Оставить детство в прошлом

Торопясь покинуть пределы Хубэя, Цзян Чэн одолевает путь до Ланьлина за один день. Поездка в родительский дом не принесла ему облегчения, а лишь заставила горько пожалеть о своем решении. Он летел в Юньмэн, как в последнее пристанище, где можно на время забыться, сделаться прежним, но вышло так, что теперь в глазах родни он член клана Цзинь, чье место в Башне Золотого Карпа, а не в Пристани Лотоса. Цзян Чэн тосковал по матери, хотя и знал ее нрав. Он думал, что выдержит ее колкие речи, но действительность обманула его ожидания, и она встретила его с таким холодом, чтобы вся уверенность разом осыпалась. Да, он никчемный сын, но неужели Юй Цзыюань настолько не любит его, что даже видеть не желает? Может, когда Цзян Чэн покинул Пристань Лотоса, она вздохнула с облегчением, что наконец-то больше не придется изо дня в день разочаровываться в нем? Надо было отправиться в Мэйшань, а не бежать назад, в Ланьлин, поджав хвост. Бабушка Юй приняла бы его радушно, и кузины тоже были бы рады ему. Тетя вряд ли обрадовалась бы, заявись он без предупреждения в Расколотые Небеса, но родную кровь не выгнала бы. Когда эта мысль пришла ему в голову, поворачивать назад уже было поздно. Над Башней Золотого Карпа раскинулось чистое ночное небо, усыпанное звездами, точно жемчугом по темно-синему, почти черному шелку. Территория резиденции, ярко освещенная сотней фонарей, видна издалека, подобно плывущему во тьме золотому кораблю, что держит курс в никуда, и зрелище это могло бы показаться красивым, если бы не напоминало о том, к кому именно Цзян Чэн вынужден вернуться. Свой дом среди засыпанных снегом крыш он находит быстро. Внутри пряно пахнет гвоздикой, а дым от палочек благовоний тонкими спиралями вьется в воздухе. После мороза тепло расслабляет столь скоро, что Цзян Чэн уговаривает себя раздеться, чтобы не пачкать постельное белье дорожной одеждой. Плащ, сапоги и форма адепта падают на пол, и он валится на кровать. Хочется спать, но стоит ему провалиться в темноту, как она выплевывает его обратно. Пробуждение заявляется в обществе воспаленного горла, заложенного носа и головной боли, что раскалывает виски, словно кто-то невидимый бьет по ним кузнечным молотом. У этих спутников, видать, дурное воспитание, раз они явились туда, где им вовсе не рады. Ощущение такое, будто тысячи лошадей часами топтались по телу, превратив его в кожаный мешок, набитый фаршем и перемолотыми костями. Он не знает, сколько проходит времени. Сон и явь путаются, и в какой-то момент ему начинает казаться, что он снова в Пристани Лотоса — лежит в своей детской постели, а мать сидит рядом. Но когда он разлепляет веки, то видит перед собой не Юй Цзыюань, а госпожу Цзинь. — Хвала Небесам! — с облегчением восклицает она и оборачивается к кому-то. — Учитель Линь, он очнулся! Окна в комнате наглухо закрыты, большинство фонарей потушены — лишь три из них мерцают слабым желтым светом, отбрасывая на стены дрожащие тени. — Воды… — шепчет Цзян Чэн, едва шевеля потрескавшимися губами. — Воды… — Сейчас, дитя мое. Потерпи, — мягко увещевает госпожа Цзинь и бросает куда-то в сторону: — Воды, живо! Она сама подносит чашу к его губам. Цзян Чэн пьёт глотками жадно, захлёбываясь, и ему кажется, что ничего вкуснее в жизни он не пробовал. — Сколько я проспал? — спрашивает он, приоткрыв глаза ровно настолько, чтобы видеть лицо госпожи Цзинь. — Ты спал почти сутки, — говорит госпожа Цзинь. В голосе ее слышится тревога. — Когда ты не появился утром в трапезной, мы решили, что ты просто устал с дороги. Все же путь из Юньмэна неблизкий. Это наша вина — не доглядели. Цзян Чэн хочет сказать, что он сам виноват, не надо было лететь в Юньмэн, но сил нет даже на это. Он совсем не против, что госпожа Цзинь мягко выговаривает ему, как неразумному ребенку. Родная мать лишь отчитала бы его, поставив ему в вину собственную глупость. От осознания этого становится немного грустно, впрочем, грусть быстро улетучивается, когда лекарь приносит горячий отвар. — Корень вайды, — объясняет он. — Сильнее средства от простуды во всей Поднебесной не сыщешь. Выпейте, молодой господин, и поспите. Телу покой нужен. Снадобье обжигает рот — даже мелкими глотками пить его затруднительно. Горечь такая, что хочется немедленно запить или заесть ее чем угодно, лишь бы перебить вкус, но лекарь не разрешает и, собрав свои склянки, удаляется, оставляя Цзян Чэна на попечение госпоже Цзинь. Через какое-то время и вправду становится легче, однако спать уже не хочется. Госпожа Цзинь рассказывает последние новости заклинательского мира, ни одну из которых Цзян Чэн не запоминает. Ему неинтересно, что творится у других, потому как все его внимание сосредоточено на самом себе, но послушать госпожу Цзинь — это меньшее, чем он может отплатить ей за хлопоты. Когда из полумрака появляется Цзинь Цзысюань, настроение Цзян Чэна мгновенно портится. Тот останавливается возле кровати и кланяется матери. На Цзян Чэна даже не смотрит, будто и нет его здесь. Цзян Чэн ответно обделяет его любезностью, отвернувшись к стене. Госпожа Цзинь, впрочем, тоже встречает его без тепла: — Пао Тай доложил мне, что собрание закончилось два часа назад. Разве я не велела тебе сразу прийти? Цзинь Цзысюань теряется. — Матушка, я пришел, как только смог… — Ты мог передать послание через слугу, — перебивает его госпожа Цзинь. — Тогда мне не пришлось бы гадать, что стряслось. Просвети же меня, что помешало тебе исполнить мой наказ. Цзинь Цзысюань встречается взглядом с Цзян Чэном, который, удивившись перепавшему вниманию, вздергивает брови. Видно, что Цзинь Цзысюань колеблется, не зная, стоит ли говорить при посторонних. — Отец пожелал, чтобы я отправился в Линьи, — наконец произносит он. — Глава клана Цао расширил свое имение больше дозволенного, а налог в казну ордена не отсчитал. — С этим делом по силам справиться любому чиновнику среднего ранга. Зачем привлекать к такой мелочи тебя? Слова брошены небрежно, будто речь идет не об управлении орденом, а о пустяках. Никто не сомневается, что все решения принимает Цзинь Гуаншань, но и наследник не должен оставаться в стороне. Крупный вопрос или мелкий — не важно. Полезно быть сведущим во всем, иначе не только чужие, но и свои вокруг пальца обведут. А в этих покоях Цзинь Цзысюаню делать нечего. Он не лекарь, чтобы лечить, и не личный шут, чтобы развлекать захворавшего господина. Цзян Чэн не нуждается в том, чтобы он часами сидел рядом. — Раз с этим справится кто угодно, стало быть, и у меня трудностей не возникнет, — с достоинством отвечает Цзинь Цзысюань. — Отец считает, что мне нужно набираться опыта, и я с ним согласен. Лицо госпожи Цзинь остается мрачным, но Цзян Чэн готов спорить, что в глубине души она гордится сыном. — А на собрании о чем говорили? — интересуется она, и Цзян Чэн невольно навостряет уши. — Глава ордена Тан подняла сбор с торговых судов в своих портах. У купцов, которые не могут его уплатить, забирают десятую долю товара за каждый день простоя. Порты Яньтая, Циндао и Лункоу почти месяц не выпускают наши корабли. Госпожа Цзинь изумленно хмыкает. — Она совсем распоясалась. Трюмы опустеют, и ничто не помешает ей поднять на корабли свои флаги, а нам и возразить будет нечего: закон не нарушен, восток Шаньдуна вверен ей в руки — сколько укажет, столько сборщики и станут взимать. Цзинь Цзысюань кивает и, помедлив, спрашивает: — Я могу идти? Цзян Чэн ждал этого вопроса и, услышав его, фыркает. Как же Цзинь Цзысюаню не хочется здесь находиться, если он так спешит убраться. Пусть уходит. Цзян Чэн без него вздохнет свободнее. Госпожа Цзинь хмурится. — Ты ведь только пришел. Куда ты так торопишься? — Матушка, но какой от меня прок — удрученно вздыхает Цзинь Цзысюань. — Не могу же я дневать и ночевать тут. — Это зовется вниманием, Цзысюань. Вниманием и заботой, — строго замечает госпожа Цзинь. — Что-то ты сам никогда не отказывался от них. Ты понимаешь, что не выйдет бегать вечно? Цзинь Цзысюань опускает голову, разумно не переча ей. В присутствии матери он, как и его отец, предпочитает подбирать свой язык. Госпожа Цзинь жестом отпускает его и долго глядит ему вслед, потом вздыхает и поворачивается к Цзян Чэну. — Пускай тебя не задевает его невежество. Он тот еще упрямец, но вскоре образумится. Деваться ему некуда. «Как и мне», — уныло думает Цзян Чэн.

***

Благодаря Линь Вэньяну болезнь снова отступает, а весть о приезде Вэй Ина дает едва оправившемуся телу силы, чтобы нестись в приемный зал через всю резиденцию. Слуга с зонтом не поспевает за Цзян Чэном и на уходу просит его быть осторожнее, но все предостережения пропускаются мимо ушей. Одна мысль о предстоящей встрече наполняет сердце радостью и заставляет прибавить шагу. Перед высокими дверьми Цзян Чэн останавливается и делает глубокий вдох, придавая себе невозмутимый вид. Затем передает слуге плащ и, вздернув подбородок, степенно заходит внутрь, будто не его мгновение назад разрывало от нетерпения. Вэй Ин обнаруживается посреди зала возле Цзян Фэнмяня и Цзинь Гуаншаня. Его скучающий взгляд обращается к Цзян Чэну, едва тот переступает порог. — Цзян Чэн! — радостно восклицает он и бросается навстречу, чтобы стиснуть в объятиях. Цзян Чэн пытается обнять в ответ, но Вэй Ин сжимает слишком сильно, отчего невозможно и рукой пошевелить. — А-Ин, осторожнее, — доносится до них, и Цзян Чэн выглядывает из-за плеча Вэй Ина. — А-Чэн едва оправился после болезни. На миг эти слова дарят надежду, что отец тревожится о нем, но привычное восприятие тут же отнимает ее и взамен подсовывает другое объяснение. С чего бы Цзян Фэнмяню волноваться о родном сыне, когда рядом есть воспитанник, такой яркий, талантливый, всегда готовый рассмешить и поддержать? Даже будущий внук не расположил его к Цзян Чэну, разве под силу это изменить обыкновенной простуде? И то, что отец когда-то спросил его мнение о замужестве, мало что меняет. Цзян Чэн не поручится, что отец не задумывался о союзе с кем-нибудь другим. С Вэнь Жоханем, своим давним другом, или с Лань Цижэнем, к которому питает глубокое уважение. Высказав свою догадку, матушка могла попасть прямо в цель, а отец, не желая этого подтверждать, решил все отрицать. Вопреки предостережению, Вэй Ин не отходит от него, а лишь чуть ослабляет хватку. Его рука остается покоиться на плече Цзян Чэна. — Глава ордена Цзян, — вмешивается Цзинь Гуаншань, расплывшись в дружелюбной улыбке, — для беспокойства нет причин. Лекарь нашего клана заверил меня, что здоровью А-Чэна ничто не угрожает. Пускай юноши насладятся обществом друг друга. Они ведь не виделись больше месяца. Я прикажу накрыть им стол в покоях А-Чэна, а вас, глава ордена Цзян, приглашаю к себе. Цзян Чэн и Вэй Ин кланяются старшим и вместе покидают зал. Путь проходит в молчании: они не торопятся заговаривать, хотя наедине могли бы вести себя как угодно, не боясь осуждения со стороны. Это все из-за отца. Он снова, пусть и невольно, сталкивает их с Вэй Ином лбами. Если бы он в очередной раз не показал, что благополучие родного сына для него неважно, Цзян Чэн не замкнулся бы сейчас и не задался вопросами, что гложут его с тех самых пор, как Вэй Ин впервые перешагнул порог Пристани Лотоса. Что в нем есть такого, чего нет в Цзян Чэне? Отчего отец отдает предпочтение воспитаннику, а не родной крови? Природный дар? Нравственные качества? Дело в них или в чем-то другом? Цзян Чэн всегда и во всем был на шаг позади, однако отец никогда не сравнивал их вслух. Тогда что же? Что делает Вэй Ина особенным в его глазах? Вэй Ин говорил когда-то, что Цзян Фэнмянь не равнодушен к Цзян Чэну, а строг, потому что спрос с родного сына выше. А с того, кто не член семьи, какой спрос? Вэй Ин мог бы упросить Цзян Фэнмяня дать ему фамилию Цзян, тогда бы и к нему снисходительности поубавилось. Цзян Чэн кивал, делая вид, что согласен, а внутри не переставал сомневаться. Слишком часто слова расходились с делом. — Цзян Чэн, прости меня, — раздается тихий голос за спиной. Он оборачивается, и на лице его проступает раздражение, которое только усиливается при виде виноватого Вэй Ина. — За что ты извиняешься? — спрашивает он, вскинув бровь. — За то, что отцу нет до меня дела, а твою жизнь он ставит выше моей? Или за то, что я торчу здесь, пока ты волен делать что захочешь? Должно быть, какой-то злой дух вкладывает слова ему в рот, заставляя говорить самые обидны вещи. Цзян Чэн не считает Вэй Ина причиной своих бед и не думает, что тот должен отвечать за поступки отца. Но сейчас обуздать себя выше его сил. — Мне понятна твоя злость, — говорит Вэй Ин, не обращая внимание на грубый тон. — Хочешь злиться на меня — злись, если тебе станет легче. Только не отталкивай меня от себя. Не возводи стену между нами… Слушать это невыносимо, и Цзян Чэн резко перебивает его: — Прекрати выдумывать. Я ничего не возвожу. И хватит унижаться передо мной! До покоев они добираются, не проронив более ни слова. Раздражение перерастает в злость, и Цзян Чэн не знает, на кого злится больше. Наверное, на себя, потому что Вэй Ин снова стал камнем преткновения между ним и отцом. Может, к лучшему, что они теперь живут порознь? Меньше поводов для ссор, и, возможно, он перестанет мучиться из-за того, на что не в силах повлиять. Пока слуги расставляют блюда, Вэй Ин с любопытством осматривается. Роскошь, нашедшая воплощение в каждой детали, могла бы скрасить жизнь в клетке из обязательств. Но какой толк от богатого убранства, если на руках и ногах кандалы? Не хватает только веревки на шее, конец которой держал бы Цзинь Цзысюань. Цзян Чэн старается не думать о себе в таком качестве, но трудно не склоняться к такой мысли, когда за тебя решают почти все. — Никак не могу к этому привыкнуть, — задумчиво произносит Вэй Ин. Цзян Чэн поднимает глаза. — К чему? Вэй Ин кивает на желтую форму адепта Ланьлин Цзинь. — К тому, что ты сменил наш лотос на пион. Выглядишь почти как Цзинь Цзысюань. Не хватает только дурацкого хвостика да задранного к небу носа. Цзян Чэн хмыкает. — Ты бы как-нибудь при случае в зеркало поглядел. Хотя сначала ты заметил бы птичье гнездо. Может, там уже и яйца отложили? Вэй Ин смеется звонко, заразительно, и Цзян Чэн не может удержаться от улыбки. Легкость, наполнявшая его совсем недавно, возвращается. Ему становится хорошо и спокойно, будто и не ссорились только что. — Как у тебя с ним? — спрашивает Вэй Ин, отсмеявшись. — Никак, — бросает Цзян Чэн, опустив взгляд в пиалу. Что еще он может ответить? Что за несколько месяцев они с Цзинь Цзысюанем зажили душа в душу? Скорее у тигра крылья отрастут, чем это случится. — То есть как это «никак»? — хмурится Вэн Ин. — А вот так, — Цзян Чэн старается говорить равнодушно. — Если бы не госпожа Цзинь, я бы видел его только на обедах да ужинах, но по ее милости мне приходится терпеть его куда чаще. Она не хочет мириться с тем, что ему нет дела до меня, а мне — до него. Вэй Ин качает головой. — Госпожа Цзинь действует из добрых побуждений, но она не понимает, что насильно мил не будешь, — он вдруг принимает возмущенный вид. — В самом деле, Цзян Чэн, как ты еще не разглядел своего счастья? Тебе же достался такой видный, талантливый, умный, сильный альфа! Почти лучший из лучших! Да за возможность лицезреть его прекрасный лик ты должен денно и нощно благодарить Небеса! Что за неблагодарность! Вэй Ин цокает языком и шикает на прыснувшего от смеха Цзян Чэна. — Могу уступить, если павлины в твоем вкусе. — Лучше вручи мне парочку не помятых перьев, и будет с него. Веселье затухает, и голос Вэй Ина становится тише. — А ребенок? Что с ним? Цзян Чэн долго молчит, обдумывая ответ. Непонятно, о чём Вэй Ин хочет узнать. — Должно быть, растет. Что ему еще делать? — Я не об том. Ты… — Вэй Ин запинается и отводит взгляд, потом снова смотрит на него. — Ты хочешь, чтобы он родился? Дыхание сбивается. С губ срывается одно слово прежде, чем разум успевает его остановить: — Нет. Он нисколько не покривил душой. Если бы не стояло на кону так много, он бы не раздумывая избавился от того, что сидит у него в животе и отравляет существование. Но общество требует подтверждения брака и в колыбели тоже. К счастью, Вэй Ин больше не поднимает эту тему. Он тянется к тарелкам, накладывая в миску все подряд. Цзян Чэн делает то же самое, с той лишь разницей, что ест без всякого аппетита, лишь бы занять руки и не думать. — Шимэй письмо прислала, — сообщает Вэй Ин, жуя мясо. — Похоже, ей нравится в Безночном Городе, а Вэнь Жохань привечает ее как родную дочь. — Она писала в Облачные Глубины или письмо пришло до вашей поездки? — спрашивает Цзян Чэн и замечает, что Вэй Ин не заметил подвоха. — В Облачные Глубины. Она знала, когда мы туда отправились. — Вэй Ин отщипывает виноградину, затем еще одну. — Какое-то время поживет там, потом вместе с женихом вернется домой. Дядя Цзян и Вэнь Жохань решили, что до свадьбы им лучше жить на два клана. Никто в обиде не останется, и расставание с близкими не будет тяжелым. — Ясно, — буркает Цзян Чэн и кладет в рот ломтик мяса, не чувствуя вкуса. Говорить о том, что сестре повезло куда больше, не хочется, но рассказ Вэй Ина ненароком заставил ухватиться за это. А-Ли создали столько благоприятных условий, чтобы она без волнений привыкала к мысли о замужестве. Можно было и без этого обойтись: Вэнь Нин — застенчивый, боязливый юноша. С ним Цзян Яньли и не заметит, что стала женой. Ее жизнь почти не изменится, когда они поженятся. Это у Цзян Чэна изменилось все. Пока сестра будет и дальше жить в Пристани Лотоса подле родителей, он будет прозябать свои дни в сотнях ли от родного дома, растя ребенка от человека, что противен ему до глубины души. Безрадостное будущее, от которого впору утопиться в пруду с карпами. Можно еще лотосы посадить — Цзян Чэн против не будет. Он жует и никак не может отделаться от этих мыслей, пока не вспоминает кое о чем. — Что ты забыл в Облачных Глубинах? Теперь настает черед Вэй Ина растеряться. Судя по тому, как взволнованно он заправляет за ухо чёлку, они с Цзян Фэнмянем приезжали в Гусу не здоровье Лань Цижэня справиться. Невероятное подозрение зудит под кожей, и Цзян Чэн почти уверен, что прав. Он сверлит взглядом Вэй Ина, который не спешит с ответом. — Ты ответишь или нет? Вэй Ин опускает глаза и нехотя кивает. — Не знаю, как сказать… — Говори как есть. Вэй Ин снова кивает. — Недавно дядя Цзян получил письмо от Лань Цижэня. Тот просил нас приехать в Гусу, чтобы обсудить помолвку с его племянником. Не нужно уточнять, с каким именно — Вэй Ин общался только с одним. — Мы приехали, поговорили. — И до чего договорились? — Ни до чего, — тяжело роняет Вэй Ин. — Дядя Цзян сказал, что решение должен принять я, а не он или кто-нибудь еще. Ну я и принял. Цзян Чэн шумно выдыхает и опускает голову, думая, что Вэй Ин, возможно, какой-то малой частью себя жалеет о том, что отказал Лань Ванцзи. В том, что отказал, Цзян Чэна не сомневается, иначе Вэй Ин не выглядел бы таким подавленным. — Он неплох, но его взгляды, его орден — не по мне, — оправдывается Вэй Ин. — Я мог шутить над ним, задевать, навязываться. Но это же не значило, что я хотел провести жизнь с угрюмым мужем, который будет требовать детей, чтобы исполнить долг перед кланом. Совсем не значило! Вэй Ин замолкает, а Цзян Чэн после его исповеди чувствует себя паршиво. Вэй Ин не хотел, и его не стали заставлять. Цзян Чэн не хотел, и его мнение втоптали в грязь. Ничего удивительного.

***

Цзян Фэнмянь сидит напротив, держа в руках фарфоровую чашечку с чаем, и время от времени отпивает из нее маленькими, аккуратными глотками. Справа от Цзян Чэна Вэй Ин с удовольствием уплетает свежие булочки с мясом и между делом успевает поддерживать с Цзян Фэнмянем разговор, пока сам Цзян Чэн, проронивший за утро едва ли пару слов, молча смотрит в свою чашу. Ему впервые выпала возможность позавтракать с отцом почти наедине, и сейчас, казалось бы, ничто не мешает с ним поговорить, кроме абсолютного непонимания, как это лучше делать. Присоединиться к обсуждению дня рождения Не Минцзюэ он не решается. Впрочем, отец тоже не спешит его о чём-то спрашивать. Глядя на то, как легко Вэй Ину удается общаться с Цзян Фэнмянем, Цзян Чэн чувствует, как внутри него шевелится знакомый червячок зависти. А когда он слышит следующие слова, червячок и вовсе обращается змеёй: — А-Ин, мы еще не говорили о твоем будущем, — Цзян Фэнмянь слегка улыбается. — Возможно, ты хотел бы посетить и другие ордены. Я могу обратиться к главе ордена Не с просьбой взять тебя на обучение. Взгляды Цзян Чэна и Вэй Ина пересекаются на мгновение. Этого хватает, чтобы в глазах Вэй Ина мелькнули неловкость и вина. Снова. — Спасибо, дядя Цзян, — с натянутой улыбкой отвечает Вэй Ин. — Но мне лучше вернуться в Пристань Лотоса и продолжить обучение там. Цзян Чэн кривит губы в усмешке. — Отчего же? В Цинхэ много сильных заклинателей, которые почтут за честь взять под крыло первого ученика главы ордена Цзян. Тебе не составит труда и их поразить своими способностями. Цзян Фэнмянь приподнимает брови. В его глазах — недоумение, и злит Цзян Чэна сильнее всего прочего. Он не понимает. Никогда не понимал. Молчание накрывает всех троих, давит гнетом. Первым под ним сдается Цзян Фэнмянь. — А-Чэн, в чем дело? «Как они могут обсуждать будущее Вэй Усяня, зная, какое уготовано мне?! Какое они имеют право?!» — вопросы бьются в голове вспугнутыми птицами. Весь этот завтрак — сплошное издевательство. Отец и Вэй Ин сидят в его покоях и увлеченно беседуют друг с другом, будто Цзян Чэна здесь вовсе нет, и даже не стесняются поднимать больные для него темы. Его хорошее не ждет — отец допустил это. Но Вэй Ину он старается устроить иное, лучшее, не похожее на то, в чем погряз Цзян Чэн. То же самое он делал и делает для Цзян Яньли. Ничего из этого Цзян Чэн не говорит. Он поджимает губы и опускает глаза. — А-Ин… — тихо обращается Цзян Фэнмянь, и Вэй Ин понимает его без слов. Он поднимается из-за стола, кланяется и покидает комнату. Взгляды Цзян Чэна и Цзян Фэнмяня встречаются, но ненадолго. Цзян Чэн первым отводит глаза. — Чем мои слова задели тебя? Вопрос настолько неожиданный и нелепый в своей наивности, что Цзян Чэн не может ответить сразу. — То, что… — начинает Цзян Фэнмянь, но Цзян Чэн наконец открывает рот, и слова, долго копившиеся внутри, льются сами: — Перед Вэй Усянем открыты все двери. Он может делать что угодно — охотиться, стрелять по воздушным змеям, тренироваться. Ничего не изменилось, а у меня, как прежде, уже не будет. Цзян Фэнмянь устало вздыхает. — Зависть — очень тяжелое чувство, А-Чэн. Как бы ни складывались чужие жизни, им не следует завидовать. Ты не знаешь, что может тяготить других. У вас с А-Ином разные судьбы — тут нечего сравнивать. Небеса для всех нас определяют путь… — Мой путь определили люди. Не Небеса, — отрезает Цзян Чэн и сам пугается собственной смелости, толкнувшей говорить прямо. Но останавливаться уже поздно, и он продолжает, впервые за свои восемнадцать лет наплевав на приличия и уважение к старшим: — Судьбу Вэй Усяня определяет он сам. А что же я? Я вынужден смотреть, как ты позволяешь ему делать выборы и поддерживаешь каждый из них! Разве я не могу завидовать этому?! Цзян Чэн вскакивает на ноги. Цзян Фэнмянь поднимается следом. — У меня немало поводов для зависти, но кого это волнует?! Никому до этого нет дела! Меня никто не слушал и не слушает, потому что мои желания неважны! Я сын главы клана и должен исполнять свой долг, не ропща на судьбу. Я и не роптал. И слова против не сказал! Я подчинился, и во что превратилась моя жизнь? Почему ты не настоял на своем?! Почему ты вступаешься за всех, кроме меня?! Глаза застилает предательская влага. Цзян Чэн делает шаг к выходу, намереваясь сбежать куда угодно, лишь бы подальше отсюда, но Цзян Фэнмянь ловит его за плечи. — А-Чэн, тише. Успокойся. Цзян Чэн мотает головой и пытается вывернуться, но отец лишь крепче прижимает его к себе. В висках пульсирует кровь, сердце подступает к горлу. Дышать нечем. Цзян Чэн не знает, почему так бурно реагирует, ведь это не первый раз, когда его интересы оказались поставлены ниже интересов ближнего. Но сегодня что-то надломилось в нем. Туман бессильной злости встает перед глазами. Цзян Чэн бьется в руках отца, чья ци осторожно, но настойчиво проникает под кожу, соединяясь с его собственной, противящейся такому вмешательству. Осознавая, что освободиться не удается, Цзян Чэн совершает немыслимое: ледяной поток иньской энергии устремляется прочь от его золотого ядра Цзян Фэнмяню прямо в грудь, выбивая из нее резкий выдох. Тот до боли стискивает пальцы на его плечах и тут же разжимает их, ослабляя хватку. Этого мгновения хватает, чтобы Цзян Чэн выскользнул из его объятий. До дверей не больше дюжины шагов — дело на пару вздохов, но ноги вдруг подкашиваются. Мир плывет перед глазами. Цзян Чэн валится на пол, проваливаясь в темноту.

***

Когда Цзян Чэн приходит в себя, за окном светит солнце. Он приоткрывает глаза и тут же зажмуривается. Слишком ярко. Тело словно покачивается на волнах, и от этого боль в висках усиливается. «Еще одно такое пробуждение, и я возненавижу просыпаться», — недовольно думает он. Какое-то время он прислушивается к звукам и постепенно различает тихие шорохи, скрип половиц под чьими-то шагами и стук посуды. Цзян Чэн заставляет себя открыть глаза. Над ним знакомые балки и край золотистых занавесей. Что случилось? Они ругались с отцом. Вернее, он ругался, а отец пытался его образумить. Цзян Чэн не может дословно восстановить в памяти свои речи — лишь помнит, что они были столь же дерзкими, сколь и справедливыми. Еще он помнит, как отец удерживал его, точно бесноватого. Худшее память приберегла напоследок, и вспоминать об этом Цзян Чэну очень стыдно. Хочется провалиться под землю, но кровать под ним никуда не девается. — А-а-а, — слышится протяжный голос слева, — очнулись. Славно. Быстрее, чем в прошлый раз. В поле зрения возникает Линь Вэньян, растирающий в деревянной ступке травы. — Простите, учитель Линь, — голос Цзян Чэна звучит хрипло, будто он не пил несколько дней. — Я не хотел доставлять вам неудобств. Линь Вэньян пожимает плечами. — Какие неудобства, молодой господин? Я делаю свою работу. А вот вы совсем не бережете ни себя, ни нашу достопочтенную госпожу. Едва она оправилась от волнения за вас, как вы снова в ужас ее ввергли. Губы Цзян Чэна растягиваются в виноватой улыбке. Линь Вэньян подходит к столу, пересыпает содержимое ступки в чашу и заливает кипятком. Резкий запах трав стремительно распространяется по комнате, добираясь до Цзян Чэна вместе с Линь Вэньяном. — Пейте, — тот протягивает ему чашу. — Полегчает. Линь Вэньян следит за тем, чтобы на дне не осталось ни капли лекарства. Снадобье сводит челюсть, рот полнится терпкой слюной. Цзян Чэн проглатывает ее и зажимает рот ладонью, силясь стерпеть тошноту. — Да, вкус ужасен, — соглашается лекарь, забирая у него пустую чашу. — Но вам придется на время примириться с ним. — Тогда мне следует держать при себе таз, — бурчит Цзян Чэн, не отнимая ладонь ото рта. Старик лишь позабавлено крякает. — Скоро я поправлюсь? Линь Вэньян вздыхает. Взгляд его становится серьезным. — Станете делать все в точности, как я скажу, быстро встанете на ноги. После нескольких приступов простуды меридианы в вашем теле сжаты — ци не может течь по ним свободно. И ладно бы, если б этим дело кончилось… Дурное предчувствие холодом растекается по животу. — Что еще? — настораживается Цзян Чэн. — Когда я осматривал вас, то обнаружил в теле лишь одну энергию — вашу, — лекарь говорит медленно, будто взвешивая каждое слово. — Со временем поток ци восстановится, но одного я изменить уже никак не смогу. Цзян Чэн слушает и едва понимает о чем речь. Лекарь видит замешательство на его лице и говорит уже прямо: — Плод внутри вас не развивается. Теперь от него остается только избавиться. Должно быть, Цзян Чэн — плохой человек, раз после этих слов испытывает облегчение. Дети — дар Небесного Владыки Хуан-ди — так говорят люди. Цзян Чэн никогда не просил его об этом даре. И вряд ли когда-нибудь попросит.