Оставить детство в прошлом

Цзинь Цзысюань закрепляет на деревянном столбе новый талисман, чтобы тот не разлетелся в щепки под натиском его клинка, и отступает на несколько шагов назад. Перед внутренним взором в мельчайших подробностях рисуется образ пока что неподвижного противника. Тот облачен в белое одеяние, высокий ворот которого лижут алые языки пламени. Рассветное солнце, словно разрезанное линией горизонта надвое, мягко розовеет на широких рукавах. На поясе, туго стягивающем талию, поблескивает начищенная бронзовая пряжка. В правой руке противник сжимает меч, чье лезвие украшено красным орнаментом, похожим на тонкие, извилистые ручейки крови, что бегут из-под крупного, хищно поблескивающего камня, вправленного в самую середину эфеса. По тонким губам, бледным, словно могильные черви, змеится самоуверенная ухмылка, а исподлобья насмешливо сверкают золотые глаза. Цзинь Цзысюань в долгу не остается и ухмыляется в ответ, чувствуя, как в груди поднимается знакомый азарт. Зря его противник полагает, будто все преимущества на его стороне. Одних лишь врожденного дара, щедро отмеренного Небесами, да накопленного годами опыта недостаточно, чтобы слыть непобедимым. Они, бесспорно, увеличивают шансы на успех, делают заклинателя опаснее, но не дают никаких гарантий. Цзинь Цзысюань усвоил эту истину давно и прочно, а вот его противник — вряд ли. Самоуверенность, куда более дерзкая, чем та, что ведет по жизни самого Цзинь Цзысюаня, частенько застилала Вэнь Чжао глаза плотной пеленой, из-за которой он забывал об осмотрительности и терял контроль над ситуацией. Еще в раннем детстве, когда он был несмышленым мальчишкой, матушка читала ему на ночь древние сказания о бесстрашных героях и коварных злодеях — те поучительные истории, что передавались из уст в уста на протяжении многих поколений. И в каждой из них прослеживалась одна и та же незыблемая мысль: «Нет для воина большей беды, чем недооценивать своего соперника». Будучи ребенком, Цзинь Цзысюань, разумеется, не старался вникнуть в глубинную суть этого изречения. Он был искренне убежден, что в сражении все обстоит предельно просто: если ты силен телом и духом, значит, и победа неизбежно будет за тобой. Три года спустя он по глупости ввязался с Вэнь Чжао в ожесточенную драку и вышел из нее синяками да ссадинами, украсившими его лицо. Тогда его непоколебимая уверенность в собственных силах впервые ощутимо пошатнулась, ведь Цзинь Цзысюань ничуть не уступал Вэнь Чжао ни ростом, ни телосложением, к тому же наставник при всем классе особо хвалил его за успехи. Лишь много позже, поразмыслив на досуге, он осознал горькую правду: в слепом восхищении самим собой он не видел дальше собственного носа и даже не удосужился задуматься о том, что из себя представляли другие. Со временем Цзинь Цзысюань научился не просто скользить по окружающим равнодушным взглядом, но всматриваться в них, изучать, выискивая сильные и слабые стороны и прикидывая, как лучше распорядиться этими наблюдениями в будущем. У человека, которого он столь живо представляет на месте деревянного столба, тоже имеются свои слабости, и две из них, пожалуй, самые губительные — это непомерное, раздутое до небес самомнение и ненасытная, почти болезненная жажда всеобщего внимания. Те же пороки числятся и за самим Цзинь Цзысюанем. Ему, наследнику богатейшего клана, доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие, когда тысячи и тысячи горящих глаз жадно ловят каждое его движение, когда возбужденный рев зрителей, сливаясь в единый гул, оглушительно гремит над просторной ареной, подобно раскатам грома, когда неистовые аплодисменты напоминают звонкие пощечины, обрушивающиеся на пылающие щеки побежденного противника. Однако сейчас нет ни просторной турнирной арены, ни искушенной, жадной до зрелищ публики. Вокруг Цзинь Цзысюаня лишь огромное пространство пустого тренировочного зала, посреди которого, словно высится иссеченный ударами деревянный столб. Из зрителей — только закрытые наглухо окна да гулкая тишина. Они не взорвутся ободряющим криком, как не зайдутся и в негодующем вопле, однако отсутствие торжественной обстановки ничуть не преуменьшает важности той задачи, что поставил перед собой Цзинь Цзысюань. Его воображаемый противник уже готовит удар, и задача Цзинь Цзысюаня — не дать ему вскинуть клинок первым. Верный Суйхуа, чувствуя настрой хозяина, чуть заметно подрагивает в предвкушении схватки. Цзинь Цзысюань ощущает свой клинок как продолжение собственного тела, понимая его безмолвный язык и всецело разделяя его боевой пыл. Он встает в боевую стойку, слегка согнув ноги в коленях, и, не сводя пристального взгляда со столба, принимается в уме просчитывать возможные варианты действий. Половицы под ногами тихо поскрипывают, когда Цзинь Цзысюань переносит вес тела с одной ноги на другую, готовясь к стремительному броску. «Лево, низ!» — решает он и, оттолкнувшись от пола, бросается в атаку. Его тело, сильное, ловкое и абсолютно подконтрольное разуму, исполняет вокруг столба смертоносный танец. Цзинь Цзысюань кружится и вертится, неустанно орудуя сверкающим клинком, нанося по дереву сокрушительные удары, пиная его ногами. С каждым новым движением внутри него нарастает знакомое, пьянящее возбуждение, но оно ничуть не похоже на то жаркое чувство, что альфа может испытывать к омеге. Это быстрой волной проходится от самой макушки до пят, делая тело легким и невероятно подвижным. Стремительным, как горный поток. Все внимание Цзинь Цзысюаня сосредотачивается только на выдуманном противнике. Для него в эти мгновения перестают существовать и этот огромный зал, и занесенная снегом Башня Золотого Карпа, и шумный Ланьлин, и вся провинция, и даже бескрайние просторы Поднебесной. Деревянный столб, в его распаленном воображении представший в облике Вэнь Чжао, — единственное, что сейчас волнует его больше всего на свете. По разгоряченному лицу и спине ручьями течет пот, но Цзинь Цзысюань не останавливается ни на миг, чтобы утереть мокрый лоб и убрать с него прилипшие пряди волос. Он колотит по столбу без остановки, вкладывая в каждый удар всю свою силу и злость, и будь в его руках сейчас обычный тренировочный меч, он бы давно раскололся надвое от такого напора. Но Суйхуа за годы своей верной службы впитал в себя немало духовной энергии — скорее алмаз даст трещину, чем сломается его закаленное лезвие. Удар! Удар! Удар! — гулко стучит меч по многострадальному дереву. Бум! Бум! Бум! — бешено бьется кровь в висках и гулко колотится сердце, норовя выпрыгнуть из груди. С последним, особенно мощным ударом из пересохшего рта вырывается неконтролируемый вскрик. Цзинь Цзысюань теряет равновесие и едва не падает на дощатый пол — верный сигнал того, что настало время передохнуть. Он опускает меч и, тяжело дыша, сгибается пополам, упираясь дрожащими руками в колени. Все его тело сотрясает мелкая дрожь, отяжелевшая голова безвольно клонится к полу. Во рту сухо, словно в пустыне, — нестерпимо хочется пить, но фляги с собой, как назло, нет, как нет и воды в большой деревянной бочке, что стоит у стены. Обычно ее наполняют перед каждой тренировкой адептов, чтобы те, не отвлекаясь от занятий, могли в любой момент утолить жажду. Однако сегодня никто, кроме самого Цзинь Цзысюаня, в зале появляться не собирался, а потому и бочка сиротливо пустует. Вчера Шу Ин объявил, что поутру уедет по неотложным делам, и потому общей тренировки не будет. Он не стал передавать своих адептов другому учителю, а юным заклинателям никогда не требовалось повторять дважды, если речь заходила о незапланированном отдыхе. Когда занятия закончились и уставшие, взмокшие юноши гурьбой высыпали из зала, поднялся невообразимый шум: адепты, перебивая друг друга, принялись оживленно обсуждать планы на следующий, нежданно-негаданно свободный день. Неугомонный Хо Цинмин и несколько его «приближенных», что вечно крутились подле Цзинь Цзысюаня, предложили ему вместе отправиться в город и поискать развлечений там, но Цзинь Цзысюань отказался. Краем уха он слышал, как кто-то из учеников счастливо заявил, что проведет весь день в постели, нежась под теплым одеялом. Другие голоса заговорили о том, чтобы навестить родных. С мечами они в два счета слетали бы туда и обратно, а коренным жителям Ланьлина и вовсе не пришлось бы покидать его пределы и беспокоиться о том, чтобы успеть вернуться до вечернего отбоя. Цзинь Цзысюань и сам подумывал о том, чтобы провести этот день совсем несвойственно для себя в блаженной тишине и покое своих просторных комнат. В конце концов, он самый усердный ученик Шу Ина, и вполне может дать себе эту маленькую поблажку. За этими размышлениями Цзинь Цзысюань провел весь вчерашний вечер, с ними же он с трудом поднялся с нагретой кровати ранним утром, и они же едва не вернули его обратно в манящее тепло одеяла, когда он, накинув плащ, вышел на улицу. С черного неба крупными хлопьями падал снег, а колючий, пронизывающий до костей ветер, как сумасшедший, носился по всей резиденции. Он обдал своим ледяным дыханием сонное лицо Цзинь Цзысюаня и нагло, по-хозяйски попытался распахнуть на нем тяжелый плащ с широким меховым воротником. «Нет, — покачал головой Цзинь Цзысюань и, глубоко вдохнув морозный воздух, решительно сошел с места. — Пропущу тренировку лишь один раз и в будущем стану искать любой повод сделать это снова. Нельзя давать слабину». Он ничуть не жалеет о том, что предпочел холод тренировочного зала дополнительным часам сна. Его заветная цель — превзойти Вэнь Чжао, Вэнь Сюя и Лань Ванцзи, приблизиться к Лань Сичэню настолько, чтобы однажды суметь обойти и его. Без железной дисциплины добиться этого будет невозможно. По укоренившейся привычке Цзинь Цзысюань мимолетно оглядывает свои ладони и пальцы. Когда-то при виде огрубевшей кожи он брезгливо морщился и с завистью вспоминал холеные руки своего отца. Теперь же вид мозолей вызывает в нем лишь легкую досаду. Выбора у него, по правде говоря, особо не было: либо он смиряется с этими неизбежными изменениями и продолжает усердно совершенствоваться на пути заклинателя, либо отказывается от своей мечты стать лучшим молодым заклинателем Поднебесной в угоду внешней привлекательности. Поначалу он пытался усидеть на двух циновках сразу. Обратился к придворному лекарю Линь Вэньяну и повелел тому приготовить какую-нибудь чудодейственную мазь, чтобы если уж не сохранить кожу мягкой и нежной, то хотя бы не дать ей окончательно испортиться. Помимо этого он начал упражняться с мечом только в тонких кожаных перчатках, однако с ними было удобно стрелять из лука, но никак не фехтовать, и в итоге пришлось их снять совсем. Тогда он искренне полагал, что легко переживет эту досадную потерю. Ведь у всех заклинателей, что, не ленясь, изо дня в день совершенствуют свое мастерство, руки со временем становятся грубыми и шершавыми. Даже у его матери кожа на руках не такая нежная, как у отца. Если уж она, женщина, в чьем мировоззрении внешность всегда занимала далеко не последнее место, сумела смириться с подобными изъянами, то чем же он, ее сын, хуже? Однако самоубеждения хватило ненадолго, и вскоре его внутренний голос отчаянно взвыл: «Я — господин! Я стал им прежде, чем научился держать меч и стрелять из лука. Я не какой-то там безродный наемник и не грязный крестьянин, гнущий спину на рисовом поле. Я — наследник великого клана, будущий его глава, я не могу уподобиться ни простолюдинам, работающим до седьмого пота, ни генералам, чье единственное ремесло — война. Уродство… Какое же уродство!» Постоянно думать об этом и в то же время браться за меч было сродни тому, как если бы разорившемуся богачу со страшного голода пришлось подбирать объедки с чужих столов: прежние привычки и высокий статус велят ему сохранять достоинство и брезгливо морщиться, а пустой живот молит хотя бы о крошке хлеба и заталкивает гордость куда подальше. Нужно было срочно перенаправлять назойливые мысли в другое русло. И едва разум начинал заводить старую песню, как Цзинь Цзысюань твердо отвечал ему: «Я — воин. У меня руки воина. Ими я держу меч и натягиваю тетиву лука, и лишь потом пишу письма и прикасаюсь к нежным бутонам благоухающих цветов и скользящему шелку халатов». Цзинь Цзысюань невольно усмехается, вспоминая об этом сейчас. Помогло, хотя поначалу и казалось, что все эти самоубеждения — чушь несусветная. Но именно благодаря им он не свернул с избранного пути и продолжил упорно идти к своей цели. Прошлым летом в Цинхэ он в очередной раз одержал победу и стал одним из самых обсуждаемых участников соревнований. Каждый год проводится жеребьевка, которая определяет, какому именно ордену выпадет высокая честь организовать турнир, чтобы юноши и девушки со всех концов Поднебесной могли продемонстрировать свои умения в боях на мечах и других видах духовного оружия, в стрельбе из лука и в командной охоте на нечисть. Для одних это не более чем подтверждение уже имеющегося статуса, а для других участие в соревнованиях столь высокого уровня — одна из немногих возможностей заявить о себе на весь заклинательский мир. Имя Цзинь Цзысюаня давно было у всех на слуху и не только благодаря известной фамилии, поэтому он приехал в холодный Хэбэй лишь для того, чтобы лишний раз напомнить о своих прежних достижениях и заиметь новые. В последние годы бои проводились на скромных площадках мелких орденов, но в тот раз организацией соревнований занимался могущественный орден Цинхэ Не, и потому арена была несравнимо больше всех тех, на которых Цзинь Цзысюаню доводилось выступать прежде. Масштаб этого величественного строения настолько ошеломил его, что он, стоя в самом центре огромной арены, на мгновение ощутил себя ничтожной песчинкой. Растерявшись, он огляделся вокруг. Его взгляд перебегал от лица к лицу многочисленных зрителей, заполнивших трибуны, затем поднялся вверх, к главной ложе, где в окружении свиты восседали главы пяти великих кланов — кто с супругами, кто без. Среди них Цзинь Цзысюань быстро нашел своих родителей. Цзинь Гуаншань, встретившись с ним глазами, ободряюще улыбнулся и едва заметно кивнул. Цзинь Шихан же глубоко вздохнула и вскинула подбородок, приняв крайне серьезный, почти суровый вид, тем самым без слов дав понять, что не примет от своего сына никакого иного результата, кроме безоговорочной победы. И это мгновенно привело Цзинь Цзысюаня в чувство. Когда распорядитель соревнований представил его соперника и на площадку с противоположной стороны вышел незнакомый юноша, Цзинь Цзысюань отвернулся от главной ложи и отдал все свое внимание ему. Заклинатель был одет в простенький доспех, в то время как грудь Цзинь Цзысюаня закрывали прочные пластины с выгравированным изображением пиона, плечи защищали наплечники, а талию и бедра — латная юбка. На запястьях были туго затянуты кожаные наручи. Металлическое облачение ослепительно засверкало в лучах солнца, когда то выглянуло из-за густых облаков. В сравнении с Цзинь Цзысюанем его соперник выглядел жалко и неприметно. «Нечестно», — пронеслось в голове у Цзинь Цзысюаня. Он решительно воткнул Суйхуа в утоптанный песок и принялся отстегивать заклепки, удерживавшие наплечники. Отбросив их в сторону, он так же поступил и с нагрудником, и с латной юбкой, оставшись с соперником почти на равных: у того в руке был простенький, ничем не примечательный меч, а у Цзинь Цзысюаня — его верный, выкованный лучшими мастерами Суйхуа. Но тут уж он ничего не мог поделать. Не выступать же вовсе без оружия? Они перехватили покрепче рукояти клинков, и когда распорядитель скомандовал сходиться, оба одновременно встали в боевые стойки. Начать первым, впрочем, никто не спешил. Юноши настороженно следили друг за другом, прощупывая, оценивая, ища слабые стороны, которыми можно было бы воспользоваться. По всему выходило, что соперник Цзинь Цзысюаня был легковеснее его и, возможно, быстрее в движениях, но его рука, сжимавшая меч, предательски дрожала то ли от волнения, то ли от того, что оружие было неважно сбалансировано. Цзинь Цзысюаню стало ясно, что юноша сделает упор не на силе ударов, а на ловкости, скорости и выносливости. Изматывать беспрестанными движениями никогда не было любимой тактикой Цзинь Цзысюаня: в затяжных поединках велик шанс сбить дыхание и отяжелеть в ногах, да и сам Цзинь Цзысюань не находил в этой беготне ни капли зрелищности. В его понимании красивый бой подразумевал мощные атаки, в результате которых соперник с позором летел лицом в песок. Но его соперник вертелся и кружился вокруг, словно юркая ящерица, и дотянуться до него мечом никак не удавалось. Со стороны это выглядело так, будто охотничий пес безуспешно гоняет по лесу шуструю лисицу. Когда Цзинь Цзысюаню окончательно надоели эти бессмысленные игры, он, разозлившись не на шутку, провел недавно выученный обманный маневр и в одном стремительном прыжке выбил из рук соперника меч, швырнув в песок и оружие, и самого заклинателя. Через несколько томительных мгновений облако поднявшейся пыли рассеялось, явив участникам боя и всем зрителям приставленный к горлу проигравшего Суйхуа. «Вот и все, — удовлетворенно ухмыльнулся Цзинь Цзысюань, испытывая то плотное, до одури приятное чувство торжества. — Добегался». Трибуны встретили окончание боя бурей аплодисментов, но Цзинь Цзысюань не отразил поднявшийся шум. Уже не было никакого смысла держать у горла соперника клинок, однако его рука словно закостенела. Впоследствии он так и не сумел разобраться, отчего так вышло. Соперник первым пришел в себя, осторожно взялся двумя пальцами за лезвие Суйхуа и отвел его от своей шеи. И только тогда Цзинь Цзысюань наконец спохватился и протянул поверженному юноше раскрытую ладонь, помогая подняться на ноги. — Восемнадцатый год правления императора Сюаньчжэна, совет кланов в Цинхэ и соревнования в боевом мастерстве! — прогремел над ареной голос распорядителя. — Победитель — орден Ланьлин Цзинь, Цзинь Цзысюань! Толпа одобрительно загудела, вторя ему. Вновь послышались громкие хлопки, они хлынули со всех сторон, оглушая и едва не сбивая Цзинь Цзысюаня с ног. Он повернулся к главной ложе и победно вскинул меч над головой, ловя ласкающие слух крики и пропуская их через себя. Лица зрителей слились в единое разноцветное пятно, и только два из них его глаза смогли четко различить. Его родители были единственными, кто аплодировал ему стоя. Их широкие улыбки сияли ярче солнца, что освещало арену. Его главные зрители гордились им, и гордость эта передалась самому Цзинь Цзысюаню. Победил. Победил! Чистая, незамутненная радость вперемешку с восторгом потекла по венам, возвращая уставшему телу всю потраченную энергию. — Поздравляю вас, второй юный господин Цзинь, — донеслось внезапно до его слуха. Он обернулся и столкнулся взглядом с тем самым поверженным юношей, который восхищенно глядел на него. — Для меня, скромного адепта ордена Луцзян Чо, было великой честью соревноваться с вами. — Луцзян Чо? — переспросил Цзинь Цзысюань, и юноша радостно кивнул. — С юго-запада провинции Аньхой. Радость в груди Цзинь Цзысюаня тут же сменилась горьким разочарованием. Непрекратившийся шум вокруг вдруг зазвучал глухо, словно доносясь из-под толщи воды. Стало невозможно разобрать, где звонкие хлопки, а где — людские возгласы. Разом померкло все вокруг, будто солнце заволокло непроглядными черными тучами. Он успел позабыть, что никогда прежде не слышал имени своего соперника, пока распорядитель не объявил его. Успел позабыть и о том, что сам же пожелал сражаться в равных условиях и потому снял с себя почти все обмундирование, оставшись в одном лишь нижнем платье. Чем тут гордиться? С тем же успехом Цзинь Цзысюань одолел бы любого младшего адепта из своего собственного ордена. А родители… Почему они так бурно радовались, если знали, что нет ровным счетом ничего почетного в такой легкой победе? Цзинь Цзысюань заторможенно кивнул и, так ничего и не ответив, побрел в сторону выхода с арены, на которую уже готовились выйти Лань Сичэнь и Вэнь Сюй. Их бой еще больнее ударил по его и так уязвленному самолюбию. Голубые и красные росчерки духовных энергий то ярко вспыхивали, то угасали, яростно схлестываясь друг с другом и вновь отступая. Цзинь Цзысюань завороженно наблюдал за ними, слышал восторженный рев толпы и тонул в топком болоте зависти. Его собственный бой не вышел и вполовину таким впечатляющим, и что самое главное — его противник был никем. Пустым местом. Лань Сичэнь, как и ожидалось, одержал победу, а Вэнь Сюй, хотя и проиграл, совсем не выглядел расстроенным. Он наглядно показал, что юный возраст вовсе не мешает ему на равных состязаться с куда более опытными противниками. Впрочем, не все были изумлены его результатами. Хо Цинмин скептически хмыкнул и сказал, что будь Вэнь Сюй и Вэнь Чжао обычными заклинателями, в чьих жилах не течет никакая сомнительная кровь, то вряд ли бы они достигли таких высот. Цзинь Цзысюань пропустил его замечание мимо ушей: ему было глубоко все равно на природу Вэнь Сюя и Вэнь Чжао. Являйся они хоть небожителями, спустившимися на грешную землю, они на голову превосходили большинство своих сверстников. Предвкушение будущего триумфа, в котором Цзинь Цзысюань нисколько не сомневается, сладостью ложится на язык, побуждая работать еще усерднее. Цзинь Цзысюань и рад бы отдавать всего себя тренировкам, но он не может пренебрегать и другими своими обязанностями. Отец продолжает вовлекать его в дела ордена, с каждым разом доверяя все более серьезные поручения и терпеливо объясняя, где Цзинь Цзысюань допустил ошибку. Разбираться с бесконечными свитками ужасно скучно и до невозможности утомительно. Молодость, бьющая ключом, требует свободы, движения, Цзинь Цзысюаня буквально распирает от желания вскочить на коня и отправиться объезжать обширные земли Шаньдуна. В отличие от него, отец предпочитает разбираться с донесениями, которые присылают вассалы, нежели тратить драгоценное время на дорогу, переезжая от одного имения к другому. Он не против путешествий, если они носят исключительно развлекательный характер, но порой приходится выбираться из Ланьлина и проделывать утомительный путь, чтобы воочию увидеть, как исполняются законы ордена, и на месте покарать нарушителей. Цзинь Цзысюань с превеликой готовностью взял бы на себя эту задачу: Вэйфан и Цзинань, Хэцзэ, Цзинин, Линьи и Дунин — он посетил бы каждый город, что вносит свой вклад в процветание провинции Шаньдун. Несколько раз Цзинь Цзысюань порывался просить отца отпустить его, но видя, как тот много часов кряду сидит за рабочим столом, мучаясь болями в голове и в спине, при этом никогда не жалуется и не причитает, он запретил себе потворствовать в подобных капризах. О перерывах он тоже никогда не заговаривает, поэтому их всегда предлагает отец, а Цзинь Цзысюань, в глубине души радуясь возможности отдохнуть, никогда не отказывается. Пока он бродит по Цветочному Саду, разминая затекшие ноги, Цзинь Гуаншань достает холщовый мешочек со смесью каких-то пахучих трав, начиняет ими длинную трубку и, расслабленно откинувшись на спинку кушетки и прикрыв глаза, закуривает, испуская изо рта сизые струйки ароматного дыма. Только в своем кабинете он может расслабиться таким способом: в приемные часы, когда у ворот Башни Золотого Карпа собираются толпы просителей, уже некогда думать о трубке. Первые часы отец по-обыкновению старается вникать в проблемы своих подданных, но чем дольше ему рассказывают о бедах, уходя в ненужные подробности и порой затрагивая совершенно не связанные с сутью дела вопросы, тем чаще он начинает ерзать на широком троне. Взгляд его постепенно становится рассеянным, брови напряженно хмурятся, и весь его вид начинает выражать непреодолимое желание уйти к себе. Иногда он так и делает, прежде поручив дальнейшее разбирательство чиновникам, а после изучая предоставленные ими отчеты. Однажды Цзинь Цзысюань спросил у Цзинь Гуаншаня, почему людей сразу не направляют к чиновникам, и тот ответил, что жителям провинции Шаньдун полезно видеть главу ордена Ланьлин Цзинь и понимать, что они всегда могут обратиться к нему за помощью. Кто бы что ни злословил за спиной Цзинь Гуаншаня, в управлении он знает толк, и его внимание к чужим нуждам находит в сердцах знати и простолюдин искреннюю благодарность, под действием которой люди молятся за здравие правящего клана. Общение с матерью в последние месяцы не складывается. Нельзя сказать, что раньше они с Цзинь Цзысюанем были неразлучны, вовсе нет. Цзинь Цзысюань всегда больше тянулся к отцу, но с появлением в Башне Золотого Карпа Цзян Ваньиня встречи с Цзинь Шихан стали редкостью и в основном ограничивались стенами трапезной. — Ему одиноко, — говорила женщина Цзинь Цзысюаню. — Вокруг все чужое, непривычное. Разве я могу бросить его в одиночестве? Сохранить лицо в тот момент было непросто. Цзинь Цзысюань сильно сомневался, что Цзян Ваньинь нуждался в чьем-либо внимании: он не капризный ребенок, который требует, чтобы все вокруг его развлекали. Родители Цзинь Цзысюаня ни в чем его не ограничивали, развязав руки в том, чтобы выбрать занятие по душе. Бои на мечах, стрельба из лука, верховая езда, соколиная охота. Цзян Ваньиню не отказали бы ни в одном желании при условии, что он будет осторожен из-за ребенка, что носит под сердцем. Воспользовался ли он этой щедростью? Нет. Вместо этого он шатался по Башне Золотого Карпа неприкаянным духом и маялся от безделья, чем только сильнее раздражал Цзинь Цзысюаня. Тогда Цзинь Цзысюань не стал возражать матери, решив, что раз ей нравится опекать, то пусть ее жертвой в этом будет кто-то другой, а не он. От нее же он узнал, что прошлым вечером Цзян Ваньинь «захворал». Он не уточнял, что значило это «захворал». Ему совсем не было интересно, что там случилось, однако матушка сочла своим долгом рассказать обо всем да подробно, то ли позабыв, какие отношения устоялись между ним и Цзян Ваньинем, то ли пытаясь внушить ему вину за безразличие. По всему выходило, что между Цзян Фэнмянем и Цзян Ваньинем произошла ссора — слуги якобы слышали из покоев последнего ругань и крики, — а потом Цзян Фэнмянь выскочил на улицу с бледным от ужаса лицом и приказал позвать лекаря. Цзинь Цзысюань немало удивился, услышав о случившемся. Ещё в пору обучения в Облачных Глубинах он успел заметить: Цзян Ваньинь почти всегда держался с похвальной сдержанностью. Лишь однажды, когда они вдвоём с Вэй Усянем набросились на него с кулаками, Цзян Ваньинь дал волю чувствам. В остальное же время он не задирал других, не искал ссор и не кичился своим положением. Напротив — нередко старался унять разгорячённых спорщиков, напоминая им, где они находятся и какие строгие правила чтут в этих древних стенах. При старших Цзян Ваньинь и вовсе предпочитал отмалчиваться, отвечая кратко и только по сути. В цветистые описания, до которых был так охоч Вэй Усянь, он никогда не пускался. Как же вышло, что он сорвался на крик? В том, что кричал именно он, а не его отец, Цзинь Цзысюань не сомневался. Быть может, глава клана Цзян в очередной раз показал, что благоволит воспитаннику больше, чем родному сыну? Что ж, за столько лет можно было и свыкнуться с этой истиной. Вряд ли Цзян Ваньинь чего-то добился своей вспышкой — только опозорился перед всей Башней Золотого Карпа. Что бы ни стало причиной, ему следовало сохранить лицо. Но то ли терпение лопнуло окончательно, то ли сказалась беременность, делающая омег чересчур уязвимыми для собственных чувств. А может, дало знать о себе дурное влияние Вэй Усяня. Цзинь Цзысюань невольно вспомнил те дни, когда заклинатели со всех провинций съезжались на обучение в Облачные Глубины. Перед отъездом матушка отвела его в сторону и дала строгий наказ присмотреться к Цзян Ваньиню. — Если Небеса будут милостивы, однажды вы поженитесь, сказала она с непоколебимой уверенностью. — Он сын А-Юань и чудесный мальчик. Пусть немного закрытый, но разве это важно? Он куда лучше девиц, что вертят перед тобой хвостами. Эти слова всплыли в памяти, когда всех новоприбывших собрали в главном зале Облачных Глубин. Почтенный Лань Цижэнь от имени главы ордена Лань приветствовал юных заклинателей и подробно разъяснял им бесчисленные правила, которых надлежало неукоснительно держаться. В толпе, внимая каждому слову, стоял Цзян Ваньинь. Он не вертелся, не шептался с соседями, не крутил головой. А рядом с ним, вечно не находящий покоя, переминался с ноги на ногу Вэй Усянь, умудряясь переглядываться и перешёптываться с таким же непоседой Не Хуайсаном. Цзинь Цзысюань встал чуть поодаль, чтобы незаметно понаблюдать за предполагаемым женихом. Его взгляд быстро обежал фигуру юноши — от сапог до макушки. Внутренний голос незамедлительно хмыкнул: «Обычный». Да, это было самое точное слово. Ничто в облике Цзян Ваньиня не указывало на знатное происхождение. Не знай Цзинь Цзысюань, кто перед ним, он легко принял бы его за рядового адепта, а то и вовсе не заметил бы. Другие высокородные омеги в том зале — все в одинаковых белых одеждах, отличавшихся лишь символикой орденов на плечах, — старались подчеркнуть свой статус: дорогие заколки в волосах, нефритовые подвески на поясах, мечи в усыпанных драгоценными камнями ножнах. Они смотрели на окружающих свысока, сразу давая понять, что они не ровня простым заклинателям. Цзян Ваньинь был далёк от этого показного превосходства. Он носил простой пучок, перевязанный фиолетовой лентой, ни перед кем не тряс своим духовным оружием и не одаривал окружающих надменными взглядами. Только спину держал гордо, расправив в меру широкие плечи, которые вместе с туго затянутым поясом выгодно подчеркивали узкую талию. Одна эта деталь и приковывала взгляд. В остальном же он походил на слугу, приставленного хозяевами приглядывать за неугомонным молодым господином. Цзинь Цзысюань тогда сердито поджал губы, нахмурился и отвернулся. Этого человека матушка прочила ему в мужья. Он попытался представить, какую пару они составят, и его охватил еще больший гнев и на мать, и на Цзян Ваньиня. На последнего сразу по нескольким причинам. Дело было не в том, что у него, как у наследника, не было права выбора. Каким бы избалованным и своенравным он ни был — а он этого и не отрицал, — Цзинь Цзысюань с детства понимал: выгодный брак — его долг перед семьёй. Так устроен мир: клан силён, пока оплетён сетью плодотворных союзов. Но принятие этого долга не мешало ему мечтать. Он всегда представлял рядом с собой девушку. Строго воспитанную, прекрасно образованную, красотой не уступающую ему самому, а заклинательскими навыками — его матери. Цзян Ваньинь не подходил уже по первому требованию: он был юношей. Скрепя сердце Цзинь Цзысюань, может, и смирился бы с этим. Но беда в том, что Цзян Ваньинь не дотягивал и до всего остального. Его внешность не поражала воображение, особые умения не бросались в глаза. Да, он занимал седьмое место в треклятом списке лучших молодых господ, но уступил, уму непостижимо, какому-то слуге, которого вообще непонятно за какие заслуги туда вписали. А за этим тянулась ещё одна деталь, доводившая его до белого каления, — дружба Цзян Ваньиня с этим самым слугой. Цзинь Цзысюань свято верил: дружба возможна лишь меж равными по положению. Иначе человек сам опускается до уровня того, с кем водится. С Вэй Усянем даже рядом стоять было противно, что уж говорить о такой явной, пусть и не кровной, связи! Родителей это, впрочем, не тревожило. Клан Цзян был лакомым куском, который многие мечтали урвать, и Цзинь Гуаншань не стал исключением. Когда Цзян Фэнмянь предложил помолвку, матушка пришла в неописуемый восторг: её давняя мечта породниться с сердечной подругой наконец сбывалась. Отец отреагировал спокойнее, но Цзинь Цзысюань знал точно: в душе он ликовал. Его с детства учили скрывать чувства за маской вежливого спокойствия, но в тот раз удержаться не вышло. Мать то ли не заметила, как дрогнуло его лицо, то ли предпочла не замечать, а вот отец заметил сразу. Когда Цзинь Шихан покинула малый зал, Цзинь Гуаншань задержался и сказал: — Если помолвка с сыном главы клана Цзян тебе не по душе, не таись. Неволить тебя никто не станет. Он многозначительно умолк, будто давая время на раздумья. Но Цзинь Цзысюань быстро раскусил, к чему клонит отец всей этой проникновенной речью. Тот надеялся на его благоразумие, на его честь. На то, что он понимает правила игры. Цзинь Цзысюань задумался. Что будет, скажи он прямо, что не желает этого брака? Станут ли его убеждать, что союз выгоден? Что долг наследника — подчиняться воле родителей? Что каждый в семье должен трудиться на общее благо? Или, быть может, сама судьба даёт знак, что им не по пути? И все же он покачал головой. — Не тревожься, отец. Я возьму в мужья Цзян Ваньиня, — ответил он и, поколебавшись, добавил: — Я всё понимаю. Лицо Цзинь Гуаншаня разгладилось, взгляд потеплел. Он похлопал Цзинь Цзысюаня по плечу. — Ты славный юноша, А-Сюань. Я рад, что ты понимаешь. Он вышел, а Цзинь Цзысюань остался в опустевшем зале. Глубоко вздохнув, он прикрыл глаза. Значит, Цзян Ваньинь.

***

Месяцы подготовки пролетели как один день. Оглядываясь назад, Цзинь Цзысюань сам удивляется: сватовство уже позади, и сегодня — день его свадьбы. А ведь кажется, только вчера из Юньмэна доставили письмо с именем жениха и датой его рождения. Дворцовый астролог составлял гороскоп со всей возможной тщательностью. Он проверял совместимость дат, яркость звёзд, под которыми родились юноши, их положение на небосводе. И в присутствии обеих семей зачитал вердикт, прозвучавший зловеще, словно приговор: — Брак Цзинь Цзысюаня, второго молодого господина Цзинь, рождённого в небесном союзе его родителей, Цзинь Гуаншаня и Цзинь Шихан, и Цзян Ваньиня, молодого господина Цзян, рождённого в небесном союзе его родителей, Цзян Фэнмяня и Юй Цзыюань, не угоден Небу и Земле. «Вот он! Знак! — возликовал тогда про себя Цзинь Цзысюань. — В прошлый раз я усомнился, не разглядел послания Небес. Но теперь-то какие могут быть сомнения? Родителям придётся отступиться!» Он и не подозревал, насколько сильно его родители желали породниться с кланом Цзян. Это желание перевесило даже благоговейный страх перед волей Небес. Один лишь Цзян Фэнмянь пытался возражать, говорил, что не стоит идти против судьбы, но после долгих уговоров — мол, счастье молодых зависит от них самих, а не от звёзд, — он уступил, хотя и с явной неохотой. «Не угоден», — повторяет про себя Цзинь Цзысюань, разглядывая табличку с иероглифом счастья, что повесили над дверьми покоев Цзян Ваньиня. — Да уж. Счастья хоть отбавляй, — шепчет он, впрочем, недостаточно тихо. Цзинь Шихан шикает на него, сверкнув глазами. — Чтобы я больше не слышала такого. Цзинь Цзысюань поджимает губы и покорно опускает голову. Отец делает вид, будто ничего не заметил. От нечего делать Цзинь Цзысюань безынтересно оглядывает резиденцию. Всюду развешаны алые атласные ленты. Жёлтые фонари заменили на красные. Со стропил свисают, источая тонкий аромат, охапки живых цветов. Листья на деревьях горят золотом — осень в самом разгаре. Перед домом Цзян Ваньиня в две ровные колонны выстроились адепты в парадных доспехах. Этим людям выпала честь сопровождать свадебный паланкин до самого Храма Предков, где и свершится главный обряд. Незадолго до того, как Цзинь Цзысюань с родителями подошли к восточному павильону, тёплое осеннее солнце скрылось за плотными облаками. Но едва двери распахиваются и слуги выводят из полумрака фигуру в алом, оно возвращается, щедро заливая Башню Золотого Карпа светом. Золотое убранство вспыхивает так ослепительно, что режет глаза. Цзинь Цзысюань жмурится на миг, затем открывает глаза. Вышивка на шёлковом халате Цзян Ваньиня переливается золотой нитью и белым жемчугом. Феникс, раскинувший крылья на гладкой ткани, кажется живым, словно вот-вот сорвётся с наряда и взмоет к небесам. Он глядит на Цзинь Цзысюаня единственным глазом, горящим неукротимым огнём, вместо самого Цзян Ваньиня, чьё лицо скрыто свадебной вуалью. Цзинь Цзысюань уверен: под покрывалом тот не прячет стыдливый взор, как подобает омеге в день свадьбы. Нет, он наверняка сверлит его злобным, полным ненависти взглядом, а руки, спрятанные в широких рукавах, быть может, так и чешутся — свернуть ему, Цзинь Цзысюаню, шею. Он неслышно хмыкает. Можно подумать, он сам в восторге от происходящего! Да он с куда большей радостью взял бы в жёны дочь Цинь Цанъе. Пусть Цинь Су и старше, пусть недалёка, пусть странна в поведении и в самосовершенствовании не сильна, он готов смотреть на это сквозь пальцы. Он разделил бы с ней брачное ложе, зачал наследника или наследницу, а в остальное время общался лишь по крайней необходимости. Но с Цзян Ваньинем такой номер не пройдёт. Матушка этого не допустит. Она попросту не даст им избегать друг друга. Цзинь Цзысюань неохотно протягивает жениху руку. Тот медлит мгновение, прежде чем вложить свою. Пальцы у Цзян Ваньиня влажные, горячая ладонь едва касается его собственной — он старательно держит её чуть выше, словно брезгуя прикосновением. Цзинь Цзысюаня эта неприязнь ничуть не задевает. Напротив — он с облегчением отпускает его руку, едва они приближаются к свадебному паланкину. Цзян Ваньинь резким, порывистым движением откидывает назад длинный подол, расшитый золотыми узорами, и скрывается внутри, а Цзинь Цзысюань направляется к своему коню. Он поедет впереди процессии, ведя своего наречённого к алтарю в Храме Предков. К тому самому, у которого их прежние жизни окончатся и начнётся что-то новое, а что именно — одни Небеса ведают.

***

Цзинь Цзысюань пружинисто поднимается на ноги, тянется до хруста в позвонках и встряхивает руками, разгоняя застоявшуюся ци по меридианам. Выдернув Суйхуа, вонзённый в деревянный пол, он оборачивается к столбу. Воображаемый противник ждет, и Цзинь Цзысюань бросается к нему. Удар, удар, удар! Резкий уклон влево. Полы формы взметаются, открывая сапоги с вышитыми у лодыжек пионами. Удар, удар, удар! Низкая подсечка. Правая нога описывает широкую дугу, как серп, срезающий рисовые колосья. Удар, удар, удар! Суйхуа встречает невидимый клинок, отводит его в сторону, и Цзинь Цзысюань разворачивается на пятке. Удар, удар, удар! Враг повержен. — Уверен, он уже мёртв. Весёлый голос отца отвлекает его. Цзинь Цзысюань разворачивается и рукавом утирает взмокший лоб. Откинув капюшон плаща, подбитого мехом, Цзинь Гуаншань идёт к нему через зал. За ним семенит слуга с небольшой плетёной бамбуковой корзиной в руках. — Шу Ин говорил, твои успехи в последнее время впечатляют, — говорит отец, подходя ближе, и хлопает Цзинь Цзысюаня по плечу ладонью в кожаной перчатке. — Рад, что увидел это своими глазами. — Работы ещё много, — качает головой Цзинь Цзысюань и через плечо оглядывается на иссечённый столб. Кое-где висят обрывки талисманов. — Но если продолжу в том же духе, на летних соревнованиях покажу себя с лучшей стороны. — До них ещё много времени, — бодро отзывается Цзинь Гуаншань. — В прошлом году ты выступил достойно, и в этом Небеса не оставят тебя своей милостью. Цзинь Цзысюань пожимает плечами. Кто знает, какие неожиданности подкинет турнир? Сколько новых имен прогремит на всю Поднебесную и сколько старых канет в безвестность? Сегодня ты на вершине, а завтра — у ее подножия. Он переводит взгляд на слугу за спиной отца. Тот почтительно замер в трех шагах, опустив голову. Цзинь Гуаншань, спохватившись, оборачивается: — Поставь на скамью и оставь нас. — Что там? — спрашивает Цзинь Цзысюань. — Утренняя трапеза, которую ты пропустил, — отец с улыбкой указывает на скамью. — Я поддерживаю твоё усердие, но лишь до тех пор, пока оно не вредит здоровью. Ты ведь не хочешь свалиться в голодный обморок? Губы Цзинь Цзысюаня против воли трогает улыбка. Пожалуй, отец прав. Стоит поесть. Едва Цзинь Гуаншань снимает крышку с корзины, воздух наполняет густой аромат супа с лапшой и имбирем. Рот тут же наполняется слюной. Только теперь Цзинь Цзысюань по-настоящему чувствует, как пусто и неприятно сосет в животе. Он опускается на скамью и принимает из отцовских рук глиняную чашу, покрытую зеленой глазурью. Суп обжигающе горяч, над ним поднимается пар, и приходится есть неспешно, осторожно дуя на каждую ложку. Всё это время Цзинь Гуаншань деликатно смотрит в сторону, не желая смущать сына лишним вниманием. Когда чаша пустеет, Цзинь Цзысюань ставит ее на край скамьи и спрашивает прямо: — Что-то случилось? Отец глядит на него с недоумением. Цзинь Цзысюань напоминает очевидное: — Ты бы не стал отвлекаться от дел ордена только ради того, чтобы посмотреть на мою тренировку. Цзинь Гуаншань рассеянно кивает, и это заставляет Цзинь Цзысюаня насторожиться. Отец молчит долго, и когда Цзинь Цзысюань уже собирается повторить вопрос, наконец роняет: — Знаю, тебе это неинтересно, но… с Цзинь Чэном не всё в порядке. Цзинь Цзысюань удивляется, но не слишком. Что там опять? Состояние Цзян Ваньиня ухудшилось? Или он снова выкинул что-нибудь возмутительное? — И что с ним на этот раз? Он готовится услышать про новую истерику или обострение недомогания, но отец говорит то, чего он никак не ожидает. — Твоя мать сказала, что он потерял ребёнка. Потерял? Цзинь Цзысюань чувствует лишь растерянность и больше ничего. По лицу не пробегает и тени того сожаления, какое положено испытывать будущему отцу, потому что с того самого дня, как лекарь сообщил о беременности Цзян Ваньиня, он погрузился не в радостное ожидание, а в глухую тоску. Он не был готов стать отцом. Цзян Ваньинь, очевидно, тоже. Глубоко вздохнув, Цзинь Цзысюань поднимается и, подобрав Суйхуа, направляется к дальней стойке с оружием, где оставил ножны. — Расстроенным ты не выглядишь, — прилетает ему в спину. — А с чего мне расстраиваться? — равнодушно отзывается Цзинь Цзысюань, убирая меч в ножны. — Ты же знаешь, я не хотел становиться отцом этому ребёнку. — Знаю, — в голосе Цзинь Гуаншаня на миг проскальзывает вина, которая тут же сменяется наставительными нотками: — Однако ты должен убедить всех, что это тяжкий удар для тебя. Цзинь Цзысюань молчит несколько мгновений, а потом осторожно спрашивает: — Почему ради сохранения репутации надо непременно лгать? Ему претит эта вечная необходимость следить за каждым словом, каждым жестом, думать о том, как их истолкуют окружающие. Все ведь и так понимают: им показывают лишь лучшую часть образа, тщательно пряча всё неприглядное. — Это безобидная ложь, — мягко возражает отец. — Никому не станет хуже, если вы немного погорюете для вида. Если этого не сделать, пойдут слухи. А они нам ни к чему. Цзинь Цзысюань разворачивается к нему. — Я сделаю, как ты просишь, отец. Но за Цзян Ваньиня не поручусь. — Цзинь Ваньиня, — машинально поправляет Цзинь Гуаншань, но тут же отмахивается и переходит к делу: — Поэтому я и хочу, чтобы ты с ним поговорил. В тебе я уверен. В нём — нет, и его недавние выходки лишь укрепляют мои опасения. Пригляди за ним, чтобы не возникло… неловкостей. Стало быть, уговаривать Цзян Ваньиня предстоит ему. О да, они ведь так близки — ближе некуда, — что он, конечно же, пойдёт навстречу без всяких вопросов и возражений! Если бы речь шла о Цзян Ваньине до вчерашнего скандала с Цзян Фэнмянем, Цзинь Цзысюань не сомневался бы, что тот сделает всё как надо, но теперь сомнения есть, и весьма основательные. — А если он не послушает? — Сделай так, чтобы послушал, — просто отвечает отец. — Скажи, что от того, как подадут эту историю, зависит не только репутация нашего клана, но и клана Цзян. Это должно его образумить. — Хорошо. Я поговорю с ним. Цзинь Гуаншань улыбается, явно довольный ответом. Потом, будто вспомнив что-то, роняет как бы невзначай: — Хотя, возможно, всё это и не понадобится. Нельзя исключать, что Цзинь Чэн не переживёт операцию. Цзинь Цзысюань замирает. За весь разговор эта мысль даже не приходила ему в голову. Он успел забыть, что иначе ребёнка из омеги-мужчины не извлечь. Что приходится вскрывать живот и молиться Небесам, чтобы дух не покинул тело от потери крови. Риски для них куда выше, чем для женщин, рожающих своими силами. Он молчит, переваривая услышанное. — Тогда придётся скорбеть уже о двух трупах. — Ты хотел бы для него такого исхода? — уточняет отец, глядя ему прямо в глаза. Хочет ли он смерти Цзян Ваньиня? Раньше об этом не думалось. Но вопрос задан в лоб, и ответ приходит сам собой. Скорее нет, чем да. Цзян Ваньинь не сделал ему ничего такого, чтобы заслужить смерть. Тем более такую скорую и бесславную. — Он мне не нравится, — медленно произносит Цзинь Цзысюань, подбирая слова. — Но не настолько, чтобы желать ему смерти. Лицо Цзинь Гуаншаня не меняется, но в глубине глаз мелькает нечто похожее на одобрение. Он кивает. — Хорошо. Я рад это слышать. Когда отец уходит, Цзинь Цзысюань остается в зале один. Тишина давит на уши. Он мысленно возвращается к разговору. Кое в чём он всё же неправ. Его должно волновать, что происходит с Цзян Ваньинем. Пусть он никогда не выбрал бы этого человека сам. Но они стояли перед алтарём. Кланялись друг другу. Слушали, как распорядитель читает над ними молитвы. Разделили брачное ложе. Зачали ребёнка. Небеса сделали их двумя половинами единого целого, нравится им это или нет. И если он сам не попытается принять свою судьбу, Небеса заставят его.