Оставить детство в прошлом

Когда первый снег припорашивает землю и в Ланьлин приходят холода, Цзян Чэн узнает, что его и Цзинь Цзысюаня будет связывать не только брак, но и ребенок. Это известие потрясает его куда сильнее, чем минувшая свадьба, ведь одно дело скрепить себя узами перед алтарем, и совсем другое — носить под сердцем живое тому доказательство. Лекарь говорит что-то о сроках, о питании, о том, чего следует остерегаться, но слова его сливаются в неразборчивый гул. Цзян Чэн кладет правую ладонь на живот. Ничего. Пусто. Этот ребенок существует лишь в речах лекаря, и в них трудно поверить, однако нет причин сомневаться, что сказанное им — чистая правда. Всего одна ночь. Цзян Чэн сжимает зубы так, что на скулах проступают желваки. Небеса, всего один раз, и вот теперь это… растет внутри него. Плоть от плоти его и Цзинь Цзысюаня. Почему так скоро? Он не готов становиться родителем. Не готов, и плевать, что у многих в его годах уже нянчат первенцев. — Небеса благосклонны к нам, — радостно говорит госпожа Цзинь, когда лекарь сообщает о ребенке. Ее лицо сияет так, как не сияло даже в день их с Цзинь Цзысюанем свадьбы. Кажется, еще немного, и она отправится собственноручно бить в барабаны и возжигать благовония в храме предков. — Воистину, моя госпожа, — согласно кивает Цзинь Гуаншань, выглядя при этом безмерно счастливым. — Этот дом снова наполнят детские голоса! Нужно без промедления отправить письмо в Пристань Лотоса. Пусть Фэнмянь-сюн и его досточтимая супруга разделят с нами эту радость. Цзян Чэн переводит взгляд на Цзинь Цзысюаня. Тот бледен, будто ледяной ветер за окном в одночасье согнал с его лица все краски. Ему явно непросто поверить в грядущее отцовство, и Цзян Чэн про себя злорадствует, что не ему одному нести эту ношу на своих плечах. — А-Сюань, ты скажешь хоть что-нибудь? — обращается к сыну госпожа Цзинь. Цзинь Цзысюань медленно поднимает на нее глаза. Губы его едва шевелятся: — Я… рад, матушка. «Вы поглядите на него, — думает Цзян Чэн, скривив губы в горькой усмешке. — Какой неженка! Он в ужасе от собственного семени!» Госпожа Цзинь и Цзинь Гуаншань как будто не замечают всего этого. Они увлеченно обсуждают, когда лучше пригласить астролога, чтобы тот составил гороскоп для их еще не рожденного внука, и какие именно комнаты отдать под детскую. Весть о наследнике заставила их на время позабыть обо всех разногласиях, что копились между ними годами. Что до Цзян Чэна и Цзинь Цзысюаня — их разногласия стали лишь глубже, чем были.

***

В честь этого события клан Цзинь устраивает пиршество едва ли менее грандиозное, чем было на свадьбе. Перед глазами мелькают разноцветные пятна праздничных нарядов, со всех сторон доносятся голоса и звонкий смех. Людей так много, что становится нечем дышать. И все они смотрят на него. Цзян Чэну не нравится быть в центре внимания, осознавать, что гостям прекрасно известно его положение и то, каким именно образом он в него попал. Должно быть, в их глазах это делает его чем-то вроде драгоценной чаши: красивой, очень ценной, но бесполезной, если ее ничем не наполнить. Цзян Чэн оттягивает ворот белой нижней рубашки и жестом подзывает к себе слугу с подносом. Одной пиалы оказывается недостаточно, чтобы утолить жажду, и он велит наполнить ее снова. Время тянется невыносимо медленно, отчего в пору волком выть. Скучающий взгляд блуждает по залу, скользит по лицам, не задерживаясь ни на одном, и вдруг останавливается. Всего один гость привлекает внимание, просто потому, что его поразительно высокую фигуру в толпе сложно не заметить. Не Минцзюэ беседует с Цзян Фэнмянем. Судя по тому, как внимательно слушает отец, разговор идет о чем-то серьезном. Не Гуанъяо, держащий Нсупруга под руку, не вступает в разговор, ограничившись своей обычной, немного застенчивой улыбкой, но за развитием беседы следит настолько пристально, как будто от нее зависит его жизнь. Цзян Чэн помнит, какой поднялся переполох в заклинательском мире, когда Не Гуанъяо выдали за Не Минцзюэ. Ему тогда едва минуло восемнадцать. Союз был очевидно неравный: бастард, сын шлюхи и глава великого ордена, чье имя всем внушало благоговейный трепет. Люди терялись в догадках, не понимая, как Не Минцзюэ согласился взять в мужья омегу столь низкого происхождения. К тому же всем была известна его неприязнь к Цзинь Гуаншаню. Никто и представить не мог, что их кланы однажды породнятся. Разговоры об этом долго не утихали. Заклинатели тыкали пальцами в Не Гуанъяо и за спиной у него болтали, что от проституток и их выблядков ничего хорошего ждать не приходится. Похоже, таким образом они утешали себя и своих отпрысков, которым не удалось войти во влиятельную семью. Песня эта стара как мир: когда зависть душит, проще всего плюнуть в того, кто стоит ниже тебя. Цзян Чэн глубоко вздыхает и поводит плечами, разминая затекшую спину. От духоты клонит в сон, а от смешавшихся запахов кружится голова. Он поднимается из-за стола, намереваясь размять ноги и вместе с тем подышать свежим воздухом, как слышит тягучий голос Цзинь Цзысюаня. — Куда ты собрался? В руках у него чаша с вином — не первая за вечер, и все же назвать его пьяным язык не поворачивается. — Хочу пройтись, — бросает Цзян Чэн через плечо, не удостаивая его взглядом. Цзинь Цзысюань безразлично хмыкает и делает небольшой глоток. — Только недолго. Празднование в самом разгаре. Супругу наследника ордена Ланьлин Цзинь не пристало оставлять своих гостей без внимания. — Они не мои, — раздражается Цзян Чэн, даже не пытаясь говорить тише. Несколько ближайших гостей оборачиваются на его голос, однако ему нет до этого дела. — Я их сюда не звал. Пока меня не будет, с ними ничего не случится. Он ловко проскальзывает между мужчинами и женщинами, попутно кивая им в знак приветствия, отпихивает от себя Вэй Ина, зовущего в компанию Не Хуайсана, и устремляется к выходу. Холодный ветер упруго бьет в лицо, треплет полы парадного ханьфу невидимыми пальцами, поднимается к груди, чтобы коснуться пышных лепестков пиона, вышитых на шелке золотыми нитями. Цзян Чэн вскидывает подбородок, подставляя щеки морозу, и впервые за вечер вздыхает полной грудью. Голова пустеет, раздражение, наполнявшее его мгновение назад, испаряется, и чем дальше он уходит от дворца, тем легче переносится всеобщее веселье, оставшееся позади. Деревянная дорожка приводит его к беседке, укрытой замерзшими кустами и голыми деревьями. Хорошее место. Укромное. Зорким стражам негде нести свой пост, а значит, и следить за Цзян Чэном будет некому. Он шагает под крышу и подходит к перилам, за которыми виднеются темные очертания кленов и каменных композиций, припорошенных снегом. Ушей касается тихий шорох ветра. Цзян Чэн находит его приятнее сотни голосов, что превратили зал в жужжащий улей. Кто-то останавливается на пороге. Цзян Чэн не слышал шагов, но почувствовал, что больше не один. Он оборачивается, готовый увидеть кого угодно — Вэй Ина, Не Хуайсана, даже Цзинь Цзысюаня, — но только не кротко улыбающегося Лань Сичэня. — Прошу прощения, я не помешаю вам? Цзян Чэн молча качает головой. Когда он покидал зал, им двигало желание побыть одному, но прогнать гостя, тем более наследника великого клана, было бы верхом бестактности. Немного помедлив, Лань Сичэнь заходит в беседку и встает неподалеку. Между ними повисает молчание, но не такое неловкое, какое могло бы быть между людьми, не водящими друг с другом близкого знакомства. Лань Сичэнь украдкой поглядывает на Цзян Чэна, и тот замечает внимание к себе лишь потому, что и сам делает то же самое. — Не смею вам указывать, молодой господин Цзинь, но вам стоило взять плащ, — мирно говорит Лань Сичэнь, и в его голосе слышится искренняя забота, не продиктованная одними лишь правилами приличия. — Зима в Ланьлине, насколько я смею судить, обманчива. — Ваше беспокойство излишне, первый молодой господин Лань, — буркает Цзян Чэн, отворачиваясь к перилам. — Мне не холодно. Едва он успевает это произнести, как порыв ветра толкает его в грудь, словно намереваясь опровергнуть самоуверенные слова. Тело покрывается мурашками, кожа на неприкрытых руках белеет. Цзян Чэн прячет их в длинных рукавах и прикрывает глаза, силясь справиться с охватившей его дрожью. Теплая тяжесть опускается ему на плечи. Плащ с широким меховым воротником укутывает его, подобно одеялу, и от неожиданности Цзян Чэн замирает. Он поворачивает голову и оказывается лицом к лицу с невозмутимым Лань Сичэнем, который поднятой рукой предвосхищает любые его слова. — Не стоит. Цзян Чэн усмехается. — Я не собирался вас благодарить, — говорит он так просто, что губы Лань Сичэня трогает улыбка. — Хотел лишь указать на то, что ваша забота неуместна. — Отчего же? — Лань Сичэнь удивленно вскидывает брови. — Разве я позволил себе сделать что-то предосудительное? — Другие могли бы неправильно истолковать вашу… заботу, — отвечает Цзян Чэн, однако, вопреки сказанному, плотнее запахивает плащ, кутаясь в него, как черепаха в панцирь. Мех приятно пахнет сандалом, но, принюхавшись, Цзян Чэн ловит себя на мысли, что этот запах совсем не подходит Лань Сичэню. — А вы? Цзян Чэн поднимает на него рассеянный взгляд. — Не знаю. Я бы не стал о таком задумываться. Людям даже повод не всегда нужен, чтобы начать болтать. Они сочинили бы какую-нибудь нелепицу и пустили бы ее по свету. Злые языки только на это и годятся. У нас в Юньмэне говорят: «Сплетня быстрее ветра, но грязнее болотной жижи». Поняв, что сказал, Цзян Чэн тихо выругивается сквозь зубы. «У нас в Юньмэне, — передразнивает он самого себя. — У нас в Ланьлине, ты хотел сказать. Юньмэн больше не твой дом». — Стало быть, мне очень повезло, — подмечает Лань Сичэнь, но не похоже, чтобы он по-настоящему чего-то опасался. — Полагаю, молодой господин Цзинь никому не станет рассказывать о моем своевольстве. Конечно, не станет, он же не полный дурак. Цзинь Гуаншань и госпожа Цзинь определенно не будут в восторге, если узнают о поступке Лань Сичэня и о том, что Цзян Чэн позволил ему случиться. А уж матушка… Матушка пришла бы в ярость, решив, что он позорит клан Цзян, принимая милости от постороннего альфы. Они вновь смотрят вдаль, погрузившись в тишину. Умиротворение, исходящее от Лань Сичэня, постепенно передается Цзян Чэну. Впервые за многие дни мысли о ребенке, браке и сомнительном будущем уступают место хрупкому покою. Цзян Чэн продолжает молчать, время от времени поглядывая на Лань Сичэня. Ветер развевает его длинные волосы и белую ленту с вышитыми облаками, повязанную на лбу. От мороза щеки и нос Лань Сичэня слегка покраснели, но он, кажется, не замечает холода или делает вид, что не замечает. — Молодой господин Цзинь хочет о чем-то спросить? — раздается его тихий голос. «Вовсе нет», — мысленно отрицает Цзян Чэн, а вслух, неожиданно для себя самого, выпаливает то, о чем даже не думал: — Почему вы не нашли себе омегу? Лань Сичэнь поворачивается к нему с округленными глазами и приподнятыми бровями. Цзян Чэн спохватывается, хотя и поздно: — Простите, мне не следовало о таком спрашивать. Забудьте. — Прошу вас, не нужно извинений, — Лань Сичэнь в смятении, однако задетым не выглядит. — Я понимаю, что тема брака для вас сейчас весьма… животрепещущая. И, — он смущенно опускает взгляд, — мне уже задавали этот вопрос, и не раз. Моя неспешность не могла не озадачить окружающих, в особенности из-за статуса первого наследника клана и достигнутого мною возраста. С каждым годом любопытствующих все больше, а уходить от ответа все тяжелее. — Я не настаиваю на нем, — предупреждает Цзян Чэн, но Лань Сичэнь все равно продолжает, будто не услышав его: — Должно быть, все дело в воспитании, данном мне дядей. Он всегда придерживался мнения, что браки без искреннего желания с обеих сторон неприемлемы. Цзян Чэн насмешливо хмыкает, позабавленный подобной наивностью. — Учитывая общепринятый порядок вещей, такая политика не слишком-то выгодна. На пять великих кланов теперь приходится всего две незамужние омеги, и неизвестно, захочет ли Вэнь Жохань отдать их кому-либо. Хотя в кланах помельче недостатка в омегах нет. Цзян Чэн считает Лань Сичэня счастливчиком. Ему двадцать три года — возраст, когда большинство наследников уже растят собственных детей, а он по-прежнему свободен и, возможно, еще долго останется таковым. Его ни к чему не принуждают, дают возможность выбирать, с кем связывать свою жизнь. Цзян Чэну недавно исполнилось восемнадцать, а у него уже есть муж и скоро появится ребенок. — Разве они неправы? — спрашивает Лань Сичэнь. — Так много жизней сломано из-за решений родителей, которые убеждены, что лучше собственных детей знают, что может сделать их счастливыми… — Никто не руководствуется этим, — качает головой Цзян Чэн. — Главное — благополучие ордена и клана. Каждый должен делать то, что от него требуется. Лань Сичэнь внимательнее глядит на него. — Странно. — Что именно? — Это не ваши слова. Я уверен, что молодой господин Цзинь совсем так не думает. — А какая разница, что я думаю? — хмурится Цзян Чэн. — Меня не спрашивали, но я поступил так, как должен был. Брак — моя обязанность как сына главы клана. Будь вы на моем месте, тоже подчинились бы. Ваш дядя мудр, но если бы он решил иначе, вы бы не посмели ему перечить. — Здесь мне нечего вам противопоставить, — легко соглашается Лань Сичэнь. — Вот видите, — кивает Цзян Чэн. — По-другому и быть не могло. Если вы, конечно, не Вэй Усянь. Тот сбежал бы, куда глаза глядят, лишь бы и дальше прыгать да порхать. Ему и самому хотелось бы поступить столь же безрассудно: убежать далеко, скрыться ото всех в самом неприметном уголке Поднебесной, чтобы ни одна живая душа не отыскала его. Эти мысли вызывают бессильную досаду. Он и раньше был не в силах что-либо изменить, а теперь и подавно. Лань Сичэнь замечает перемену в его настроении и мягко предлагает вернуться в зал. Цзян Чэн отдает ему плащ, жалея, что вынужден расстаться с его теплом: мех успел нагреться от его тела, и холодный воздух теперь кажется особенно злым. Но идти через всю резиденцию в чужой одежде нельзя — лишние пересуды ни ему, ни Лань Сичэню не нужны. До дворца он добирается в одиночестве — Лань Сичэнь не пошел с ним, понимая, что их совместное появление лишь подольет масла в огонь сплетен. Внутри по-прежнему царит оживление, только теперь гости ведут беседы за столами. Вино дало о себе знать, и заметнее всего это по Цзинь Гуаншаню, который, кажется, вот-вот уткнется лицом в стол. Рядом с госпожой Цзинь появляется Цзинь Цзысюань. Наклонившись к матери, он что-то шепчет ей на ухо. Цзян Чэн видит, как шевелятся его губы, но слов не разбирает. Лицо госпожи Цзинь постепенно светлеет, и в конце концов она согласно кивает. Затем Цзинь Цзысюань трясет Цзинь Гуаншаня за плечо — тот вздрагивает и открывает мутные глаза — и помогает ему подняться, позволяя опереться о себя, как о посох. Как только они покидают зал, госпожа Цзинь привлекает внимание гостей и объявляет об окончании вечера. Заклинатели неспешно расходятся, обмениваясь церемонными поклонами, а перед Цзян Чэном внезапно возникает сияющее лицо младшей сестры. — А-Чэн! — голос Цзян Яньли дрожит от волнения. Глаза ее блестят, как два драгоценных камня. — Отец разговаривал с Верховным заклинателем! Тот просил моей руки для своего племянника, Вэнь Нина, и отец дал согласие! Весной я уезжаю в Цишань! Цзян Чэн рассеянно кивает, не зная, как отнести к этой новости. Отчасти он искренне рад за сестру — она всегда мечтала о хорошем муже, о детях и теплом очаге, — но в то же время в его груди, отравляя сердце ядом, шевелится зависть. Черная, липкая, недостойная старшего брата. А-Ли везет. Как всегда. Ему — нет. Как всегда.

***

Через пару дней он не встает с постели, чтобы проводить родителей, Вэй Ина и сестру в Юньмэн. Безрассудство, проявленное в первый вечер, не прошло бесследно: тело сотрясает озноб, в горле першит, голова тяжелеет, камнем лежа на подушке. Цзян Чэн послал бы за лекарем, но у него едва хватает сил пошевелить пальцем. Он закрывает глаза, надеясь, что болезнь отступит сама, — умирать от простуды в восемнадцать лет как-то глупо. Находясь в полудреме, он с трудом различает голоса, сливающиеся в назойливый шум. Кажется, среди них голоса госпожи Цзинь и Цзинь Цзысюаня. Какое-то время до него доносится разговор, состоящий из неразборчивых фраз, а потом все звуки стихают. Похоже, он снова впал в беспамятство, потому что в следующее пробуждение в комнате царит кромешная тьма. Преодолевая ломоту в суставах, Цзян Чэн грузно переворачивается на бок и застывает. На другой половине кровати, подложив руку под щеку, спит Цзинь Цзысюань. Его присутствие здесь — явно происки госпожи Цзинь, ведь по собственной воле Цзинь Цзысюань ни за что бы не пришел в эти покои. Вряд ли что-то изменится, если насильно сталкивать их лбами, но госпожа Цзинь, по всей видимости, придерживается иного мнения.

***

Дворцовый лекарь Линь Вэньян ставит Цзян Чэна на ноги за поразительно короткий срок. Чувствуя себя наконец здоровым, Цзян Чэн напрягает мышцы, радуясь тому, как послушно они отзываются, и решает выйти из опостылевших покоев, чтобы позавтракать с госпожой Цзинь. Ее дом разительно отличается от остальных строений резиденции. Внутри — изысканная простота, что никак не вяжется с характером хозяйки, которую повсюду окружает кричащая роскошь. Взгляд Цзян Чэна скользит по мебели из светлого дерева и нежно-золотистым драпировкам, по напольным вазам с тонким орнаментом и искусным ширмам. Расписные птицы на них выглядят почти живыми. Кажется, стоит их вспугнуть, и они сорвутся с шелка и выпорхнут в окно. Осенью у них еще был шанс, но теперь, когда пришли холода, окна наглухо закрыты, и птицам остается лишь застыть в вечном полете. Цзян Чэн почтительно кланяется госпоже Цзинь, и та, ответив ему ласковой улыбкой, жестом приглашает к столу. За завтраком говорит в основном она, хотя Цзян Чэн старается поддерживать вежливую беседу. Возможно, он проявлял бы больше усердия, если бы разговор то и дело не возвращался к ребенку. Но вот одна неприятная тема сменяется другой, и тогда его охватывает глухое раздражение. — А-Сюань не отходил от тебя во время болезни, — госпожа Цзинь с удовлетворением отпивает чай. Глаза ее лучатся гордостью за сына. — Тебе очень повезло иметь такого внимательного мужа. Многие девушки и юноши мечтали выйти за него, но именно ваш союз был угоден Небесам. Цзян Чэн чувствует, как во рту разливается желчь. — Ваш брак с главой ордена тоже был угоден Небесам? — слова вылетают прежде, чем он успевает их обдумать. Он ждет возмущения, однако госпожа Цзинь не спешит указать ему на невежество, хотя от ее улыбки не остается и следа. — Прогнозы астрологов это подтвердили, — сухо отвечает она. — Как и скорое рождение А-Сюаня. В очередной раз Цзян Чэн убеждается, что игры Небес до невозможности странны. Он тоже был зачат сразу после свадьбы, но счастья его родителям это не принесло. У них с Цзинь Цзысюанем вышло так же. Значит ли это, что они были созданы друг для друга? Цзян Чэн сильно в этом сомневается. Скорее уж Небеса смеются над всеми ними.

***

Раньше в Пристани Лотоса Цзян Чэн чувствовал себя свободным. В детстве, когда он бегал с Вэй Ином по просторным залам, все казалось простым. Голова была занята лишь тем, как бы поскорее выйти ускользнуть от наставника и умчаться к воде, усеянной розовыми цветками лотоса, чтобы плавать вместе с другими мальчишками, соревнуясь в выносливости, и прятаться от Цзян Яньли, которую они в силу возраста и ребяческих убеждений не принимали в свою компанию. Пусть эти мгновения омрачались отстраненностью отца и придирками матери, Цзян Чэн все равно был счастлив. Настолько, насколько может быть счастлив ребенок, растущий меж двух огней. Теперь же родные стены словно стали враждебны к нему. Цзян Чэну не по душе находиться в Ланьлине, среди золота и пионов, в обществе новой семьи, но и в Юньмэне оказывается не лучше. Пристань Лотоса перестала быть местом, которое он знал, хотя все здесь выглядит по-старому. Вокруг Юй Цзыюань черным туманом клубится недовольство, когда Цзян Чэн входит в приемный зал. Иньчжу стоит за ее левым плечом и следит за каждым его шагом своими узкими глазами. — Зачем ты приехал? — спрашивает Юй Цзыюань. Голос ее звучит до того неприветливо, что Цзян Чэн тут же жалеет, что прилетел сюда. — Месяц разлуки — и ты уже затосковал по нам? Цзян Чэн опускает взгляд. Ему не нравится тон матери, потому что он ясно дает понять: его здесь не рады видеть. Он чужой в этом доме. Чужой в этой семье. — Я хотел повидаться с Вэй Ином и мэймэй, матушка. — Ты зря потратил время на дорогу, — пальцы Юй Цзыюань впиваются в подлокотники трона, который обычно занимал Цзян Фэнмянь. — Вэй Ин в Облачных Глубинах вместе с главой ордена, а твоя сестра еще неделю назад отправилась в Безночный Город. Цзян Чэна эта новость ошеломляет. Никого нет? Ради чего он тогда летел, преодолевая сотни ли, замерзая на ветру и рискуя сорваться с меча? — Разве она не должна была ехать весной? — Мы решили не тянуть с этим, — объясняет Юй Цзыюань нетерпеливо. — Чем раньше она привыкнет к своему жениху, тем легче будет им в браке. «А мне такого не позволили», — думает Цзян Чэн, хотя вряд ли это что-то изменило бы. Отправь его в Ланьлин до свадьбы, чтобы «привыкнуть» к Цзинь Цзысюаню, они опостылели бы друг другу задолго до церемонии. — Переночуй здесь, а завтра возвращайся в Ланьлин, — припечатывает Юй Цзыюань и поднимается на ноги. Иньчжу неотступно следует за ней, как тень. — Твое место там, где твой муж. Ты должен быть при нем. В этот момент Цзян Чэн безумно хочет развернуться, вскочить на Саньду и больше никогда не видеть Юньмэн. Уже в своей старой комнате он прислоняется спиной к двери и позволяет чувствам взять верх. Пальцы сминают ненавистный пион на груди — проклятое клеймо, символ принадлежности Цзинь Цзысюаню. То, что навсегда вырвало его из лона родной семьи. Где Вэй Ин, когда он так нужен? Что у них с отцом за дела в Облачных Глубинах? Неужели есть что-то важнее, чем лучший друг и сын, приехавший повидаться? На робкий голос слуги, зовущего на ужин, Цзян Чэн не отзывается и той же ночью, никого не предупредив, улетает обратно в Шаньдун.