Оставить детство в прошлом

Когда первый снег припорашивает землю и в Ланьлин приходят холода, Цзян Чэн узнает, что его и Цзинь Цзысюаня будет связывать не только брак, но и ребенок. И эта новость потрясает его сильнее прошедшей свадьбы. Лекарь продолжает что-то говорить о сроках, о том, как надлежит питаться, чего следует остерегаться, но в Цзян Чэне оказывается столько потухших эмоций, что он не может и звука из себя выдавить. Правая ладонь ложится на плоский живот. Ничего. Пусто. Этот ребенок существует только на словах, в которые трудно поверить, хотя разум понимает: сказанное лекарем — чистейшая правда. Всего одна ночь. Цзян Чэн сжимает зубы. Небеса, всего один раз, и вот теперь это… растет внутри него, как паразит. Он не готов становиться родителем. Не готов, и плевать, что у многих его ровесников уже есть дети. — Небеса благосклонны к нам, — радостно говорит госпожа Цзинь, когда лекарь сообщает о ребенке. Ее лицо сияет так, как не сияло даже в день их с Цзинь Цзысюанем свадьбы. — Все так, моя госпожа, — согласно кивает Цзинь Гуаншань, выглядя при этом безмерно счастливым. — Этот дом снова наполнят детские голоса! Нужно скорее сообщить об этом в Пристань Лотоса. Пусть Фэнмянь-сюн и его супруга разделят с нами эту радость. Цзян Чэн поднимает глаза на Цзинь Цзысюаня. Тот бледен, будто ледяной ветер за окном согнал с его лица все краски. Он смотрит ровно перед собой, взгляд пустой, такой же, как был у Цзян Чэна, когда он узнал о ребенке. Цзян Чэн понимает, что ему трудно поверить в предстоящее отцовство, и злорадствует, что не он один будет нести эту ношу. — А-Сюань, ты скажешь хоть что-нибудь? — обращается к сыну госпожа Цзинь. Цзинь Цзысюань медленно переводит на нее взгляд. — Я… рад, — выдавливает он. «Вы поглядите на него, — ядовито думает Цзян Чэн. — Какой неженка! Он в ужасе от собственного семени!» Госпожа Цзинь и Цзинь Гуаншань как будто и не замечают всего этого, принявшись увлеченно строить планы на будущее. Новость о первом внуке заставила их на время позабыть обо всех разногласиях, что копились между ними годами. Что до Цзян Чэна и Цзинь Цзысюаня, то их разногласия стали лишь глубже, чем были.

***

В честь этого события клан Цзинь устраивает пиршество едва ли менее грандиозное, чем было на свадьбе. Перед глазами мелькают разноцветные пятна праздничных нарядов, со всех сторон доносятся голоса и звонкий смех, который разбивается о стены Зала Несравненной Изящности. Людей так много, что становится нечем дышать. Цзян Чэну не нравится быть в центре внимания, осознавать, что гости в курсе его положения и того, каким образом он в него попал. Должно быть, в их глазах то, что он омега, делает его лишь сосудом, который нужно наполнить, чтобы он выполнял единственное свое предназначение — рожал наследников. Цзян Чэн оттягивает ворот белой нижней рубашки и жестом подзывает к себе слугу с подносом. Одной пиалы оказывается недостаточно, чтобы утолить жажду, и он велит наполнить ее снова. Время тянется невыносимо медленно, отчего в пору волком выть. Скучающий взгляд блуждает по залу, и только один гость привлекает внимание: просто потому, что поразительно высокую фигуру в толпе сложно не заметить. Не Минцзюэ о чем-то беседует с Цзян Фэнмянем, а тот внимательно слушает его и время от времени согласно кивает. Не Гуанъяо, держащий Не Минцзюэ под руку, не вступает в разговор, ограничившись своей обычной, немного застенчивой улыбкой, но за его развитием следит очень пристально, как будто от него зависит его жизнь. Не Гуанъяо выдали за Не Минцзюэ, когда ему исполнилось восемнадцать. Весь заклинательский мир тогда увлеченно обсуждал очевидно неравный союз: бастард, сын шлюхи, и суровый глава ордена Цинхэ Не, чье имя всюду внушало благоговейный страх. Люди терялись в догадках, не понимая, как Не Минцзюэ согласился взять в мужья омегу низкого происхождения. К тому же, всем было известно о его неприязни к Цзинь Гуаншаню. Никто и представить не мог, что их кланы однажды породнятся. Разговоры об этом долго не утихали, заклинатели тыкали пальцами в Не Гуанъяо и говорили, что от проституток и их выблядков ничего хорошего ждать не стоит. Похоже, таким образом они утешали себя и своих отпрысков, которым не удалось войти во влиятельную семью. Цзян Чэн глубоко вздыхает и поводит плечами, разминая затекшую спину. От духоты хочется спать, а от смешавшихся запахов кружится голова. Он поднимается из-за стола, намереваясь размять и ноги, а вместе с тем подышать свежим воздухом, и вздрагивает, когда слышит тягучий голос Цзинь Цзысюаня. — Куда это ты? — в руках у того чаша с вином, не первая за вечер, и все же назвать его пьяным язык не поворачивается. — Хочу пройтись, — через плечо бросает Цзян Чэн, не удостаивая его взглядом. Цзинь Цзысюань безразлично хмыкает и делает небольшой глоток. — Только недолго. Празднование в самом разгаре. Супругу наследника ордена Ланьлин Цзинь не пристало оставлять своих гостей без внимания. — Они не мои, — раздражается Цзян Чэн, даже не пытаясь говорить тише, и несколько ближайших гостей оборачиваются на его голос. — Я их сюда не звал. Пока меня не будет, с ними ничего не случится. Он ловко проскальзывает между мужчинами и женщинами, попутно кивая им в знак приветствия, отпихивает от себя энергичного Вэй Ина, зовущего в компанию Не Хуайсана, и устремляется на улицу. Холодный ветер упруго бьет в лицо, треплет полы праздничного ханьфу невидимыми пальцами и поднимается к груди, чтобы коснуться пышных лепестков пиона, вышитых на шелковой ткани золотыми нитями. Цзян Чэн вскидывает подбородок, подставляя щеки морозу, и впервые за вечер свободно вздыхает. Голова абсолютно пустая, раздражение, наполнявшее его мгновение назад, испаряется, и чем дальше он уходит от дворца, тем легче переносится всеобщее веселье, оставшееся позади. Деревянная дорожка приводит Цзян Чэна к небольшой беседке. Она расположена в укромном месте, среди замерзших кустов и голых деревьев, и это хорошо, потому что зорким стражам негде нести свой пост, а, значит, и следить за Цзян Чэном будет некому. Он шагает под крышу беседки и идет к перилам, за которыми виднеются темные очертания кленов и каменных композиций, покрытых снегом. Ушей касается тихий шорох ветра, и Цзян Чэн находит его приятнее сотни голосов, что превратили зал в жужжащий улей. Кто-то останавливается на пороге. Цзян Чэн не слышал шагов, но почувствовал, что больше не один. Он оборачивается, ожидая увидеть кого угодно — Вэй Ина, Не Хуайсана, даже заносчивого Цзинь Цзысюаня, — но только не кротко улыбающегося Лань Сичэня. — Прошу прощения, я не помешаю вам? Цзян Чэн молча качает головой. Когда он покидал зал, им движело желание побыть в одиночестве, но прогнать гостя, тем более наследника великого клана, будет верхом бестактности. Немного помедлив, Лань Сичэнь заходит в беседку и встает неподалеку от Цзян Чэна. Между ними повисает молчание, но оно не такое неловкое, какое могло бы быть. Лань Сичэнь украдкой поглядывает на Цзян Чэна, и тот замечает внимание к себе исключительно потому, что сам делает то же самое. — Не смею вам указывать, молодой господин Цзинь, но вам стоило взять плащ, чтобы не простудиться, — мирно говорит Лань Сичэнь, и в его голосе слышится искренняя забота, не продиктованная правилами приличия. — Ваше беспокойство излишне, — буркает Цзян Чэн, отворачиваясь к перилам. — Мне не холодно. Едва Цзян Чэн успевает это произнести, как в тот же миг сильный порыв ветра толкает его в грудь, словно намереваясь опровергнуть его слова. Тело покрывается мурашками, а кожа на неприкрытых руках белеет. Цзян Чэн прячет их в длинных рукавах праздничных одежд и прикрывает глаза, силясь справиться с охватившей его дрожью. Теплая тяжесть падает ему на плечи: плащ с широким меховым воротником укутывает Цзян Чэна, подобно одеялу. Растерявшись, он поворачивает голову и оказывается лицом к лицу с невозмутимым Лань Сичэнем, который поднятой рукой предвосхищает любые его слова. — Не стоит. Цзян Чэн усмехается. — Я не собирался вас благодарить, — говорит он так просто, что губы Лань Сичэня трогает улыбка. — Хотел лишь указать на то, что ваша забота неуместна. — Отчего же? — Лань Сичэнь удивленно вскидывает брови. — Разве я позволил себе сделать что-то предрассудительное? — Другие могли бы неправильно истолковать вашу… заботу, — отвечает Цзян Чэн, однако, вопреки сказанному, плотнее запахивает плащ, кутаясь в него, как черепаха в панцирь. Мех изысканно пахнет сандалом, но, принюхавшись, Цзян Чэн ловит себя на мысли, что этот запах совершенно не подходит Лань Сичэню. — А вы? Цзян Чэн поднимает на него рассеянный взгляд. — Не знаю. Я бы не стал о таком задумываться. Людям даже повод не всегда нужен, чтобы начать болтать. Они сочинили бы какую-нибудь нелепицу и пустили бы ее по свету. Злые языки только на это и годятся. У нас в Юньмэне говорят: «Сплетня быстрее ветра, но грязнее болотной жижи». Поняв, что сказал, Цзян Чэн тихо выругивается. «У нас в Юньмэне, — передразнивает он самого себя. — У нас в Ланьлине, ты хотел сказать. Юньмэн больше не твой дом». — Стало быть, мне очень повезло, — с облегчением подмечает Лань Сичэнь. — Полагаю, вы никому не станете рассказывать о моем своевольстве. Конечно, не станет, он же не полный дурак. Цзинь Гуаншань и госпожа Цзинь определенно не будут в восторге, если узнают о поступке Лань Сичэня и о том, что Цзян Чэн позволил ему случиться. А уж матушка… Матушка пришла бы в ярость, решив, что он позорит клан Цзян, принимая милости от постороннего альфы. Они вновь смотрят вдаль, погрузившись в тишину. Умиротворение, исходящее от Лань Сичэня, постепенно передается Цзян Чэну. Чем-то это напоминает обмен духовными силами в условиях крайней нужды. Впервые за многие дни мысли о ребенке, браке и сомнительном будущем уступают место кратковременному покою. Цзян Чэн продолжает молчать, время от времени поглядывая на Лань Сичэня. Ветер развевает его длинные волосы и белую ленту с вышитыми облаками, повязанную на лбу. От мороза щеки и нос Лань Сичэня слегка покраснели, но он, кажется, не замечает холода, или делает вид, что не замечает. — Вы хотите о чем-то спросить, молодой господин Цзинь? — звучит тихий голос. «Вовсе нет», — мысленно отрицает Цзян Чэн, а вслух, неожиданно для себя самого, выпаливает то, о чем даже не думал: — Почему вы не женились? Лань Сичэнь поворачивается к нему с округленными глазами и приподнятыми бровями. Цзян Чэн спохватывается: — Простите, мне не следовало о таком спрашивать. Забудьте. — Прошу вас, не нужно извинений, — Лань Сичэнь выглядит удивленным, но не задетым. — Я понимаю, что тема брака для вас сейчас весьма… животрепещущая. И, — он смущенно опускает взгляд, — мне уже задавали этот вопрос, и не раз. Моя неспешность не могла не озадачить окружающих, в особенности из-за статуса первого наследника клана и достигнутого мною возраста. С каждым годом любопытствующих все больше, а уходить от ответа все тяжелее. — Я не настаиваю на нем, — предупреждает Цзян Чэн, но Лань Сичэнь все равно говорит, будто не услышав предостережения: — Должно быть, все дело в воспитании, данном мне дядей. Он всегда придерживался мнения, что браки без искреннего желания с обеих сторон неприемлемы. Он говорит: «Лучше жить в одиночестве, чем с тем, к кому не лежит душа». Цзян Чэн насмешливо хмыкает, позабавленный наивностью Лань Сичэня. — Учитывая общепринятый порядок вещей, такая политика не слишком уж выгодная. На пять великих кланов теперь приходится всего две незамужние омеги, и неизвестно, захочет ли Вэнь Жохань отдать их кому-либо. Кажется, он полностью разделяет мнение вашего дяди. Хотя в кланах помельче недостатка в омегах нет. Цзян Чэн считает Лань Сичэня счастливчиком. Ему двадцать три года — возраст, когда большинство наследников уже растят своих детей, а он по-прежнему свободен и, возможно, еще долго останется таковым. Его ни к чему не принуждают, дают возможность выбирать, с кем связывать свою жизнь и связывать ли вообще. Цзян Чэну недавно исполнилось восемнадцать, а у него уже есть муж и скоро появится ребенок. — Разве они неправы? — спрашивает Лань Сичэнь, обойдя вниманием последние слова Цзян Чэна. — Так много жизней сломано из-за решений родителей, которые убеждены, что знают лучше собственных детей, что может сделать их счастливыми… — Никто не руководствуется этим, — качает головой Цзян Чэн. — Главное — благополучие ордена и клана. Каждый член семьи должен делать то, что от него требуется. Лань Сичэнь внимательнее глядит на него. — Странно. — Что именно? — Это не ваши слова. Я уверен, что вы совсем так не думаете. — А какая разница, что я думаю? — хмурится Цзян Чэн. — Меня не спрашивали, но я поступил так, как должен был. Брак — моя обязанность как сына главы клана. Будь вы на моем месте, тоже подчинились бы. Ваш дядя мудр, но если бы он решил иначе, вы бы не посмели ему перечить. — Здесь мне нечего вам противопоставить, — легко сдается Лань Сичэнь. — Вот видите, — кивает Цзян Чэн. — По-другому и быть не могло, если вы, конечно, не Вэй Усянь. Тот сбежал бы, куда глаза глядят, лишь бы и дальше прыгать да порхать. Ему тоже хотелось бы поступить так безрассудно: убежать очень далеко, скрыться ото всех в самом неприметном уголке империи, чтобы ни одна живая душа не отыскала его. Эти мысли вызывают у Цзян Чэна досаду. Он и раньше был не в силах что-либо изменить, а теперь и подавно. Лань Сичэнь замечает перемену в его настроении и мягко предлагает вернуться в зал. Цзян Чэн отдает ему плащ, жалея, что вынужден расстаться с его теплом: мех успел нагреться от его тела, и холодный воздух теперь кажется особенно злым. Но идти через всю резиденцию в таком виде нельзя: лишние пересуды ни ему, ни Лань Сичэню не нужны. До дворца Цзян Чэн добирается в одиночестве. Лань Сичэнь не пошел с ним, прекрасно понимая, что их совместное появление лишь подольет масла в огонь сплетен. Внутри по-прежнему царит оживление, только теперь гости ведут беседы за столами. Вино, щедро предлагаемое слугами, дало о себе знать, и особенно это заметно по Цзинь Гуаншаню. Рядом с госпожой Цзинь, наблюдающей за тщетными попытками мужа сохранить видимость трезвости, появляется Цзинь Цзысюань. Наклонившись к матери, он что-то шепчет ей на ухо. Цзян Чэн видит, как шевелятся его губы, что именно Цзинь Цзысюань говорит, он не знает. С каждым его словом лицо госпожи Цзинь светлеет, и в конце концов она согласно кивает. Цзинь Цзысюань трясет Цзинь Гуаншаня за плечо, пока тот не вздрагивает и не открывает глаза, и помогает ему подняться на ноги, позволяя опереться о себя, как на посох. Как только они покидают зал, госпожа Цзинь привлекает внимание гостей и объявляет об окончании вечера. Заклинатели неспешно расходятся, а перед Цзян Чэном, который тоже собирался вернуться к себе, внезапно возникает сияющее лицо младшей сестры. — Брат, отец разговаривал с главой ордена Вэнь, — голос Цзян Яньли дрожит от волнения и восторга. Глаза блестят, как два драгоценных камня. — Верховный заклинатель просил моей руки для своего племянника Вэнь Нина, и отец дал согласие! Весной я уезжаю в Цишань! Цзян Чэн на ее слова рассеянно кивает, не зная, как относиться к этой новости. Отчасти он искренне рад за Цзян Яньли — она всегда мечтала о хорошем муже, о детях, — но в то же время в его груди, отравляя ядом сердце, шевелится зависть. Черная, липкая, недостойная старшего брата. Ей повезло. Как всегда. Ему нет. Как всегда.

***

Через пару дней он не встает с постели, чтобы проводить родителей и Вэй Ина с Цзян Яньли в Юньмэн. Его безрассудство в первый вечер не прошло бесследно: тело сотрясает озноб, заставляя глубже кутаться в одеяло. В горле першит, голова тяжелеет, камнем лежа на подушке. Цзян Чэн послал бы за лекарем, но у него едва хватает сил на то, чтобы пошевелить пальцем. Он закрывает глаза, надеясь, что болезнь отступит как-нибудь сама, потому что умирать от простуды в восемнадцать лет как-то глупо. Находясь в полудреме, он с трудом различает голоса, сливающиеся в назойливый шум. Кажется, среди присутствующих есть госпожа Цзинь и Цзинь Цзысюань. Какое-то время до Цзян Чэна доносится разговор, состоящий из неразборчивых фраз, а потом все звуки резко стихают. Похоже, он снова впал в беспамятство, потому что в следующее его пробуждение в комнате царит кромешная тьма. Преодолевая ломоту в суставах, Цзян Чэн грузно переворачивается на бок и застывает. На другой половине кровати, подложив руку под голову, спит Цзинь Цзысюань. Его присутствие в этих покоях — абсолютно точно происки госпожи Цзинь, ведь по собственной воле Цзинь Цзысюань ни за что не пришел бы сюда. Вряд ли что-то изменится, если насильно сталкивать их лбами, но госпожа Цзинь, по всей видимости, придерживается иного мнения.

***

Устоявшееся мнение, что орден Ланьлин Цзинь — сборище бездарностей, терпит крах, когда дворцовый лекарь Линь Вэньян ставит Цзян Чэна на ноги за очень короткий срок. Чувствуя себя здоровым, Цзян Чэн напрягает мышцы, радуясь тому, как послушно они отзываются, и решает наконец выйти из опостылевших покоев, чтобы позавтракать с госпожой Цзинь. Ее дом разительно отличается от остальных строений резиденции. Внутри — изысканная простота, что не вяжется с характером хозяйки, которую окружает кричащая роскошь. Взгляд Цзян Чэна скользит по мебели из светлого дерева и нежно-золотистым драпировкам, по напольным вазам с тонким орнаментом и искусным ширмам. Расписные птицы на них выполнены рукой талантливого мастера и выглядят почти живыми. Кажется, стоит их вспугнуть, и они сорвутся с шелка и выпорхнут в окно. Осенью у них был шанс, но теперь, когда в Ланьлин пришли холода, окна наглухо закрыты, и птицам остается лишь застыть в вечном полете. Цзян Чэн почтительно кланяется госпоже Цзинь, и она, ответив ему приветливым кивком и ласковой улыбкой, жестом приглашает присоединиться к трапезе. Во время завтрака разговаривает в основном госпожа Цзинь, несмотря на то что Цзян Чэн старается поддерживать вежливую беседу. Возможно, он проявлял бы больше усердия, если бы их разговор не касался ребенка. Но вот одна неприятная тема сменяется другой, и тогда его охватывает глухое раздражение. — А-Сюань не отходил от тебя во время болезни, — госпожа Цзинь с удовлетворением отпивает чай из глиняной чашки. Ее глаза лучатся гордостью за сына. — Тебе очень повезло иметь такого внимательного мужа. Многие девушки и юноши мечтали выйти за него, но именно ваш союз был угоден Небесам. Цзян Чэн чувствует, как во рту разливается желчь. — Ваш брак с главой ордена тоже был угоден Небесам? — слова вылетают из него прежде, чем он успевает их обдумать. Он ждет, что госпожа Цзинь возмутится, однако та не спешит указать ему на невежество, хотя от ее улыбки не остается и следа. — Прогнозы астрологов это подтвердили, — сухо отвечает она. — Как и скорое рождение А-Сюаня. В очередной раз Цзян Чэн убеждается в том, что игры Небес до невозможного странные. Он тоже был зачат сразу после свадьбы, но счастья его родителям это не принесло. У них с Цзинь Цзысюанем вышло так же. Значит ли это, что они были созданы друг для друга? Цзян Чэн в этом сильно сомневается. Скорее уж Небеса смеются над всеми ними.

***

Раньше в Пристани Лотоса Цзян Чэн чувствовал себя свободным. В детстве, когда он маленьким мальчиком бегал с Вэй Ином по просторным залам, все казалось простым. Голова была занята лишь тем, как бы поскорее выйти из-под надзора наставника и умчаться к воде, усеянной нежными розовыми цветками лотоса, чтобы плавать вместе с другими мальчишками, соревнуясь в выносливости, и спрятаться от Цзян Яньли, которую они в силу возраста и ребяческих убеждений не хотели принимать в свою компанию. Несмотря на то, что эти мгновения омрачались холодностью отца и придирками матери, Цзян Чэн был вполне счастлив. Настолько, насколько может быть счастлив ребенок, растущий меж двух огней. Теперь же родные стены словно стали враждебны к нему. Цзян Чэну не по душе находиться в Ланьлине, среди золота и пионов, в обществе новой семьи, но и в Юньмэне оказывается не лучше. Пристань Лотоса внезапно перестала быть местом, которое он знал, хотя все здесь выглядит по-старому. Вокруг Юй Цзыюань черным туманом клубится недовольство, когда Цзян Чэн входит в приемный зал. Иньчжу стоит за ее левым плечом и внимательно наблюдает своими узкими глазами за каждым шагом Цзян Чэна. — Зачем ты приехал? — совсем неприветливо спрашивает Юй Цзыюань. — Месяц разлуки — и ты уже затосковал по нам? Цзян Чэн опускает взгляд. Ему не нравится тон матери, потому что он ясно дает понять: его здесь не рады видеть. Он чужой в этом доме. Чужой в этой семье. — Я хотел повидаться с Вэй Ином и мэймэй. — Ты зря потратил время на дорогу, — пальцы Юй Цзыюань впиваются в резные подлокотники трона, который обычно занимал Цзян Фэнмянь. — Вэй Ин в Облачных Глубинах вместе с главой ордена, а твоя сестра еще неделю назад отправилась в Безночный Город. Цзян Чэна эта новость удивляет. Никого нет? Ради чего тогда он летел, преодолевая сотни ли, замерзая на ветру и рискуя сорваться с меча? — Разве она не должна была ехать весной? — Мы решили не тянуть с этим, — объясняет Юй Цзыюань нетерпеливо. — Чем раньше она привыкнет к своему жениху, тем легче будет им в браке. «А мне такого не позволили», — думает Цзян Чэн, хотя вряд ли это что-то бы изменило. Если бы его отправили в Ланьлин до свадьбы, чтобы «привыкнуть» к Цзинь Цзысюаню, они бы опостыли друг другу задолго до свадьбы. — Переночуй здесь, а завтра возвращайся в Ланьлин, — припечатывает Юй Цзыюань и поднимается на ноги. Иньчжу неотступно следует за ней, как тень. — Твое место там, где твой муж. Ты должен быть при нем. В этот момент Цзян Чэн безумно хочет развернуться, вскочить на Саньду и больше никогда не видеть Юньмэн. Уже в своей старой комнате он прислоняется спиной к двери и позволяет чувствам взять над собой верх. Пальцы сминают ненавистный пион на груди — проклятое клеймо, символ принадлежности Цзинь Цзысюаню. То, что навсегда вырвало его из лона родной семьи. Где Вэй Ин, когда он так нужен? Что у них с отцом за дела в Облачных Глубинах? Неужели есть что-то важнее, чем лучший друг и сын, который приехал повидаться? На робкий голос слуги, зовущего его на ужин, Цзян Чэн не отзывается и той же ночью, никого не предупредив, улетает обратно в Шаньдун.