Оставить детство в прошлом

На следующий день, когда гости вновь собираются в праздничном зале, Гуанъяо украдкой наблюдает за Цзян Фэнмянем и Вэнь Жоханем. Взгляд его скользит от одного к другому, но он не замечает ни единого намёка на то, что этих двоих связывает нечто большее, чем простая дружба. Цзян Фэнмянь непринуждённо беседует с Не Минцзюэ и Лань Цижэнем — Вэнь Жохань же держится ото всех на расстоянии, которое ему обеспечивает массивный позолоченный трон. Он восседает на нём с видом человека, которому не нужно ни с кем искать общий язык, ведь какой смысл пастушьему псу любезничать с овцами, которых он стережёт? Из-за пристального взгляда, что Вэнь Жохань переводит с одного заклинателя на другого, создаётся жутковатое впечатление, будто все эти важные господа, главы кланов и их наследники — не более чем игрушки в его руках. Захочет — одарит, захочет — на дыбу отправит. Гуанъяо словно громом поражает осознание: Вэнь Жохань мог бы в любой момент разом перебить всех, кто сейчас собрался в этом зале. Картина встаёт перед глазами с пугающей отчётливостью: стража, повинуясь негласному приказу, запирает тяжёлые двери; из неоткуда появляются адепты в бело-красных одеждах с обнаженными клинками и смыкаются стальным кольцом вокруг растерянных заклинателей. Кровь, крики, звон мечей и тишина. И когда все заканчивается, Вэнь Жохань, всё так же невозмутимо восседающий на своём троне, подносит к губам чашу с вином, будто ничего не случилось. Гуанъяо передергивает плечами, сбрасывая с себя неожиданное наваждение. Одним из тех редких вечеров, когда Цзинь Гуаншань был расположен к откровенности, он рассказал Гуанъяо историю, как Вэнь Жохань пришёл к власти. Когда Вэнь Тайолун, прошлый глава ордена Цишань Вэнь, отошел в мир иной, его наследство должны были поделить старшие сыновья. Вэнь Жохань же, рожденный омегой, в этом раскладе был лишним. Ему не полагалось ни трона, ни власти, ни какого-либо влияния в клане — только участь быть проданным в другой орден, если того потребуют обстоятельства. Но он не стал ждать, пока его судьбу решат за него. Той же ночью, едва стало известно о кончине главы ордена, Вэнь Жохань бежал из Цишань, прихватив с собой младшего брата от одной матери. Куда они подались — никто и по сей день не знает. Ходили слухи, что их видели в южных провинциях. Якобы на корабль напали пираты, захватили их в рабство, а после продали — куда и кому, неизвестно. Ныне никто не возьмется всерьез судить об том. Несколько лет о них ничего не было слышно. А потом случилось то, чего нельзя было ожидать: Вэнь Жохань вернулся в Цишань да не с пустыми руками, а с армией. Армией южан, что веками жили своей жизнью, не вмешиваясь в распри прочих кланов, потому как считали все земли к северу от них варварскими. Такие никогда бы не пошли на поклон к иноземцу, однако Вэнь Жохань каким-то образом сумел уговорить их последовать за ним. Гуанъяо было очень любопытно узнать, как ему это удалось, но Цзинь Гуаншань таких подробностей, увы, не знал. Вместо этого он сказал, что когда армия южан вошла в Шэньси, они грабили все на своем пути, а Вэнь Жохань смотрел на это сквозь пальцы. Вероятно, такова была плата: южане помогли ему захватить власть, а он позволил им взять то, что они считали своей добычей. Земли его собственного клана и его будущих подданных он отдал на разграбление чужакам, чтобы получить то, на что не имел законных прав. Старшие братья пали первыми. Один — на поле боя, где Вэнь Жохань его застиг, другой — в Безночном Городе, который уже считал своим. Их головы, насаженные на пики, смотрели пустыми глазницами на то, как ворота их дома открываются перед беглецом-омегой. Остальные родичи — дядья, племянники, двоюродные братья, все, кто носил фамилию Вэнь и мог возглавить орден, — последовали за ними. Вэнь Жохань не оставил никого. Только младшего брата, того самого, с кем бежал когда-то из Цишань. Тот в общем-то сам преклонил перед ним колени, не дожидаясь, пока его вынудят силой. Умный поступок. Или трусливый. Или единственно возможный при таком раскладе. Прибывшим в Цишань вассалам Вэнь Жохань выдвинул ультиматум: они либо склонятся добровольно, либо их головы окажутся на пиках по соседству с головами его старших братьев. — Снаружи Зала Палящего Солнца стояла армия, — рассказывал Цзинь Гуаншань, и в голосе его звучала странная смесь презрения и неподдельного восхищения, — а внутри — личная охрана Вэнь Жоханя с обнаженными клинками. Истые воины, только-только вышедшие из огня битвы. Доспехи еще не отмыли от крови, мечи с прежним неистовством жаждали человеческой плоти. Разумеется, все тут же пали ниц. В качестве гарантии верности новому господину каждая семья отправила в Цишань по отпрыску. Вэнь Жохань преподнес это так, будто он оказывает милость, беря к себе на воспитание молодых господ, но было ясно, что задумай кто измену и «воспитанников» забьют, как ягнят. — И были те, кто рискнул? — спросил Гуанъяо, зачарованный рассказом. — Были, — усмехнулся Цзинь Гуаншань. — И поверь мне, Яо, их участи никто бы не позавидовал. Вэнь Жохань не из тех, кто прощает или забывает. Он вообще ничего не забывает, ни обид, ни услуг. Гуанъяо помолчал, переваривая услышанное, затем задал вопрос, который вертелся у него на языке с самого начала: — А как его вообще приняли в совет? Ведь омег там никогда не водилось. Цзинь Гуаншань посмотрел на него долгим взглядом. В золотых глазах мелькнуло что-то — Гуанъяо не успел разобрать. Цзинь Гуаншань отставил пиалу с вином и вкрадчиво произнес: — В то время Верховным заклинателем был мой отец. Как-то раз Вэнь Жохань приехал в Башню Золотого Карпа, и они заперлись в кабинете на всю ночь. О чем они говорили тогда — не знает никто. На рассвете Вэнь Жохань вышел, а на следующем же совете для него уже было готово место. Он издал короткий смешок. — Забавно, что потом Вэнь Жохань практически каждое решение моего отца принимал в штыки. Не было совета, чтобы они не схлестнулись. В конце концов, они стали заклятыми врагами. Мой отец поддерживал одних, Вэнь Жохань — других. И, что удивительно, среди альф нашлись те, кто не просто согласился иметь с ним дело, но и примкнул к нему. Особенно он привечал новеньких. Вот, например, нынешний глава ордена Цзян, — тут Цзинь Гуаншань отчего-то оживился. — Когда Цзян Фэнмянь только сменил своего отца и впервые пришел на совет, он там никого не знал. Новичок, как-никак. Вэнь Жохань, уверен, сразу это почуял. Он и взял его под крыло — объяснил, кто есть кто, как здесь все устроено. Не то чтобы Цзян Фэнмянь не справил бы сам, но с такой поддержкой он освоился гораздо быстрее. И, как видишь, эта связь сохранилась до сих пор. Вспоминая это, Гуанъяо снова невольно ищет глазами Цзян Фэнмяня, а найдя, задерживает на нем взгляд. В голове, ко всему прочему, всплывают обрывки чужих разговоров, услышанных когда-то в стенах весеннего дома. Альфы, что захаживали в их бордель, в большинстве своем говорили о Цзян Фэнмяне с уважением из-за мудрой политики, которую тот вел, правя провинцией Хубэй. Его отец был хорошим главой ордена, но именно Цзян Фэнмянь сумел наиболее выгодным образом использовать расположение владений клана Цзян — при нем речная торговля зацвела так, как никогда прежде. Богатеющие горожане предлагали работу всем желающим и бедняков на улицах заметно поубавилось. Цзян Фэнмяня любили как знать, так и простой люд, но от сплетен его это не избавило. В народе говорили, что Цзян Фэнмянь очень несчастен в браке со сварливой и упрямой госпожой Юй, у которой язык, что осиное жало. Теми же качествами природа наделила и Вэнь Жоханя, и Гуанъяо находит иронию в том, что Цзян Фэнмянь, много лет терпя Юй Цзыюань, полюбил не менее взбалмошного человека, чем она. Крайне занятно вышло. Цзян Фэнмянь всегда славился спокойным и даже в какой-то мере холодным нравом, в то время как Вэнь Жохань — живое воплощение коварного огня: он то согревает своим теплом, то, разбушевавшись, сжигает дотла. Такие разные, но как-то смогли найти общий язык. Было не похоже, что для них это первый раз ни по разговорам, ни по поведению. Заклинатели напоминали возлюбленных, которые обрели друг друга после томительной разлуки. Размышляя об этом, Гуанъяо ловит себя на мысли, что и глядя на Цзинь Гуаншаня, трудно не то что поверить, а просто представить, что он способен опуститься до извращенной связи с собственным сыном. Развлечения с проститутками, конечно, возмутительны, но не необычны. Многие предпочитают покидать постели своих жен и мужей ради ничего необязывающей близости, но то, чем занимались они с Гуанъяо, было в наивысшей степени омерзительным для всякого порядочного человека. Гуанъяо наблюдал за отпрысками из других кланов, гадая, доводилось ли кому-нибудь из них проходить через что-то подобное. Со стороны казалось, что его вынужденные товарищи по оружию росли обычными детьми и воспитывали их родители, у которых не было противоестественных наклонностей. Гуанъяо смотрел на Цзинь Цзысюаня, всю жизнь купающегося в родительской любви, и сравнивал себя с ним. Для его сводного брата мама — это мама, папа — это папа, а не кто-то еще. Четкие роли и заранее обозначенные обязанности. Никаких сомнительных примесей. Глядя на клан Лань, тоже нельзя было сказать, что Лань Сичэнь и Лань Ванцзи воспитывались неподобающим образом. Лань Цижэнь вырастил двух примерных наследников с безупречной репутацией. Может, о последнем еще рано судить, учитывая молодость заклинателей, но Гуанъяо сомневается, что они когда-нибудь запятнают себя неблаговидными поступками. И все же что-то в этой семье не дает ему покоя, словно за внешним благополучием скрывается какая-то постыдная тайна. Юные заклинатели, которые учились с Гуанъяо в Облачных Глубинах, также выглядели обычными подростками. Вряд ли кого-то из них по ночам имели собственные отцы, и уж точно никто не предлагал им раздвигать ноги в обмен на лучшую жизнь. Из Безночного Города Гуанъяо отправляется обратно в Облачные Глубины. Он несказанно рад покинуть неприятное общество Цзинь Гуаншаня, госпожи Цзинь и младших братьев. Однако больше всего его радует, что необходимость вернуться к обучению избавила его от вынужденных визитов в Благоуханный дворец. Тем не менее, гнетущие мысли о том, что рано или поздно он все равно поедет в Ланьлин, и там уж Цзинь Гуаншань возьмет все, что Гуанъяо задолжал ему за время своего отсутствия, преследуют его и в пути, и в самих Облачных Глубинах. Гуанъяо пытается отвлечься от них общением с Лань Сичэнем и уроками со старейшинами клана. Он неизменно упорен в них, и его усилия наконец дают всходы. Лань Цижэнь хвалит его при всем классе, ставя в пример остальным приглашенным ученикам. Слова наставника настолько потрясают Гуанъяо, что его глаза становятся огромными от удивления. Он всерьез подозревает, что над ним шутят, и ожидает, что сейчас ему скажут, что на самом деле он бездарен и никогда не сможет сравниться с другими заклинателями. Однако Лань Цижэнь серьезен, и не похоже, что он насмехается. Замешательство, охватившее Гуанъяо, сменяется гордостью, приятным теплом растекшейся в груди. Украдкой взглянув по сторонам, он замечает полные зависти лица, и это делает его вдвойне счастливее. Люди, которые так охотно унижали его, в глазах Лань Цижэня оказались ничем непримечательными. Гуанъяо делится этой новостью с Лань Сичэнем, и тот, проникнувшись его радостью, говорит: — Это хороший урок для всех. Талант не знает статусов и родовитости, но раскрывается в усердии и терпении. Ты ближе к раскрытию своего потенциала, чем другие ученики. Только не потеряй это рвение к знаниям, А-Яо. Гуанъяо хочет заверить его, что не собирается останавливаться на достигнутом, но не успевает. К ним подходят двое юношей и сообщают Лань Сичэню, что они готовы отправиться в путь. Увидев вопросительный взгляд Гуанъяо, Лань Сичэнь объясняет, что он и несколько адептов уходят в Цайи, чтобы вылечить одного ремесленника, которого подкосила неизвестная болезнь. Жители Гусу и близлежащих селений часто обращаются за помощью к заклинателям из ордена Гусу Лань, когда местные лекари оказываются бессильны. Лань Сичэнь напоследок улыбается Гуанъяо и покидает резиденцию в сопровождении нескольких адептов. Их стройные фигуры в развевающихся белых одеждах растворяются в клубах тумана, как будто они не люди из плоти и крови, а призраки.

***

Пока Лань Сичэнь отсутствует, издевки над Гуанъяо, которым он, казалось, положил конец, вновь становятся слышны в галереях Облачных Глубин. Мотив у этих песенок все тот же, и потому Гуанъяо, не желая опять слушать, как его костерят на все лады, минует гостиную. Но вот средь надменных голосов пробивается один робкий, и Гуанъяо невольно замедляет шаг, а затем и вовсе останавливается, когда до его слуха доносится жалобное: — Зачем вы так говорите? Третий юный господин Цзинь не выбирал, где и у какой матери ему родиться. Небесам нет дела, рожден человек в императорском дворце или в крестьянской лачуге, они наделяют талантами и способностями тех, кто этого заслуживает. Так Цзэу-цзюнь… Гуанъяо вздрагивает от раздраженного восклицания. — Цзэу-цзюнь сам не понимает, что говорит! У них в ордене все какие-то блаженные. Слыханное ли дело — защищать сына старой шлюхи, простолюдина, возжелавшего встать вровень с благородными господами? — Неудивительно, что ты поддакиваешь Цзэу-цзюню. Сам неизвестно из какой дыры вылез, а все туда же, к высшим тянешься. — Что он вообще здесь забыл? Его кто-то звал? Тебя кто-то звал? Как там тебя? — Су Миньшань, — подсказывает еще один голос, до того не участвовавший в перепалке. — Плевать! Слушай-ка сюда: еще раз посмеешь поднять на нас свой писклявый голос — отрежу тебе яйца. Весь остаток жизни будешь, как женщина, лепетать. — Понял? Давай, проваливай! Гостиная взрывается глумливым хохотом, почти заглушающим чьи-то торопливые шаги. Хлопают двери, и Гуанъяо, обернувшись, видит белую фигуру, опрометью выскочившую наружу. По светло-голубой кайме на подоле и повязанной на лбу ленте он узнает адепта ордена Гусу Лань. Некоторое время Гуанъяо пребывает в смятении. Кем бы ни был этот человек, он проявил невероятное мужество, выступив против тех, кто по своему положению превосходит его. Лань Сичэню с его высоким происхождением это далось много легче, чем юноше из семьи, не наделенной существенным весом. «Надо разыскать его и поблагодарить, — решает Гуанъяо, но, сделав первый шаг, замирает. — Конечно, если после всех этих нападок он захочет со мной говорить». Нежданный заступник обнаруживается близ библиотеки. Он сидит под раскидистой магнолией, обхватив руками колени и уткнув в них лицо. Плечи юноши сотрясаются от беззвучных рыданий, и он, поглощенный расстроенными чувствами, не замечает приближения Гуанъяо. Только когда Гуанъяо останавливается напротив, Су Миньшань, заподозрив неладное, вскидывает голову. Узкие карие глаза, влажные от слез, пару мгновений растерянно глядят на Гуанъяо, а затем наполняются страхом. Су Миньшань съеживается, опасаясь то ли новых насмешек, то ли и вовсе ударов. — Прошу, не надо бояться, — ласково произносит Гуанъяо, протягивая руку. — Я лишь хотел сказать «спасибо» за то, что вступились за меня. Вы поступили очень смело, юный господин Су. Мягкая улыбка ложится на его губы, а Су Миньшань, в изумлении приоткрыв рот, доверчиво, как несмышленое дитя, вкладывает свои пальцы в ладонь Гуанъяо, позволяя помочь ему подняться. Он неловко отряхивает белое одеяние, испачканное землёй, и, всё ещё всхлипывая, украдкой утирает мокрые щёки рукавом. — Я… я ничего толком не сказал им, — тихо отзывается он. — Только и сумел, что пару слов вякнуть… Гуанъяо качает головой. — Чтобы заставить замолчать десяток злых языков, надобно куда больше храбрости, чем для того, чтобы молчать и делать вид, будто ничего не слышишь. А вы не смолчали. И я благодарен вам за это, — он выдерживает короткую паузу и добавляет: — Цзэу-цзюнь был бы рад узнать, что в его отсутствие в Облачных Глубинах сыскался тот, кто не побоялся возвысить голос против несправедливости. При упоминании Лань Сичэня глаза Су Миньшаня вспыхивают, но он тут же смущенно отводит взгляд. — Я всегда восхищался Цзэу-цзюнем, — признаётся он. — Он… не смотрит на меня как на пустое место. Никогда не смеётся надо мной. Я хочу быть на него похожим. Хотя бы немного. — Тогда не бросайте начатого, —произносит Гуанъяо. — Такие, как они, — он делает едва заметный кивок в сторону гостиной, — всегда будут искать, кого бы обидеть. Но чем больше среди нас тех, кто не опускает глаз, тем труднее им становится. Су Миньшань кивает с жаром, а потом спохватывается и чуть неуклюже кланяется. — Спасибо вам, третий юный господин Цзинь, за то, что не прошли мимо и за то, что поговорили со мной. Гуанъяо отвечает на поклон, и в груди его разливается странное тепло. — Вам не за что меня благодарить, юный господин Су. Это я ваш должник. Если захотите поговорить, я буду только рад. Лицо Су Миньшаня озаряется на этот раз не робкой, а почти счастливой улыбкой. Он кланяется ещё раз и уходит. Гуанъяо же стоит под магнолией до тех пор, пока белая фигура не скрывается за поворотом, и думает о том, как странно порой складывается жизнь: ещё утром у него был один лишь Лань Сичэнь, а теперь есть кто-то еще. И пусть Су Миньшань всего лишь неуверенный в себе юноша без связей и влияния, он сказал то, чего от него никто не ждал, а это уже немало.

***

Через несколько дней возвращается Лань Сичэнь, но Гуанъяо не успевает встретить его. Он решает прийти к нему через несколько часов, чтобы дать время отдохнуть и привести себя в порядок. Лань Сичэнь разрешил приходить в любое время, и потому Гуанъяо не чувствует вины за то, что собирается побеспокоить его. Остановившись перед дверью, он коротко стучит и, когда ему не отворяют, прижимается к деревянной поверхности ухом. Изнутри доносятся торопливые шаги и какая-то возня, словно Лань Сичэнь спешно пытается то ли прибрать небольшой беспорядок, то ли что-то спрятать. Между бровей Гуанъяо пролегает напряженная морщинка. Странно. Хмыкнув, он уже собирается развернуться и уйти к себе, как двери резко распахиваются и на пороге появляется Лань Сичэнь. Всегда опрятный, сейчас он предстает перед Гуанъяо с немного растрепавшимися волосами и встревоженным взглядом. Узнав своего гостя, он с облегчением выдыхает. — Прости, — с поклоном обращается к нему Гуанъяо. — Я, кажется, помешал тебе. Лань Сичэнь быстро оглядывается и снова поворачивается к Гуанъяо. — Нет, я просто… Он не может сказать ничего внятного, и это заставляет Гуанъяо насторожиться. Чуть склонившись вбок, Гуанъяо силится заглянуть за плечо Лань Сичэня и, прежде чем тот дергается в ту же сторону, успевает разглядеть на столе очертания человеческого тела, укрытого простыней. «Должно быть, мне показалось… — оторопело думает Гуанъяо. — Нет! Это точно был мертвец!» Он открывает рот, но не успевает издать ни звука, потому что Лань Сичэнь проворно втаскивает его в свои покои. — Пожалуйста, только не пугайся, — просит он, отступая к столу. Гуанъяо, немного поколебавшись, кивает, и Лань Сичэнь откидывает ткань, оголяя мертвое тело до пояса. К горлу мгновенно подступает дурнота. Не в силах вынести увиденного, Гуанъяо торопливо отворачивается и зажимает рот ладонью. «О Небеса, какой ужас!» — содрогается он. Перед глазами застыла картина вскрытой грудины, алых от крови мышц с отогнутыми краями, некогда белой клетки ребер и скользких, лоснящихся внутренностей. — Мы не сумели исцелить его, — словно оправдываясь, произносит Лань Сичэнь. — Но он тут, а не захоронен… — неуверенно отзывается Гуанъяо. Его голос звучит глухо и невнятно из-за ладони, прижатой к губам. — Цзэу-цзюнь, почему же?.. Лань Сичэнь несколько мгновений медлит, очевидно, подбирая слова, а затем твердо заявляет: — Потому что он может помочь другим. Гуанъяо оборачивается к нему и, с усилием подавив рвотный позыв, убирает ладонь от лица. — Каким же образом? — хмурится он, не вполне понимая, куда Лань Сичэнь клонит. — Знанием о том, как спасти живых. — Но ты ведь осквернил его, — возражает Гуанъяо. — Я не осквернял. Я… — Лань Сичэнь мнется, явно не представляя, как объяснить свой поступок. — Я вскрыл его, чтобы понять, отчего он умер. Гуанъяо, пораженный этим признанием, округляет глаза и приоткрывает рот. — Выходит, ты можешь разрезать человека и понять, что его убило? — с сомнением спрашивает он. Лань Сичэнь кивает в ответ. Положение тут двойственное. Оставить умершего без достойного погребения, без молитвы о его душе и без сохранности тела, чтобы он мог свидеться с предками в загробном мире… Пойти на такое можно лишь по крайне веской причине, и Лань Сичэнь назвал ее — предотвращение новых смертей. Люди уходят из жизни каждый день, и, чтобы уменьшить их число, Лань Сичэнь выискивал недуг и то, чем он был вызван. Это ведь благие намерения? Но как же семья, что пребывает в уверенности, что в земле покоится их близкий? Как же сам умерший? Сумеет ли он переродиться? Даосский монах прочитал молитву, но услышит ли ее душа, томясь вдали от отведенного места упокоения? «Я не знаю, как к этому относиться, — терзается Гуанъяо. — Он хочет помочь, принеся в жертву этого несчастного. Я бы не хотел, чтобы с моими останками обошлись так же. И что станет с душой? Она останется вечно блуждать по земле? А если она обернется озлобленным духом и примется чинить зло другим людям? Но Лань Сичэнь не стал бы делать ничего предосудительного, не будь он убежден, что это необходимо». Лань Сичэнь не сводит глаз с Гуанъяо и, кажется, перестает дышать, когда после затянувшегося молчания Гуанъяо подает голос: — Не могу утверждать, что согласен с… этим, но и препятствовать тебе тоже не стану. И я… останусь с тобой и помогу, если тебе это нужно. Гуанъяо видит во взгляде Лань Сичэня бескрайнюю признательность и отвечает на это ободряющей улыбкой. Он не имеет права судить о том, чего не понимает. Лань Сичэнь дорог ему, и, что бы он ни сделал, Гуанъяо хочет быть рядом, поддерживая и помогая. Внезапно он осознает, что если семья умершего узнает, что их близкий не был предан земле, а выпотрошен тем, кто пытался его вылечить, они обязательно обратятся к городскому судье, чтобы привлечь Лань Сичэня к ответственности за это деяние. Раз Гуанъяо посчитал, что тот осквернил тело, то малообразованные люди придут к такому же выводу. Он уверен, что Лань Сичэнь тоже это понимает, но пути назад уже нет. Гуанъяо сидит в покоях Лань Сичэня, пока тот изучает чужие органы. Закончив, он сшивает края разреза и омывает тело, которое они вместе заворачивают в белую простыню и, дождавшись ночи, выносят на улицу. Обоим страшно: неизвестно, что сделает Лань Цижэнь или другие старейшины, если прознают, что Лань Сичэнь притащил труп в Облачные Глубины без согласия родственников и что Гуанъяо помогал ему этот труп прятать. Согласно здешним правилам, все адепты ордена должны спать в это время, но мало ли кто-то из приглашенных заклинателей разгуливает по резиденции в поздний час. Однако по пути им никто не встречается, и они без происшествий спускаются с гор. Позже, стоя над вырытой ямой, Лань Сичэнь, словно даос, читает молитву, прося у высших сил перерождения для умершего и извиняясь за то, что потревожил его покой. Гуанъяо бросает первый ком земли в могилу. Теперь их жизни связаны тайнами, которые им предстоит делить на двоих. Мысль о том, что в такой неприглядной ситуации, когда на кону стоит репутация, Лань Сичэнь доверился не брату и не какому-то другому соученику, а Гуанъяо, согревает душу и заставляет чувствовать себя особенным. Сердце в груди сладко ноет; луна выходит из-за темно-серых облаков, и ее серебряный свет падает прямо на юношей. В свежевырытой могиле покоится чье-то тело, а Гуанъяо, позабыв о нем, воображает, что они с Лань Сичэнем, как двое возлюбленных, сбежавших полюбоваться луной, и разуверяться в этом совсем не хочется. На одну ночь можно поверить в это.

***

В течение полугода Гуанъяо возвращается в Ланьлин несколько раз. На праздники все ученики разъезжаются по домам, и те, кто успел подружиться, тепло обнимаются на прощание. Гуанъяо провожает Лань Сичэнб, и чужие взгляды жгут ему спину: заклинателям всё ещё не верится, что наследник Гусу Лань якшается с бастардом. Гуанъяо старательно делает вид, что ничего не замечает, и убеждает себя, что ему важно только мнение Лань Сичэня. Он покидает Гусу с тяжелым сердцем и смятенным разумом, осознавая неизбежности встречи с Цзинь Гуаншанем. Разлука сделала того еще требовательнее, чем прежде, и в стремлении наверстать упущенное Цзинь Гуаншань брал от их редких близостей все, что только мог. Гуанъяо не перечил ни единой задумке, даже самой сомнительной вроде обоюдной игры на нефритовых флейтах, давно усвоив, что проще подчиниться, чем тратить силы на бессмысленные возражения. Цзинь Гуаншань говорил — Гуанъяо делал. Он даже мог сам что-то придумать, если тот того хотел. Это походило на неприятную, но неизбежную работу. Досадно было лишь, что Гуанъяо не принадлежал самому себе: Цзинь Гуаншань мог вызывать его в любое время, и когда это происходило, все планы летели кувырком. Цзинь Гуаншаня это не волновало, как и состояние самого Гуанъяо. Устал ли, болело ли что, или не было настроения — ни что из этого не было достаточно веской причиной, чтобы не идти, если он звал к себе. Он мог заметить между делом, что у Гуанъяо синяки под глазами или что он бледнее, чем обычно, но за этим, как правило, ничего не следовало. Он не предлагал передохнуть, не откладывал свои желания на потом. Гуанъяо не жаловался. В конце концов он никогда не обманывался, что для Цзинь Гуаншаня он не любовник, а вещь и то не шибко ценная, несмотря на серьезные намерения в будущем. Но если усталость и недомогание Цзинь Гуаншаня не трогали, то отстраненность он замечал сразу. Прежде Гуанъяо без труда удавалось отключать голову, позволяя телу взять всю работу на себя, однако с недавних пор он стал ловить себя на том, что посреди ласки его будто что-то выдергивало. Не резко, а скорее так, как течение незаметно уносит лодку от берега. Только что он был здесь, с Цзинь Гуаншанем, отвечал на его прикосновения, а в следующее мгновение он уже смотрел куда-то сквозь стены Благоуханного дворца. Гуанъяо не всегда улавливал этот миг — просто вдруг осознавал, что больше не чувствует ни рук на своём теле, ни жаркого дыхания, ни тяжести чужого тела. Цзинь Гуаншань это видел, и это его злило. Усталый — пускай. Больной — пускай. Но ускользающий от него куда-то, куда ему нет доступа, было уже непростительно. И тогда Цзинь Гуаншань стал действовать иначе. Он словно задался целью вернуть Гуанъяо в явь любой ценой, и теперь требовал, чтобы тот чувствовал всё, что с ним делают. Гуанъяо не сопротивлялся, когда его связали намертво и, поставив на колени и уложив грудью на постель, взяли сзади. Он послушно опускался на колени, стоило Цзинь Гуаншаню повелеть. Он даже покорно выпил любовное зелье, превратившее его в жалкое, скулящее существо, что само умоляло взять его. В ту ночь Цзинь Гуаншань брал его снова и снова, и всякий раз, когда Гуанъяо казалось, что это наконец закончилось, все начиналось заново. А после, когда силы иссякали у обоих, наступало время неизменного ритуала, что повторялся из раза в раз с тех самых пор, как Гуанъяо впервые утешил Цзинь Гуаншаня. Тот укладывал голову на его живот и обвивал руками его маленькое тело, а Гуанъяо перебирал его волосы, пропуская длинные пряди между пальцами, и в этом было что-то до жути мирное, почти супружеское, но фальшивое, как и все между ними. Под этими размеренными прикосновениями Цзинь Гуаншань засыпал. Гуанъяо же лежал без движения, боясь потревожить его покой, но в конце концов усталость брала своё, веки тяжелели и смыкались, погружая спальню Благоуханного дворца в сплошную черноту. Порой во снах ему являлся Лань Сичэнь. Вдвоем они гуляли по Облачным Глубинам и наблюдали за тем, как забредший в горы ветер, дыша свежей прохладой, шевелил нежно-розовые цветки магнолии. В этих грезах Лань Сичэнь прикасался к Гуанъяо так, как альфа прикасается к небезразличной ему омеге, но в том не было и тени плотского желания — только спокойные нежность и забота. То, чего Гуанъяо никогда не испытывал с Цзинь Гуаншанем. Случалось, Гуанъяо просыпался посреди ночи с безумно бьющимся сердцем. На коже фантомно ощущались прикосновения ласковых пальцев — с таким же трепетом Лань Сичэнь брался за дорогую сердцу Лебин. В его компании Гуанъяо был, что эта флейта, и Лань Сичэнь, сам того не осознавая, извлекал из него нечто волнующее, стягивающее грудь сладостной болью, пронзительное до слез и закусанных от смутного отчаяния губ. Как бы Гуанъяо того ни желал, это был всего лишь сон. В реальности же на соседней подушке безмятежно спал Цзинь Гуаншань, и оставалось только покрепче стиснуть зубы и глубоко дышать, чтобы обрести контроль над своими телом и разумом. Лань Сичэню не было места в этой спальне, а Гуанъяо не было места рядом с ним. Следовало как можно скорее это усвоить.

***

Дни летят стремительно — приближается конец февраля, а вместе с ним и очередное празднование в кругу многочисленных родственников. Для Гуанъяо это уже второй раз, когда его чествуют как одно из главных лиц торжества. Сейчас он чувствует себя немного увереннее, в минуты сомнения убеждая себя, что место рядом с Цзинь Цзысюанем для него законное. Пусть новому имени, записанному в семейную книгу, не под силу стереть клеймо бастарда, Гуанъяо все равно является официально признанным сыном Цзинь Гуаншаня. Приглашенные заклинатели вынуждены изображать доброжелательность и делать вид, что Гуанъяо ничем не отличается от Цзинь Цзысюаня. Удивительно, но последний перестал открыто участвовать в насмешках Цзинь Цзысюня — теперь при встрече он демонстрирует холодную вежливость и терпимость, а вот с кузеном и госпожой Цзинь и малейших подвижек не происходит. Гуанъяо не представляет, что должно произойти, чтобы если не оба, так хотя бы один из них смягчился к нему. Гуанъяо старается не думать об этом. Ему исполнилось семнадцать, а значит, скоро он покинет это место. Его душа и сердце безоглядно стремятся в Облачные Глубины, но Гуанъяо из раза в раз одергивает себя. Туда ему путь заказан. Если бы Лань Сичэнь разглядел в нем кого-то еще, помимо верного друга, Лань Цижэнь позволил бы им вступить в брак. Однако, как бы Гуанъяо ни надеялся, взгляды Лань Сичэня так и не изменились. А вот взгляды Цзинь Гуаншаня поменялись. На протяжении всего вечера он смотрит на Гуанъяо, следит за ним, рассеянно отвечает что-то гостям и снова глядит на него, ловя каждое движение. Гуанъяо не хочет, но замечает пристальное внимание к себе, гадая, что оно означает. Может быть, Цзинь Гуаншань размышляет о его замужестве? Или предвкушает продолжение вечера в своих покоях? Или, возможно, он тихо злится на то, что Гуанъяо не удалось охмурить Лань Сичэня? Гуанъяо с трудом сглатывает комок в горле и шумно дышит, чувствуя, как мурашки вгрызаются в него. В конце концов, какая разница? От Гуанъяо больше ничего не зависит — ни выбор жениха или невесты, ни исход этого пира. Поэтому он нисколько не удивляется, когда Цзинь Гуаншань, дождавшись завершения праздника, подзывает его к себе и просит проводить до Благоуханного дворца. Для присутствующих в этом нет ничего необычного, а вот Гуанъяо настораживается. В резиденции много гостей, и если Цзинь Гуаншань настроен на близость, то они рискуют. Кто знает, сколько среди приглашенных господ или их слуг проныр? Внимательный Пао Тай и его верные помощники делают все от них зависящее, чтобы защитить своего господина, а вместе с ним и Гуанъяо, однако невозможно предусмотреть все. Пока они не допустили ни единого промаха, но осторожность никогда не бывает излишней. Отпустив стражу под предлогом выпить в честь дня рождения его сыновей, Цзинь Гуаншань пропускает Гуанъяо внутрь своих комнат. Дыхание знакомо учащается, голова слегка кружится от понимания, что будет дальше. Тело охватывает странный трепет, будто Гуанъяо, облаченный в многослойные праздничные одежды, полностью обнажен под чужим взглядом. На плечо ложится ладонь, горячее дыхание тревожит собранные в высокий хвост волосы. Свободной рукой Цзинь Гуаншань касается живота Гуанъяо и уверенно притягивает его к своей груди. В голове пусто, происходящее — безразлично. Может, оно и к лучшему? Сколько еще Гуанъяо будет терзать себя бесполезными мыслями? Стоит хотя бы на вечер забыть обо всем и просто… Гуанъяо глубоко вздыхает и поворачивается к Цзинь Гуаншаню. Руки сами собой обвиваются вокруг его шеи, глаза останавливаются на тонких губах, и этот взгляд Цзинь Гуаншань понимает по-своему. Он медленно склоняется над Гуанъяо и вовлекает его в неспешный поцелуй, действуя без привычного напора. Гуанъяо отвечает, попеременно обхватывая сначала верхнюю губу, затем нижнюю. Почти целомудренно, без вульгарности, которая обычно сопровождает каждое их действие в отношении друг друга. Какое-то смутное чувство, похожее на возбуждение, проносится вдоль позвоночника, и Гуанъяо, содрогнувшись и шумно выдохнув носом, теснее прижимается к Цзинь Гуаншаню, ловя ртом его несдержанный стон. Цзинь Гуаншань отстраняется от покрасневших, влажно блестящих губ. Взгляд, ставший вязким и тягучим, скользит по лицу Гуанъяо, Цзинь Гуаншань протягивает руку, нежно касаясь большим пальцем пылающей скулы. Ладонь спускается ниже, пальцы едва затрагивают грудь под нежно-желтой тканью. Добравшись до пояса, они замирают на пару мгновений, а затем легко распускают его, позволяя упасть на пол, звякнув драгоценными медальонами. Одежда покидает тело Гуанъяо слой за слоем, словно Цзинь Гуаншань отрывает лепестки у цветка, пока юноша не остается полностью обнаженным. Они смотрят друга на друга недолго, прежде чем руки мужчины подхватывают Гуанъяо под ягодицы, вынуждая того скрестить лодыжки на его пояснице. Цзинь Гуаншань снова целует его, вслепую неся в спальню. Этой ночью Гуанъяо впервые отдается Цзинь Гуаншаню по своему желанию. Он скачет на Цзинь Гуаншане быстро и умело, а тот, впившись пальцами в его бедра, с не меньшим усердием движется навстречу, толкаясь резко и сильно. Они целуются упоенно, глубоко, и если для Цзинь Гуаншаня это демонстрация страсти, то для Гуанъяо поцелуи — способ забыться. Чувствуя приближение первого за ночь оргазма, Цзинь Гуаншань стискивает Гуанъяо железной хваткой, и сердце обмирает, когда он, рвано выдохнув, шепчет: — Хотел бы я, чтобы ты был только моим… «Нет!», — едва не вскрикивает Гуанъяо, чудом успевая сдержать себя, и порывисто прижимается к губам Цзинь Гуаншаня, запечатывая их поцелуем. Он не хочет представлять, что было бы с ним, останься он во власти этого развратного человека. Их близость превращается в самое настоящее безумство, после которого постель оказывается полностью развороченной. Влажные простыни смяты, подушки отброшены куда-то в сторону, одеяло скомкано. Они замирают, вцепившись друг в друга, посреди всего этого хаоса. Сотрясаемые дрожью. В поту и скользком семени. С пустотой в гудящих головах. Руки Гуанъяо обвиты вокруг плеч Цзинь Гуаншаня, а ноги скрещены у него на пояснице. Гуанъяо прижимает заклинателя к себе крепко, тесно, словно боясь отпустить, но на деле же ища хоть какую-то опору, пока мир вокруг него качается и плывёт. Со временем ощущение, что он переживает морскую качку, сходит на нет. Начав снова чувствовать свое тело, Гуанъяо поворачивается на бок и прикрывает глаза, но тут же распахивает их, когда к нему прижимаются со спины. Цзинь Гуаншань обнимает Гуанъяо, утыкаясь носом в его волосы, а тот лежит, не решаясь шевельнуться, и только вслушивается в ровное дыхание, становящееся все поверхностнее. Цзинь Гуаншань, сморенный долгой игрой, наконец засыпает. Гуанъяо же, как ни старается, уснуть так и не может. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем что-то заставляет его выбраться из-под руки Цзинь Гуаншаня и покинуть спальню, чтобы направиться в рабочую часть комнат. Взгляд выхватывает раскрытый лист бумаги, лежащий на столе, и ведомый любопытством Гуанъяо берет его в руки. С каждым прочитанным словом биение сердца замедляется, пока он вовсе не перестает ощущать его. «Мне и нашему сыну не дают жизни. Сестрица каждый день попрекает меня отношениями, что были между нами, и грозится выгнать нас с А-Юем из дому, потому что одно наше присутствие в родительском доме позорит их доброе имя и пятнает репутацию семьи… Деньги, что вы щедро высылали нам все это время, сестрица отнимает, и мы с нашим сыночком вынуждены жить в нищете. Я боюсь, что однажды нас выставят вон и мы окажемся на улице. Моя надежда только на вас, господин. Понимаю, что ставлю вас своей мольбой в затруднительное положение, однако мое отчаяние так велико, что я не знаю, как быть. Если у вас остались теплые чувства к нам, молю, заберите А-Юя. Он не доставит вам хлопот… А-Юй — прелестный мальчик, и, смотря на него, я вспоминаю вас. Недавно ему исполнилось пятнадцать… Если вы не откажете в моей просьбе, не давайте его в обиду… Мир очень жесток, особенно к омегам…». Письмо выпадает из ослабевших пальцев. В голове крутятся-вертятся строки. …Наш сыночек… …Прелестный мальчик… …Ему исполнилось пятнадцать… …Омега… Что все это значит? Гуанъяо судорожно вздыхает и хватается пальцами за горло, чувствуя комок внутри него. Глаза находят на столе еще одно письмо — сложенное, но не запечатанное. Гуанъяо раскрывает его без колебаний. На тонкой рисовой бумаге аккуратным подчерком выведено всего несколько слов. Цзинь Гуаншань согласился забрать в Ланьлин еще одного сына.