Оставить детство в прошлом

Юй Цзыюань давно покинула эти покои, однако Цзян Чэн все продолжает смотреть пустыми глазами туда, где она исчезла. Голова все еще тяжелая, веки слипаются, но сон не идет. За это время у него не появляется ни единой связной мысли. Внутренний голос, обычно столь острый в выражениях, сейчас будто не решается потревожить его, храня молчание. Но разум не может пребывать в безмолвии вечно, и постепенно робкие слова начинают прорезать вязкую тишину сознания, точно первые ростки бамбука пробивают промерзлую землю после зимы. Они складываются в короткий вопрос, который Цзян Чэн уже осмелился задать матери и на который так и не получил прямого ответа. «Что он сделал?» Рядом с ним нет никого, кто мог бы ответить или хотя бы поделиться маломальской догадкой. Ему остаётся лишь одно: разбираться во всём самому, перебирая обрывки фраз и намёков, словно нищий, копошащийся в объедках в поисках съестного. Самое простое и одновременно самое сложное — это догнать Юй Цзыюань и попытаться снова, но уже более настойчиво, получить от нее ответ. Однако она ясно дала понять, что тема ей ненавистна и что она не собирается делиться всей правдой, по крайней мере, не сейчас и не с ним. Вместо этого она — намеренно или нет — буквально впихнула ему в ладонь конец алой нити, позволив самому решить: потянуть за неё и распутать этот узел до конца или же оставить все как есть, сделав вид, будто ничего не слышал. С одной стороны, Цзян Чэна гложет нестерпимое любопытство, которое подталкивает его докопаться до сути. А с другой стороны, он страшится разочароваться в отце, увидеть за маской благородного и мудрого главы клана нечто темное, отталкивающее. Сколько уже было разочарований? Не слишком ли много? «Что он сделал?» Глубоко вздохнув, Цзян Чэн прикрывает глаза. В глубине его смятенного сознания, словно легкий сизый дымок от зажженных благовоний, витает одна-единственная догадка. Она кажется ему вполне логичной, даже неотвратимой, если исходить из смысла того, что выплеснула на него мать, но она представляется попросту немыслимой, если говорить о Цзян Фэнмяне. Даже тот, кто едва знаком с ним, никогда не поверил бы в подобное. Цзян Чэн тоже не может заставить себя поверить. Не хочет верить, иначе в его глазах отец упадет так низко, что в дальнейшем уже ничто не сможет его оправдать. «Каждый должен отвечать за свои поступки, и Цзян Фэнмянь ответил за свой, иначе от его непогрешимой репутации остался бы один лишь пепел!» — словно издалека доносится до него разгневанный голос Юй Цзыюань. Цзян Чэн крепче зажмуривается, пытаясь отгородиться от этих мыслей. «Ничего не хочу думать! Ничего не хочу знать!» — отчаянно пытается убедить он сам себя. Но мысли, подобно воде, просачивающейся сквозь пальцы, не желают ему подчиняться. — Матушка… — едва шепчет он пересохшими губами. «Неужели он посмел так тебя обидеть? Как же? Разве он способен на такое? Он ведь не такой…» И тут его пронзает внезапное осознание: «Я его почти не знаю». Однажды Вэй Ин попросил Цзян Фэнмяня рассказать ему о его покойном отце, Вэй Чанцзэ. Тот умер, когда сыну было всего пять лет, и у Вэй Ина не сохранилось ни единого воспоминания. Он не помнил ни лиц, ни голосов, совсем ничего. О своей матери, Цансэ Саньжэнь, Вэй Ин тоже хотел расспросить, но ее имя и без того звучало в стенах Пристани Лотоса слишком часто. Казалось, не проходило и дня, чтобы Юй Цзыюань не упомянула его в разговоре. А вот о Вэй Чанцзэ говорили куда реже, и возможно, именно это пробудило в Вэй Ине интерес. Цзян Фэнмянь тогда охотно поделился воспоминаниями. Он рассказал, как в юности они с Вэй Чанцзэ становились участниками многих шалостей, подобно тому, как делали это Цзян Чэн и Вэй Ин. Поведал о ночных охотах, об украденных на спор безделушках из торговых лавок, о неловких попытках произвести впечатление на местных омег. Цзян Чэн слушал, широко раскрыв глаза, и не мог поверить, что его степенный отец был когда-то беспечным юнцом. Но молодость Цзян Фэнмяня осталась в прошлом. Каким он был тогда, Цзян Чэну известно лишь по рассказам тех, кто знал его раньше. Одна из таких людей — Юй Цзыюань, и именно она заронила в душу Цзян Чэна ядовитое семя сомнения: а был ли Цзян Фэнмянь тем добропорядочным человеком, каким его привыкли считать? Душа каждого измарана черными пятнами. У кого-то меньше, у кого-то больше. Нет безупречно чистых душ. Даже если кажется иначе — это лишь иллюзия. Так почему Цзян Фэнмянь должен быть исключением? С годами люди меняются. Цзян Фэнмянь сам признал, что в юности не чуждался мальчишеских проделок. Но что, если когда-то горячая кровь толкнула его на поступок столь ужасный, что за него пришлось заплатить своей и чужой свободой? Нет, нет, нет! Быть может, Цзян Чэн все же неправильно понял мать? Быть может, она говорила о чем-то ином, а он, ослепленный подозрениями, истолковал ее слова превратно? Его разум лихорадочно ищет иное объяснение. Он отчаянно цепляется то за одно предположение, то за другое, но ни одно не кажется убедительным. И Цзян Чэн, сам того не желая, вновь и вновь возвращается к началу. Если поразмыслить, многое встает на свои места. Например, внезапное решение Цзян Фэнмяня, тогда еще молодого наследника клана Цзян, жениться на дочери Юй Лэймина, ныне покойного главы ордена Мэйшань Юй. Цзян Нинлин, отец Цзян Фэнмяня и дедушка Цзян Чэна, никогда не искал выгоды в брачных союзах. На своем жизненном пути он встретил омегу, ответившую ему взаимностью, — редкость для человека его положения. И хотя их супружество было недолгим, они были по-настоящему счастливы. Познав радость взаимной любви, он захотел того же и для своего сына. Он ждал дня, когда Цзян Фэнмянь, следуя велению сердца, а не голосу рассудка, приведет в Пристань Лотоса избранницу или избранника и попросит благословения связать их судьбы. Такая политика была сопряжена с немалым риском. Пока прочие кланы укрепляли связи браками, Цзян Нинлин позволял Цзян Фэнмяню проводить время с бродячей заклинательницей Цансэ Саньжэнь, у которой за душой не было ничего, кроме верного меча да свободолюбивого духа. Молодые люди сблизились настолько, что по всем провинциям поползли слухи, что наследник вот-вот объявит ее своей невестой. Но все сложилось иначе. Цансэ Саньжэнь без памяти влюбилась в Вэй Чанцзэ и уехала с ним в городок Илин. Говорили, что тем самым она разбила сердце Цзян Фэнмяню, который надеялся, что она выберет его. После ее отъезда его больше не видели в обществе омег — разве что с Вэнь Жоханем, но здесь не было никакой любовной подоплеки, да и сдружились они уже после свадьбы Цзян Фэнмяня с Юй Цзыюань. Слухи, однако, не утихали. Одни утверждали, что третья дева Юй пленила Цзян Фэнмяня своей красотой и неукротимым нравом, и он, не в силах сопротивляться вспыхнувшим чувствам, на следующий же день после праздника в Расколотых Небесах поспешил просить ее руки. Другие шептались, что ее отец сам подстроил этот брак, чтобы уберечь свой клан от позора: мол, его дочь уже носила под сердцем дитя, и нужно было срочно найти того, на кого списать отцовство. Кто-то называл отцом самого Цзян Фэнмяня, а кто-то клялся, что Юй Цзыюань была близка с одним из адептов своего ордена. Как бы то ни было, факт остается фактом: Цзян Фэнмянь женился на Юй Цзыюань, едва зная ее. Даже спустя почти двадцать лет люди продолжают бередить прошлое. До Цзян Чэна доходили не все разговоры, но многие из них. Вэй Ин тоже злился: если хотя бы часть сплетен — правда, выходит, один из них — или даже оба — могут быть незаконнорожденными. С Цзян Фэнмянем и Юй Цзыюань они об этом не заговаривали. Мать рассердилась бы, а в гневе она не щадила никого. Отец, вероятно, лишь вздохнул бы и посоветовал не придавать значения праздным сплетням. О Небеса, Цзян Чэн никогда бы не подумал, что предпочел бы, чтобы его зачали по обоюдной страсти! В носу щиплет, на глаза наворачиваются слезы. «Возможно, матушка выходила замуж, уже нося меня под сердцем, — с горечью думает он, чувствуя, как к горлу подступает мерзкий комок. — Не потому ли она всегда привечала А-Ли, а не меня? И отец тоже…» Раньше он думал, что отец ласков и нежен с Цзян Яньли потому, что она альфа и девушка. Были и предположения, почему он так благосклонен к Вэй Ину. А он сам? Выходит, живое напоминание о неблаговидном поступке молодости? Быть может, Цзян Фэнмянь сторонился его из-за угрызений совести? Цзян Чэн — его ошибка, его грех. Но разве ребенок отвечает за грехи отца? Цзян Чэн судорожно вздыхает и закрывает лицо руками. Лучше бы он ничего не спрашивал, а мать ничего не отвечала. На сердце камнем ложится вина. Но почему? Почему он чувствует себя виноватым? Он не выбирал, когда и как родиться. Матери он тоже терзал душу одним своим видом? Глядя на него, вспоминала ли она тот роковой день? Мир вокруг качается, словно джонка на волнах. Голова тяжелая, и только руки, в которых Цзян Чэн спрятал лицо, удерживают ее на месте. Под закрытыми веками мелькают кроваво-красные пятна, сливающиеся в кошмарную картину: мужчина, охваченный страстью, пытается сломить сопротивление отбивающейся женщины. Ее руки тщетно упираются в его плечи, а он, словно не замечая того, продолжает двигаться между ее раздвинутых бедер. Цзян Чэн не двигается, стараясь усмирить безумие, захватившее его разум, и тут улавливает шаги. Одни — размеренные, другие — торопливые, будто вот-вот перейдут на бег. «Кого еще там принесло?» — проносится в голове раздраженная мысль, но когда Цзян Чэн поднимает голову, собираясь прогнать незваных гостей, слова застревают у него в горле, словно рыбья кость. На пороге спальни стоит Цзян Фэнмянь. Из-за его плеча выглядывает взъерошенная голова Вэй Ина. Встретившись с Цзян Чэном взглядом, тот расплывается в улыбке и с торжествующим кличем, достойным скорее обезьяны, чем воспитанного адепта, проносится мимо Цзян Фэнмяня, чтобы с размаху плюхнуться на кровать. В другой день Цзян Чэн непременно возмутился бы и согнал наглеца прочь, но сейчас у него нет на это сил. Он морщится от резкого движения, натянувшего края заштопанной раны. — Живой! — кричит Вэй Ин так, будто только что узнал об этом. — Слава Небесам, сыскался среди бездельников толковый целитель! Не подвел, все сделал, как обещал! Помяни мое слово, Цзян Чэн, этому сердцу суждено биться долго! Он говорит что-то еще, его голос звенит в ухе раздражающим шумом. Цзян Чэн морщится, но глаз с отца не сводит. Видимо, взгляд его настолько тяжел, что Цзян Фэнмянь теряется. Его узкое лицо почти неуловимо вытягивается, а в фиалковых глазах застывает немой вопрос. Они смотрят друг на друга, и чем дольше длится этот немой диалог, тем больше деталей замечает Цзян Чэн. С лета отец заметно похудел, его обычно слегка загорелая кожа посерела, сделав его похожим на свежий труп. «Что с ним?» Внезапно Цзян Чэн осознает, что не помнит, чтобы за последней совместной трапезой Цзян Фэнмянь притронулся к еде. Он лишь пил чай, в то время как его тарелка оставалась полной. Как бы ни относился теперь Цзян Чэн к отцу, болезни он ему не желает. Не могло же его так подкосить отравление иньской энергией? Для заклинателя его уровня не составит труда перенаправить поток ци, чтобы вывести из тела враждебную ша ци. В чем же дело? Кажется, молчание слишком затянулось. Вэй Ин отстраняется и озабоченно вглядывается в лицо Цзян Чэна. — Цзян Чэн, тебе нездоровится? Позвать лекаря? Цзян Чэн приходит в себя и поспешно отводит взгляд от отца. — Нормально все со мной, — глухо отзывается он. — Разве не видишь? Вэй Ин на резкий тон и бровью не ведет. Его губы уже складываются в привычную ухмылку, готовые выдать ответную колкость, когда раздается тихий голос Цзян Фэнмяня: — А-Ин, присмотри за А-Чэном. Ему сейчас не следует оставаться одному. Цзян Чэн не верит своим ушам. Присмотреть за ним? Не оставлять одного? Чем же он заслужил такую заботу? Или это неловкая попытка сгладить их неразрешенный конфликт? — Не беспокойтесь, дядя Цзян! — бодро отзывается Вэй Ин. — Я не оставлю его, даже если он станет гнать меня палками. Цзян Фэнмянь отвечает слабой, почти вымученной улыбкой. Его кивок больше походит на обессиленное опускание головы. Он уходит, и когда двери за ним закрываются, Цзян Чэн с облегчением выдыхает. Он и представить не мог, что перенести присутствие отца будет так непросто. — Цзян Чэн, в чем дело? — голос Вэй Ина утрачивает обычную веселость. — Что случилось? Ведь не из-за ребенка на тебе лица нет. Расскажи. Ты же знаешь — я на твоей стороне, что бы ни было. Губы Цзян Чэна дергаются, будто он готов выложить все, но язык не слушается. Он не знает, какие подобрать слова, чтобы сказать о поступке Цзян Фэнмяня. Да и нужно ли? Доверие к Вэй Ину проверено временем, но эта тайна принадлежит не только Цзян Чэну. Если Вэй Ин узнает, то уже не сможет смотреть на Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня прежними глазами. Не найдясь с ответом, Цзян Чэн по привычке отмахивается: — У тебя что, со слухом плохо? Я же сказал, что со мной все в порядке. — И ты думаешь, я в это поверю? — Вэй Ин выразительно поднимает бровь. — Даже когда по ночами руки сами под одеяло лезли, мы и то друг друга не стеснялись. И после этого у тебя есть от меня секреты? — Вэй Усянь! Проигнорировав возмущение, Вэй Ин продолжает: — Госпожа Юй тебе что-то сказала? Или этот спесивец Цзинь Цзысюань успел тебя расстроить? Если он что натворил, я все перья из его павлиньего хвоста повыдергиваю. Лучше бы всему виной был Цзинь Цзысюань, который — благословение Небес — пока не притащился сюда. Было бы куда проще списать все на его несносную натуру, чем копаться в грязном белье собственной семьи. — Не напоминай о нем, — морщится Цзян Чэн. — Еще и вправду явится на мою голову. Его только не хватало, — добавляет он тише и отворачивается. — Здесь же дядя Цзян и госпожа Юй, — напоминает Вэй Ин. — При них он не посмеет вести себя как грубиян. Его родители из кожи вон лезли, чтобы убедить дядю Цзяна, что ваш брак принесет вам счастье. Они не допустят, чтобы он все испортил. Цзян Чэн шмыгает носом, рассеянно накручивая на палец завязку нижней рубашки. У него нет желания общаться с кем бы то ни было. Даже с Вэй Ином. Он хочет вернуться в кровать, чтобы Цзинь Цзысюань — если он все же явится — увидел, что его никто не ждал, и ушел ни с чем. — Ты уже видел? — спрашивает Вэй Ин, кивая на низ живота, где под одеждой скрывается свежий шрам. Цзян Чэн не видел, но может представить красную полоску разреза, ровные стежки, соединяющие кожу. Как огромная прореха на дорогом ханьфу — сколько ни штопай, прежнего вида уже не воротишь. — Из всех ран, что у меня были, эта самая постыдная. Он обезображен, и всем об этом известно. Отныне ни один человек не сможет думать о нем, не вспоминая про шрам на его животе, будто тот не под одеждой, а прямо на лбу, как киноварная метка. — Редкие воины выходят из битв без новых шрамов, — Вэй Ин подсаживается ближе и кладет ладонь на плечо Цзян Чэна. — Ты тоже был в ней. Сражался со смертью и победил. Победил, как же. Это все Линь Вэньян. Не будь он столь искусен, Цзян Чэна бы уже готовили к погребению. — Это ты так думаешь, — не соглашается Цзян Чэн. — Знаешь, о чем на самом деле говорит этот шрам? О том, что я оплошал. Не справился с простейшей задачей. Обычные омеги рожают по десять детей, а я и одного не смог. На что я тогда гожусь? Он вглядывается в лицо Вэй Ина и разбирает в его серых глазах то, что обжигает больнее пощечины. Руки сжимаются в кулаки. — Вэй Усянь, ты… — голос дрожит от заклокотавшего в горле гнева. — Жалеть меня вздумал? Считаешь, я столь никчемен, что нуждаюсь в твоей жалости? — Цзян Чэн… — выдыхает Вэй Ин, намереваясь оправдаться, но Цзян Чэн отталкивает его от себя и пытается встать, но тотчас же хватается за живот. Ладонь нащупывает плотную ткань перевязи. Мокрая от пота нижняя рубашка прилипает к телу. Вэй Ин не задумываясь тянет к нему руки, но Цзян Чэн злобно зыркает исподлобья, останавливая этот порыв. — Убирайся, пока я тебя не поколотил, — цедит он сквозь стиснутые зубы, стараясь лишний раз не напрягать живот. — Колоти, — решительно заявляет Вэй Ин. — Я все равно никуда не пойду. — Давай, начинай, а я подхвачу. На внезапно раздавшийся голос оба оборачиваются. Меж двух колонн, обвитых полупрозрачными драпировками, стоит, скрестив руки на груди, Цзинь Цзысюань. Ухмылка на его надменном лице так и просит, чтобы ее стерли крепким ударом кулака в курносый нос. Если Вэй Ин и разделяет желание Цзян Чэна, то ничем его не выдает. Он поднимается на ноги и складывает руки в приветственном жесте, отвешивая неглубокий поклон. — Второй молодой господин Цзинь, где же знаменитое гостеприимство вашего клана? Глава ордена Цзинь встретил меня с распростертыми объятиями, а вы хотите встретить тумаками да затрещинами? Как же я тогда предстану перед вашими родителями с красными щеками и разбитыми губами? И есть потом трудновато будет — того и гляди, все блюдо кровью залью. Его разглагольствования не производят на Цзинь Цзысюаня ожидаемого действия. Лицо того становится еще более презрительным, а со скривившихся губ, того и гляди, сорвется брезгливое «фу». Раньше на подначки Вэй Ина Цзинь Цзысюань реагировал бурно и сам начинал злословить, напрочь забывая, что благородным господам не пристало так себя вести. Однако после свадьбы с Цзян Чэном в глазах общества он стал семейным человеком и потому старался держать себя в руках. Вот и сейчас вместо того, чтобы возмутиться, он произносит спокойное, но ядовитое: — Для того есть слуги, чтобы следить за чистотой господского стола. Тебе же и слуги не понадобятся — сам за собой приберешь. Где это видано, чтобы один слуга прислуживал другому? Его слова достигают своей цели. Вэй Ин на миг застывает в изумлении, а когда смысл сказанного доходит до него, он выпаливает «Ах ты…!» и кидается на Цзинь Цзысюаня. Цзян Чэн успевает схватить его за рукав. Изнутри прорывается сдавленный стон. Вэй Ин снова дергается вперед, но Цзян Чэн крепче сжимает пальцы на его руке. — А ну уймись! — шипит он. — Мои покои не боевая арена, чтобы в них затевать потасовку. Цзян Чэн с огромным удовольствием поставил бы на место Цзинь Цзысюаня, но тот, хоть и сам нарвался, приходится ему мужем. Последнее дело втаптывать в грязь его достоинство при посторонних. А Вэй Ин, пусть и воспитанник Цзян Фэнмяня, для клана Цзинь чужой человек. Все, что остается Цзян Чэну, — это осадить его. Он не хочет этого, но Вэй Ин не Цзинь Цзысюань и должен понять, почему Цзян Чэн не встает на его сторону. Цзинь Цзысюань снисходительно смотрит на Вэй Ина. — Вот что бывает, когда простолюдинам даешь чуть больше свободы. Глава ордена Цзян ослабил поводья, и его питомец возомнил, что ему дозволено все на свете. «Да закроешь ты свой рот или нет?!» — про себя взвывает Цзян Чэн и шумно выдыхает сквозь зубы, пытаясь успокоиться, чтобы не сказать этого вслух. Вэй Ин предпринимает ещё одну попытку добраться до Цзинь Цзысюаня, и Цзян Чэну приходится усилить хватку на его руке. Каждое движение — сущая пытка, но станет еще хуже, если дать этим двоим сцепиться в драке. — Вэй Усянь, немедленно прекрати! В какое положение ты меня ставишь? Несколько долгих мгновений Вэй Ин не двигается, очевидно, решая, как поступить. Судя по тому, как сжимаются и разжимаются его кулаки, это нелегкий выбор. «Не делай глупостей», — мысленно просит его Цзян Чэн и, видя, что руки Вэй Ина безвольно повисают, медленно разжимает пальцы. — А теперь ступай к себе. Вэй Ин опускает буйную голову. — А если он… — Он ничего не сделает, — возражает Цзян Чэн. Его непреклонный тон вынуждает Вэй Ина отступить. Тот направляется к выходу из спальни, и, пока он идет, Цзян Чэн всей душой надеется, что Цзинь Цзысюаню хватит благоразумия промолчать, а Вэй Ину, в случае чего, не отвечать. Когда Вэй Ин уходит, Цзян Чэн впивается раздраженным взглядом в Цзинь Цзысюаня. — Непременно надо было вести себя как последний болван? — А тебе? — вопросом на вопрос отвечает Цзинь Цзысюань, не меняя позы. — Всю резиденцию поднял на уши. — Уж прости, я не нарочно скинул этого ребёнка, — парирует Цзян Чэн. — Я говорю не о ребенке, а о твоей истерике, — невозмутимо поправляет Цзинь Цзысюань. — Башне Золотого Карпа и без того хватает шума, чтобы слушать ещё и тебя. Гнев, не успевший утихнуть, пульсирует в висках. Цзян Чэн раздувает ноздри. — Это не твое дело. За собой бы лучше приглядывал. Если бы не я, весь дворец сейчас судачил бы о вашей драке с Вэй Усянем. Ты должен быть мне благодарен за то, что твоё лицо осталось невредимым, как и твоя репутация. Потому что Вэй Ина ничто не остановило бы. Ни то, что стычка с Цзинь Цзысюанем расстроит Цзян Фэнмяня, ни мнение Цзинь Гуаншаня и госпожи Цзинь, ни Цзыдянь, только и ждущий повода, чтобы обернуться кнутом. — Моей репутации вредит вовсе не Вэй Усянь, а ты. Это заявление становится последней каплей. Позабыв обо всем, Цзян Чэн подрывается с постели, намереваясь задать наглецу трепку, но вскрикивает и хватается руками за живот. Все тело обдает жаром, и особенно горячо под перевязью. Боль там пульсирует, копошась, как черви в мертвой плоти, а под веками вспыхивают белые пятна. Хочется взвыть, не сдерживаясь, но проклятый Цзинь Цзысюань все еще стоит здесь и видит все это. Видит его слабость. Несколько долгих мгновений Цзян Чэн пытается совладать с собой и, когда боль немного стихает, говорит хриплым голосом: — Придется тебе потерпеть. Твой отец ни за что не даст тебе развестись со мной — слишком дорожит расположением моего отца, потому что понимает: если подуют ветры из Цишаня, только родство с кланом Цзян позволит клану Цзинь устоять. Цзинь Цзысюань оказывается настолько ошеломлен выпадом Цзян Чэна, что не находится с ответом. От его растерянности в груди Цзян Чэна рождается наслаждение. Подобно ядовитой змее, оно распускает свои кольца и высовывает раздвоенное жало. Слишком высокого Цзинь Цзысюань о себе мнения и слишком низкого о Цзян Чэне. Пусть вспомнит, каков порядок среди кланов заклинателей. Клан Цзян прочно обосновался на второй ступени величия, а Цзян Чэн — его урожденный потомок. По статусу и положению они с Цзинь Цзысюанем равны, но у семьи Цзян Чэна влияния поболее будет. Это Цзинь Цзысюаню нужен Цзян Чэн, а не наоборот. Цзинь Цзысюань, поколебавшись, меняет тему: — Отец хотел, чтобы я обсудил с тобой предстоящий выход в свет. Настает очередь Цзян Чэна растеряться. Выход в свет? О чем он? Цзинь Цзысюань, заметив его недоумение, поясняет: — День рождения Чифэн-цзуня. Стараниями Не Гуанъяо празднование будет пышным — соберется много гостей. Главы кланов, их супруги, наложницы, наложники, дети. Кто-нибудь непременно выразит соболезнования клану Цзинь. «Вот оно что», — сразу понимает Цзян Чэн и, стараясь казаться равнодушным, говорит: — Я должен буду изобразить скорбь, чтобы все думали, как сильно мы желали стать родителями, но у нас ничего не вышло? — Рад, что ты это понимаешь, и мне не придется тратить время, уговаривая тебя, — одобрительно кивает Цзинь Цзысюань, но Цзян Чэн не обращает внимания на его ироничный тон. — Передай главе ордена, что я сделаю все, чтобы никто не усомнился в моей искренности. И пусть не беспокоится: нравственный облик клана Цзинь не пострадает, если только ты сам не оплошаешь. Цзян Чэн со всей возможной осторожностью удобнее усаживается на постели, давая понять, что разговор окончен, но до Цзинь Цзысюаня, судя по всему, намеки доходят туго. — Цзян Ваньинь! Цзян Чэн шумно выдыхает носом. «Тупица». Если он и на празднике продолжит звать его старым именем, гостям будет уже неважно, сколь убедительно они сыграют скорбящих супругов. Когда-то люди судачили о том, что Цзян Фэнмянь обращается к своей жене не «Цзян Цзыюань», а «Юй Цзыюань». О них тоже могут пойти толки. Цзян Чэн хмурится и вновь встречается с Цзинь Цзысюанем взглядом. — Ты сам себе противоречишь, Цзинь Цзысюань. Говоришь мне, что я наношу вред репутации клана, а свои промахи не замечаешь. Мне тоже против шерсти, что теперь я ношу твою фамилию, но нам обоим придется к этому привыкнуть. До отъезда в Цинхэ можешь потренироваться называть меня «Цзинь Ваньинь», чтобы у уважаемых гостей не возникло лишних вопросов. Не говоря более ни слова, Цзян Чэн медленно откидывается на подушку и укутывается одеялом. Цзинь Цзысюаню ничего не остаётся, как убраться восвояси. Когда в комнате воцаряется тишина, Цзян Чэн сжимает руки в кулаки. Проклятый Цзинь Цзысюань! Цзян Чэну и без того хватает забот, а этот несносный человек не упускает случая добавить ему головной боли. Как Небеса допустили их брак? Для чего позволили ему случиться? И самое главное: где Цзян Чэну искать терпения, чтобы вынести все это?