не в боли. Просто не хочу. Ни ложиться под него, ни жить с ним. Он никогда не обманывался, что будет волен выбирать, кому отдаться, но в душе теплилась надежда, что это будет кто-то другой. Не Цзинь Цзысюань. Цзян Чэн не представляет, как разденется и раздвинет ноги, как будет сносить его прикосновения и принимать в себя его член. — Взгляни на это с другой стороны, — предлагает Вэй Ин. — Раз вы друг друга едва терпите, значит, никто из вас в постель не поспешит. Цзинь Цзысюань заведет наложницу или наложника, и ты тоже будешь волен взять омегу. Вроде Иньчжу. Дядя Цзян ведь позволил госпоже Юй держать ее при себе. Закон того не воспрещает. Да, не воспрещает. Для омег, вступивших в брак без любви, это удобно — просить дозволения привести в дом другую омегу для утех и чтобы не чувствовать себя одинокими в чужих стенах. В таких союзах, как правило, недовольных нет. Пришлым омегам живется привольно, о них заботятся, и особое положение не дает равнять их со слугами. Альфы больше доверяют своим супругам, зная, что на сторону те не пойдут, а у самих тем временем развязываются руки. Юй Цзыюань, выйдя за Цзян Фэнмяня, прибыла в Пристань Лотоса не одна, а вместе с гордой и острой на язык Иньчжу, и никакого дозволения на это она не спрашивала — просто поставила перед фактом мужа и свекра. Цзян Чэн горько усмехается. — Сомневаюсь, что госпожа Цзинь допустит подобное в своем доме. В зале наступает тишина. Вэй Ин дает время все обдумать, а Цзян Чэн тем временем старается не думать ни о чем. Посчитав, что выждал достаточно, Вэй Ин решительно поднимается на ноги. — Надо сходить в одно место, — заявляет он и протягивает Цзян Чэну руку. — Сегодня же пойдем, как стемнеет. Цзян Чэн кривит губы, не зная, хочет ли он куда-то идти, но в конце концов нехотя кивает. Хуже все равно не будет. Хуже просто некуда.

***

Храм Предков пылает алым — столь же насыщенным, как и одеяние Цзян Чэна. Сквозь плотную свадебную вуаль, расшитую цветами, драконами и фениксами, почти ничего не видно, но, даже лишенный зрения, Цзян Чэн знает, где стоят алтарь с табличками основателя клана Цзинь и его потомков, столы с подношениями и зажженными благовониями, бронзовые курильницы и красные свечи, горящие ровным пламенем. За несколько дней до церемонии их с Цзинь Цзысюанем привели сюда и подробно объяснили значение каждого свадебного атрибута, описали каждое движение, от первого шага до последнего. Юноши кивали, но было видно, что им до всего этого нет дела. Госпожа Цзинь повелела им ответственнее отнестись к происходящему, напомнив, что брак — это союз двух кланов и долг перед предками. Цзинь Гуаншань же снисходительно заметил, что лучше оставить их в покое до срока: они еще натерпятся ритуалов в назначенный день. Теперь десятки глаз следят, как Цзян Чэн и Цзинь Цзысюань медленно идут к алтарю. В тишине храма голос распорядителя звучит особенно громко. Он велит опуститься на колени и совершить первый поклон. Благодарить Небеса за милость, позволившую вступить в этот брак, — чистое издевательство, и вместо молитвы Цзян Чэн про себя осыпает их проклятиями. К счастью, люди не могут слышать мысли друг друга, иначе от его «искренности» у всех бы уши завяли. Свадебный наряд давит так, будто на плечах не шелк, а стальные доспехи. Цзян Чэну кажется, что на нем не три слоя одежд, а все десять. Что за унижение! Он никогда не был слабаком, но сейчас не может совладать с одеждой! Хорошо хоть вуаль скрывает лицо, и никто не видит, как оно исказилось в раздраженной гримасе, недостойной сына клана Цзян. Цзинь Цзысюань, к удивлению Цзян Чэна, держится безупречно: поддерживает под локоть, не торопит, не шипит гневно. За это Цзян Чэн ему благодарен. Отчасти. Но он не забывает, как Цзинь Цзысюань обходится с ним обычно, как смотрит свысока, будто Цзян Чэн не молодой господин высокого рода, а прислуга. Пальцы Цзинь Цзысюаня скользят по краю вуали, подцепляют ее и медленно поднимают. С каждым цунем его черты проступают все яснее, пока тень перед Цзян Чэном не обращается в самого Цзинь Цзысюаня. Тогда Цзян Чэн поднимает на него глаза и беззвучно хмыкает. И кого тут бояться? Этого мальчишку? Да что он может сделать? Пусть только попробует повести себя грубо, Цзян Чэн поближе познакомит его со своим кулаком. Но это глупые мысли, недостойные того, кто вступает во взрослую, замужнюю жизнь. Один опрометчивый шаг — и Цзян Чэн подведет весь клан Цзян. Если бы репутация для него ничего не значила, если бы не было страха опозорить отца с матерью перед всем светом, он бы не подпустил Цзинь Цзысюаня к себе. Бесстрастный взгляд Цзинь Цзысюаня оживляется, когда помощник распорядителя подносит чаши с вином. Цзян Чэн осушает свою залпом и морщится. Горечь разливается во рту, неприятное тепло устремляется к желудку. Он с отвращением смотрит на чашу в своей руке, удивляясь, что медовое вино оказалось таким гадким на вкус. Церемонию завершает очередная молитва, и в оглушительной тишине Цзян Чэн выдыхает. Вот и все. Теперь от Цзинь Цзысюаня ему не отвертеться. Каких-то шесть, а то и восемь часов, отведенных на свадебный пир, и этот брак будет скреплен не только клятвами, но и брачным ложем.

***

Красный. Он повсюду, словно всю комнату облили кровью. Золотые драпировки сменили на красные. Мерцающие фонари изготовлены из красной бумаги, и на каждом из них выведен иероглиф «двойного счастья». Скатерть на столе красная. Кувшин и яшмовые чаши обвязаны шелковой лентой. Разумеется, тоже красной. Цзян Чэн возвращается взглядом к постели. Широкая и нарядно убранная, она кажется ему ужасным драконом, готовым в один миг раскрыть пасть и обратить его в пепел. В общих чертах Цзян Чэн имеет представление о том, что его ждет. Когда ему исполнилось пятнадцать, учитель Ван, следуя обычаю подготовки омег к браку, показал ему книгу Хун Цзи — «Записи о весенних наслаждениях», — щедро снабженную подробными иллюстрациями. Цзян Чэн нашел их омерзительными и полистал страницы лишь затем, чтобы его оставили в покое и не тыкали в лицо изображениями мужчин, совокупляющихся в самых причудливых позах. Еще раньше адепты постарше пронесли в Пристань Лотоса сборник «Лунъян». Лишь Небеса ведают, где они его достали, но щедрости этим юношам было не занимать. Когда младшие ученики застали их за этой книжицей, те с легкой руки предложили им присоединиться. Цзян Чэн колебался, но, видя, каким интересом горели глаза товарищей, все же решил тоже поглядеть. Увиденное на первой же странице не укладывалось у него в голове. Двое мужчин, нарисованных крайне карикатурно, приняв странную позу, делали что-то друг с другом. Один, с преувеличенно крупными бедрами и томно прикрытыми глазами, стоял на четвереньках, а второй, находясь сзади, держал его за талию и прижимался пахом к ягодицам. Линии были небрежными, но картинка все равно складывалась ясная: член второго мужчины исчезал в теле первого, и все это даже не было скрыто складками одежды! Тогда Цзян Чэн еще не до конца понимал, на что именно смотрел, но отвращение захлестнуло его прежде, чем разум успел подобрать слова. Он выдал, не задумываясь: — Какая гадость! Старшие засмеялись над ним, как над несмышленым ребенком. — Ты просто еще не дорос до этого, — хохотнул один из них и бросил юноше, в чьих руках была книга: — Давай следующую. Десятилетия назад омег учили не только по книгам. Наставники не просто объясняли, как открыть врата во дворец наслаждения, но и поощряли весенние игры между омегами одного пола. Считалось, что так они лучше познают собственное тело и уже в браке смогут правильно отдавать альфе инь, не истощив при этом его ян. В глазах общественности омеги, вступавшие в близость друг с другом, оставались чистыми: бытовало убеждение, что только соитие с альфой лишает невинности и впускает в мир взрослых, а все прочее — лишь подготовка, не более предосудительная, чем изучение трактатов. Но время течет — все меняется. Когда Вэнь Жохань вступил в должность Верховного заклинателя, он настаивал на возвращении этого обычая, однако всеобщий совет не поддержал его предложение, назвав его пережитком варварских нравов, недостойный просвещенных времен. Ни сборник Лунъяна, ни Хун Цзи не подготовил Цзян Чэна к тому, что обычно происходит в брачную ночь. Не хуже его понимал это Вэй Ин, потому-то он и предложил сходить в цветочную лодку, где господа разного толка ублажают себя продажными омегами. Хозяину заведения пришлось посулить увесистый мешочек монет, чтобы тот дозволил им понаблюдать за происходящим из-за ширмы. В том месте никто не заботился о сокрытии своих личностей от окружающих — все равно все, кто там бывал, теряли право называться благородными господами. Смотреть на то, как сплетаются в безудержной страсти незнакомые альфа и омега, было дико, но зрелище оказалось до того затягивающим, что оторваться от него было невозможно. Цзян Чэн впервые воочию увидел, как один мужчина овладевал другим. Грубо, жадно, но, уму непостижимо, омега под ним не плакал и не кричал от боли, а протяжно стонал, выгибался навстречу каждому толчку и царапал альфе спину, оставляя на коже длинные красные полосы. Все выглядело предельно просто и понятно. По крайней мере, на неискушенный взгляд Цзян Чэна. Но одно дело видеть, как это делают другие люди, о судьбе которых тебе нет никакого дела, и совсем иное — позволить сделать такое с собой. И, гуй всех задери, ни в одной книге не говорилось о тяжести в груди, какую сейчас ощущает Цзян Чэн, стоя перед заправленной постелью. Ничто не могло подготовить его к этому моменту. Цзинь Цзысюань позади — близко, хотя и недостаточно, чтобы он мог протянуть руку и коснуться. По возне за спиной нетрудно догадаться, что он остановился у столика, на котором слуги заранее оставили кувшин и две чаши. Вино с корнем льна — старинное средство, чтобы новобрачные могли преодолеть волнение и исполнить свой долг. Цзян Чэн не оборачивается, но уголок его губ дергается в усмешке. Надо же. Сам наследник ордена Ланьлин Цзинь, гордец, каких поискать, не уверен, что справится без снадобья. Возможно, ему и самому следовало бы выпить. Тогда был бы шанс получить хоть какое-то удовольствие, но он не хочет видеть, во что обратит его это мерзкое пойло. Пусть Цзинь Цзысюань травит себя, если желает, а он останется в своем уме. Что бы ни случилось этой ночью, он встретит это с ясной головой. Цзинь Цзысюань сам раздевает его. Тянет завязки, распускает пояс, стягивает с плеч слои шелка один за другим. Все это время Цзян Чэн стоит неподвижно и старательно глядит в сторону, на бронзовую курильницу, из которой вьется тонкая струйка сандалового дыма, но его взгляд то и дело цепляется за фигуру напротив. Когда настает черед нательного белья, Цзян Чэн резким движением отталкивает руку Цзинь Цзысюаня и сам избавляется от рубашки и штанов. В глазах Цзинь Цзысюаня нет ни вожделения, ни даже простого любопытства, и это одновременно и ожидаемо, и неожиданно. Цзян Чэн не питает иллюзий, что одним своим видом способен возбудить его, но разве альфам не все равно с кем возлежать? Разве их природа не велит им брать любое доступное тело, как огонь пожирает все на своем пути, не разбирая, где сорняк, а где благоуханный цветок? На мгновение в груди вспыхивает отчаянная надежда, что вино не справится со своей задачей и у Цзинь Цзысюаня этой ночью ничего не выйдет, но Цзян Чэн тут же гонит глупые мысли прочь. Подобные промашки — дело исключительной удачи, а она, как показали эти месяцы, отвернулась от него. Цзинь Цзысюань обходит его и останавливается за спиной. Цзян Чэн чувствует пристальный взгляд, прикованный к нему, и вскипает от раздражения. «Чего он медлит? Раздел уже. Мне больше нечего снимать». Внезапное прикосновение к волосам заставляет его вздрогнуть и обернуться через плечо. — Что ты делаешь? — А ты хочешь, чтобы все эти побрякушки впились тебе в макушку? — вопросом на вопрос отвечает Цзинь Цзысюань и вытаскивает из прически шпильку с жемчужной головкой. Затем вторую, третью, пока целая горсть украшений не оказывается на столике рядом с кувшином вина и пустыми чашами. Он старается делать все медленно и аккуратно, но выпутать крючки короны, запутавшиеся в туго сплетенных прядях, не так-то просто. Внезапная боль от неосторожного движения пронзает кожу головы. Цзян Чэн вскрикивает и ударяет Цзинь Цзысюаня в плечо. — Дурак! — Ты должен терпеть, — наставительно говорит Цзинь Цзысюань, вытаскивая очередной крючок. — Терпение — добродетель, так, кажется, вас, омег, учат с детства? «Мягкое одолевает твердое, слабое побеждает сильное». Вот и проявляй вашу хваленную мягкость. — Мне больно! — настаивает Цзян Чэн. — Ты нарочно это делаешь? Цзинь Цзысюань резко убирает руки от его головы и, нахмурившись и скривив губы, сердито заявляет: — Будь благодарен мне за то, что я трачу свое время и вожусь с тобой. По мне, проще было бы все разом выдрать вместе с волосами, но я не желаю слышать твои вопли. У гостей могут сложиться превратные впечатления о том, как я обращаюсь со своим супругом в брачную ночь. И все, вопреки своим же словам, действует он осторожно. Вряд ли на это повлияли возмущения Цзян Чэна, но, по крайней мере, с него не пытаются снять скальп. Когда последний крючок наконец освобождается, Цзинь Цзысюань облегченно вздыхает и откладывает корону на столик. Кропотливая работа потрепала ему нервы, и потому, закончив с ней, он заметно расслабляется. А потом его взгляд вновь возвращается к голове Цзян Чэна, и он мгновенно меняется в лице. — Да чтоб тебя… Цзян Чэн хмыкает. Он тоже предпочел бы обойтись без этой дурацкой прически. Пусть бы женщины о том заботились, а мужчинам довольно простого пучка или хвоста, как у Цзинь Цзысюаня, который теперь расплетает ему волосы. Когда они черными волнами рассыпаются по плечам и спине, Цзинь Цзысюань отводит глаза и говорит неожиданно глухо: — Ты должен лечь. Кожа тут же покрывается мурашками, хотя в комнате жарко натоплено. Цзян Чэн понимает, что отдаться несложно. Учитель Ван перед свадьбой сказал ему: «В брачную ночь омега вверяет себя альфе. Доверься, прими его, и пусть тело твое будет, как вода, мягким и податливым. В податливости — твоя сила, остальное — забота альфы. В ту ночь ему предстоит быть деятельным началом, тебе же — принимающим. Инь и ян, дарующее и принимающее — таков закон гармонии. Мудрый омега не противится ему, а следует». Тогда эти слова казались Цзян Чэну почти утешительными: выходило так, что от него толком ничего и не требовалось — только лежать и терпеть. Цзян Чэн глубоко вздыхает, заставляя себя собрать всю свою волю в кулак — тот самый, которым еще днем он хотел разбить Цзинь Цзысюаню нос. Предательская дрожь сотрясает его тело, пока он идет к постели. Каждый шаг дается ему с трудом, словно ноги налились свинцом. «Просто перетерпеть», — повторяет он про себя. За спиной слышится шелест падающего на пол ханьфу, и тогда попытки приободрить себя едва не обращаются в пыль. Из приоткрытых окон веет сквозняком. Холод, просочившись внутрь спальни, ползет к постели и касается голых ступней. Цзян Чэн смотрит на свои колени, раздвинутые широко, почти вызывающе, и поза, в которой ему надлежит быть, кажется до стыдного нелепой. Но еще нелепее выглядит Цзинь Цзысюань, устроившийся между его ног. Он выливает на пальцы ароматное масло из маленького флакончика и опускает взгляд между ягодиц Цзян Чэна и застывает. Цзян Чэн хмурится, не понимая, чем вызвана эта внезапная заминка, и изумленно вздергивает брови, заметив, что Цзинь Цзысюань не просто замер, а остолбенел. В глазах его не отвращение, а что-то похожее на смятение: он смотрит так, будто не может поверить, что ему придется коснуться этого места. Краска неотвратимо заливает лица обоих. Щеки Цзян Чэна горят, ему хочется немедленно свести колени и прикрыться чем-нибудь, и ноги его дергаются в этом порыве. Неимоверных усилий стоит оставаться неподвижным. Цзинь Цзысюаню, судя по всему, не легче. С настороженным лицом он медленно тянет руку вниз, так, словно собирается дотронуться не до промежности омеги, а до тигриной морды, которая может в любой момент отхватить ему пальцы. Когда он касается сжатого входа, оба вздрагивают, будто их одновременно поразило молнией. Цзинь Цзысюань отдергивает руку, а Цзян Чэн сжимается сильнее прежнего. Сердце его колотится где-то в горле. Несколько мгновений у обоих уходит на то, чтобы прийти в себя. Цзинь Цзысюань прикасается снова, теперь решительнее. Его масляный палец проникает внутрь медленно, осторожно. Цзян Чэн старается не думать о том, как глупо он сейчас выглядит, однако сложно утихомирить мысли, когда слишком отчетливо ощущается каждое движение внутри. Он предпочел бы, чтобы все закончилось быстрее, чтобы Цзинь Цзысюань наскоро смазал его, вошел и вышел, сделав свое дело, но умом понимает: если бы тот не растягивал его так тщательно, боли было бы не избежать. Когда Цзян Чэн привыкает к одному пальцу, Цзинь Цзысюань добавляет второй. Это неприятно, но терпимо. По низу живота разливается неясно откуда взявшееся тепло, и все внимание Цзян Чэна невольно смещается от того, что происходит между ног, к этому неожиданному томлению. Пальцы внутри него поворачиваются и вдруг задевают что-то, отчего Цзян Чэна всего пронзает, от макушки до пят. Он крупно вздрагивает — бедра сами собой дергаются вверх, изо рта вырывается резкий выдох. Внутренние стенки заднего прохода обхватывают пальцы Цзинь Цзысюаня так плотно, что тот теряется и замирает, глядя на него с испугом. — Я… — Только попробуй сделать это еще раз, — грубо перебивает его Цзян Чэн, и лицо его кривится от злости. Цзинь Цзысюань не отвечает и от греха подальше вынимает пальцы. Цзян Чэн отворачивает голову. Щеки у него все еще горят, а то странное ощущение напоминает о себе тянущей тяжестью внизу живота. До него доносится влажный звук. Краем глаза он видит, что Цзинь Цзысюань смазывает уже себя. Что-то против воли заставляет его повернуть голову. Член у Цзинь Цзысюаня обычный, соразмерный его телу. Кожа на нем натянутая, влажная, под ней змеятся выпуклые вены. Головка — ярко-розовая, словно лепесток цветка, — выступает из крайней плоти и блестит в свете фонарей. Цзян Чэн сглатывает, не в силах отвести взгляд от того, как ладонь Цзинь Цзысюаня размеренно скользит по всей длине. Он видел чужие члены и прежде, но то были омеги и ни один из них не собирался войти в него. Когда Цзинь Цзысюань на коленях подходит к нему, Цзян Чэн неожиданно для себя самого поддается назад, но сразу же замирает, осознав, что только что сделал. Цзинь Цзысюань тоже это осознает. Румянец на его лице становится гуще. Старательно избегая смотреть на Цзян Чэна, он вновь приближается. Цзян Чэн снова отодвигается, уже сознательно, хотя и не до конца понимая зачем. Грядущего ему все равно не миновать, но лежать смирно он отчего-то не может. В глазах Цзинь Цзысюаня мелькает что-то среднее между неловкостью и раздражением. В третий раз он придвигается уже настойчивее, и вот теперь Цзян Чэну точно некуда деваться: за спиной резная перегородка постели, он зажат между ней и Цзинь Цзысюанем. И тот, воспользовавшись его положением, нависает над ним, отрезая пути к отступлению. Головка нечутко упирается в сжимающееся кольцо мышц. Цзинь Цзысюань толкается и входит лишь наполовину, но и того достаточно, чтобы Цзян Чэн сдавленно замычал и крепко зажмурился. Пальцы его вцепляются в простыню. Член распирает его изнутри, давит не сказать, что больно, но так ошеломляюще, что хочется немедленно вытолкнуть его из себя. Он открывает глаза и поднимает взгляд на Цзинь Цзысюаня. Лицо у того напряженное, брови сведены и едва заметно поддергиваются, губы прикушены. Внезапное осознание обухом ударяет Цзян Чэна по голове: Цзинь Цзысюаню хорошо, и сейчас он смакует непознанную новизну. Он внутри чужого тела, и оно обхватывает его тесно, дарит ощущения, которых Цзян Чэн, вероятно, никогда не испытает. Никто не даст ему узнать, каково это — быть в ком-то. Ему досталось только распирающее чувство заполненности, и оно далеко, бесконечно далеко от удовольствия. Всё лучшее — Цзинь Цзысюаню. Как всегда. Цзян Чэн до скрежета стискивает зубы и отворачивается, а Цзинь Цзысюань, выждав несколько мгновений, упирается ладонями в постель по обе стороны от его головы и начинает двигаться. Первые толчки выходят неуверенными, почти робкими, будто он не знает, можно ли ему это делать. Но вскоре осторожность сходит на нет: тело ожидаемо берет верх. Однако вместо решительного темпа Цзян Чэн ощущает сбивчивое, дерганное движение в себе: Цзинь Цзысюань то замедляется, то ускоряется, тот вовсе останавливается, словно не зная, как лучше, и так по кругу. Цзян Чэн пытается сосредоточиться на резной перегородке постели, на причудливом сплетении цветов, вышитых на красном пологе, на резных балках под потолком, но отвлечься от члена, скользящего меж ягодиц, не удается. Время идет медленно. Ему все это порядком надоедает. Он надеется, что еще немного, еще совсем чуть-чуть, и можно будет уйти к себе, как темп вдруг снова меняется. Дыхание Цзинь Цзысюаня учащается, руки его напрягаются до предела — Цзян Чэн видит, как мышцы проступают под кожей, — а бедра движутся совсем уж быстро и хаотично. В какой-то момент Цзинь Цзысюань издает слабый стон, будто пытался сдержать его, но не сумел, и плотно вжимается пахом в ягодицы. В Цзян Чэна изливается теплое, густое семя, и его захлестывает унизительная истина, что он здесь лишь затем, чтобы принять это в себя. Словно он ночной горшок, в который Цзинь Цзысюань должен опорожниться. От этой мысли к горлу подступает тошнота. Он резко отталкивает Цзинь Цзысюаня и вскакивает с постели, но тут же застывает как вкопанный. Семя течёт по бедру, оставляя на коже скользкую дорожку. Гнев вспыхивает в Цзян Чэне огнем, в который плеснули масло. «Проклятье! Цзинь Цзысюань!» Оскалившись, он подхватывает с пола сапоги и верхний халат, на ходу скрывает под ним свою наготу и устремляется к выходу из спальни. В висках оглушительно шумит кровь. Долг перед родителями и кланом он исполнил. На сегодня с него хватит Цзинь Цзысюаня.