Оставить детство в прошлом

Поладить с Лань Сичэнем оказывается на удивление просто. Мягкий по натуре и внимательный к окружающим, он сразу предлагает Гуанъяо помочь освоиться в новом месте. От его участия веет искренним теплом, а не показной любезностью, к какой Гуанъяо привык в Башне Золотого Карпа, и это подкупает. В противовес ему ученики из других орденов держатся в стороне, перешептываясь за спиной Гуанъяо о его положении в клане Цзинь и о его прошлом, о котором им известно лишь в общих чертах. Слухи плодятся и множатся, подобно тараканам в кварталах бедняков, и Гуанъяо частенько подслушивает чужие разговоры, незаметно подкрадываясь к болтунам. В лицо его не называют «сыном шлюхи» или «бастардом главы ордена Цзинь», но и по имени к нему редко кто обращается, словно оно проклято и способно навлечь на головы говорящих страшные несчастья. Гуанъяо заметил, что когда он входит, беседы либо затихают, либо сворачивают на что-то безопасное, точно по негласному уговору. Он пытается убедить себя, что подслушивает из чистого любопытства. В конце концов, другие люди всяко знают о нем больше, чем он сам. И все же в глубине души он понимает, что им движет не любопытство, а глухая, незаживающая обида. Из общей гостиной Облачных Глубин доносятся приглушенные голоса и смешки. Гуанъяо не заходит внутрь: ему там не будут рады. К тому же с его появлением разговоры тотчас прекратятся. По счастью, кто-то оставил окно незакрытым, и Гуанъяо, прижавшийся к стене, прекрасно все слышит. Сердце его колотится часто-часто, но он старается дышать как можно тише, чтобы не выдать себя. — Цаоинь-сюн, ну давай, придумай что-нибудь! — дрожит от возбуждения чей-то голос. — У тебя настоящий талант к стихосложению — должно ладно выйти! Остальные выражают согласие, однако юный заклинатель по имени Цаоинь не спешит с ответом. Гуанъяо не ждет, что он возразит, и потому не удивляется, когда слышит задумчивое: — «Сын цветочной девы из Юньмэна и главы богатейшего ордена заклинателей прокладывает себе путь к солнцу и звездам». Заклинатели в знак одобрения тихо хлопают, а Гуанъяо, нахмурившись, стискивает зубы и сжимает кулаки. Не надоело им попусту чесать языками? И ведь даже нескладно вышло, чтобы нарекать наспех сочиненные строки талантом! — Надо называть вещи своими именами, — фыркает кто-то.— А это прозвучало чересчур возвышенно для того, кто вырос в жалком притоне. — Ошибаешься, Лин-сюн. То был не притон, а вполне пристойное заведение, — поправляют его. — Можно ли счесть это заблаговременной заботой о будущих отпрысках? — Тебя обманули, потому что я слыхал, что Цзинь Гуаншань ничем не брезгует и своим высочайшим посещением осчастливливает даже деревенских потаскушек. Кто знает, может, он и этого осчастливил? В противном случае я не вижу причин признавать бастарда от девицы, что отдавалась сотням альф. Гнев вспыхивает в сердце Гуанъяо мгновенно, словно в затухающий костер с щедрой руки плеснули масла, и пламя взметнулось до самых небес. Его мать не заслужила, чтобы ее имя смешивали с грязью. Гуанъяо не отрицает того, чем она промышляла, но разве она делала это по своей воле? В голодные годы родители частенько отдавали омег в услужение или в веселые дома, и Мэн Ши подобная горькая участь тоже не обошла стороной. Легко судить о падении ближнего, когда сам держишься на плаву благодаря стараниям других. — Это уже слишком, — вмешивается девичий голос. — Глава ордена Цзинь, как всем известно, довольно… — Распутный? — Развратный? — Сластолюбивый? — Это одно и то же! — Я хотела сказать иначе, но пусть будет по-вашему. Связи с омегами вне благословленного брачного союза возмутительны, но кровосмесительные отношения немыслимы для всякого уважаемого человека. Это лишь пустые домыслы. Я не стану больше разговаривать с вами, если вы продолжите отпускать непристойные намеки. Невзирая на то, что в словах девушки сквозила невольная защита, они наносят Гуанъяо последний, добивающий удар. Он прижимается затылком к стене и, стараясь дышать ровно и медленно, прикрывает глаза. Перед внутренним взором проносится всё пережитое в Благоуханном дворце. О нем многое болтали, но это уже за гранью. Хотя догадка и угодила прямиком в цель, она не должна была становиться предметом пересудов. Только бы она не просочилась дальше, иначе никто в целом свете не захочет иметь с Гуанъяо ничего общего. — Шицзе Сянь, прошу, постой, не уходи! — доносится до Гуанъяо. — Мы больше не станем о таком говорить! Вот, мы уже прекратили! «Спасибо, шицзе Сянь, за этот бессмысленный порыв, — сокрушенно думает он, и брови его болезненно надламываются. — Уже завтра мое и без того постыдное имя снова примутся поносить». С другой стороны, а чего он ждал? Что его примут как равного? Госпожа Цзинь и его братья сразу дали понять, что этого никогда не произойдет, что бы он ни делал. С этим просто надо смириться. Со временем он свыкся с тем, что его имеет родной отец, а это явно тяжелее, чем терпеть людские наветы. Пережил одно — переживёт и другое. Нежданное чужое присутствие ощущается безошибочно, и Гуанъяо встревоженно распахивает глаза. В вечерних сумерках, опустившихся на Облачные Глубины, на расстоянии вытянутой руки застыла белая фигура. Легкий ветерок, поднявшись, шевелит полы кланового одеяния, отчего голубая кайма на них изгибается, точно морские волны. Обыкновенно мягкие янтарные глаза, к изумлению Гуанъяо, сейчас непостижимы и темны. Они глядят куда-то сквозь него, и взгляд этот почти осязаемо давит на грудь. Вместе с этим странным, даже пугающим до мурашек чувством тяжко содрогается сердце. В висках, с каждым мгновением ускоряясь, пульсирует кровь. Слышал. Несомненно. «Вот и все. Он тоже отвернется от меня», — понимание этого режет по живому. Плечи Гуанъяо поникают, и он опускает взгляд, чтобы тотчас вскинуть его, краем глаза приметив, как белая тень решительно проскальзывает мимо него прямиком к дверям гостиной. Гуанъяо открывает рот, спеша остановить Лань Сичэня, но наружу не просачивается ни звука. «Что он собирается сделать?» — заполошно гадает Гуанъяо и бросает взгляд в направлении, куда ушел Лань Сичэнь. Еще несколько мгновений он топчется на месте, заламывая от волнения руки, а затем все же тихо возвращается к окну. — Цзэу-цзюнь, при всем моем почтении, я должен указать вам на то, что не мы одни нарушили правила ордена Гусу Лань, — слышится из комнаты голос, в котором так и сквозят самодовольные нотки. Гуанъяо пропустил начало разговора, но речь, судя по всему, шла о подслушивании. Заносчивому юноше отвечает спокойный голос: — Юный господин Лин, можете не тревожиться. За свой проступок я понесу заслуженное наказание, однако прежде позвольте мне сказать вам кое-что: злословие никому не делает чести. Стремясь унизить третьего юного господина Цзинь, вы в первую очередь унизили самих себя. Юношам и девушкам, вне зависимости от их происхождения, не стоит утверждать то, о чем им доподлинно неизвестно. Когда пристыженные заклинатели покидают гостиную, Гуанъяо несмело останавливается на ее пороге. — Цзэу-цзюнь… — зовет он, и Лань Сичэнь, стоящий посреди комнаты, удивленно оборачивается, явно не ожидав, что Гуанъяо последует за ним. — Спасибо… Губы Лань Сичэня складываются в ободряющую улыбку. — Тебе не за что меня благодарить. Узнай я прежде о том, что тебе приходилось сносить, сегодняшней сцены не случилось бы. Гуанъяо смущенно улыбается в ответ, а затем спохватывается. — Тебя правда накажут? — взволнованно спрашивает он, всматриваясь в безмятежные глаза. — Правила непреложны, — мягко произносит Лань Сичэнь. — Тот, кто их нарушает, должен осознать свою ошибку через наказание. Я нарушил… Он умолкает, а у Гуанъяо перед глазами встает ужасная картина, как Лань Сичэня при всем ордене секут по обнаженной спине, как лопается фарфоровая кожа и алые струйки крови бегут по ней вниз, пачкая белые форменные штаны. От этой мысли Гуанъяо содрогается. Все из-за него. Лань Сичэнь пострадает, оттого что хотел помочь. — Но я не жалею об этом, — качает головой Лань Сичэнь. — И ты не жалей. Он снова улыбается, и улыбка его подобна заживляющей мази, которую наносят на раны. Они открываются от очередного злого слова, но Лань Сичэнь улыбается так, как, верно, умеет лишь он, — с непритворной добротой и ненавязчивой участливостью, и раны, перестав кровоточить, затягиваются.

***

На уроках Лань Цижэня немного боязно. Он сразу дал понять, что нянчиться ни с кем не намерен. Желаешь учиться — будь прилежен, а если нет — то либо получай позорное наказание, либо собирай вещи и возвращайся домой. Строгий взгляд его не сулит поблажек никому. Гуанъяо с первого же дня решил, что приложит все усилия, чтобы не опозорить клан Цзинь и самого себя. Он ловит каждое слово Лань Цижэня и дотошно исполняет все задания, благо времени для этого довольно: у него нет товарищей, на которых можно было бы отвлечься, а Лань Сичэнь частенько занят собственными делами. Одиночество, всегда тяготившее его, здесь оборачивается нежданным подспорьем. Каждый день ученики и младшие адепты ордена Гусу Лань просыпаются на рассвете и отправляются медитировать на гору Юньсядебайфенг. Они противостоят леденящему холоду, прибегая к духовной силе, а вернувшись в Облачные Глубины, изучают с Лань Цижэнем виды чудовищ и способы их укрощения. Затем отводится несколько часов на боевое искусство, во время которого юноши и девушки сходятся в поединках друг с другом. Звон мечей разносится над площадкой, точно песнь стали. По чистой случайности Гуанъяо узнает об увлечении Лань Сичэня ботаникой. Того весьма занимало применение трав и растений в лекарственных целях, и он подходил к этому занятию с детской пытливостью, что отличало его от заклинателей, которые изучали врачевание, следуя традициям ордена. Само собой, до Лань Цижэня и прочих лекарей, посвятивших свою жизнь спасению людей, Лань Сичэню еще далеко, но его стремление освоить непростую науку движет его вперед с поразительной быстротой. Когда Гуанъяо просит взять его с собой в лес, Лань Сичэнь изумляется. Из всех приглашенных учеников никто не рвется узнать больше, чем им дают старейшины на уроках. Они и это-то делают через силу, потому что на обучении настояли их родители, а юные заклинатели жаждут свободы и веселья, а не заумных книг и долгих лекций. В отличие от них, Гуанъяо не собирался отмахиваться от подворачивающихся возможностей. Он всегда любил учиться, и теперь, когда ему дали все карты в руки, глупо было бы этим не воспользоваться. В компании нескольких адептов он спускается с гор, окутанных туманом. Листва зелеными мазками скрашивает серость камней, но вскоре ее сменяют длинные иглы хвойных деревьев. Среди прямых высоких стволов попадаются изогнутые и искривленные, словно калеки, которых сторонятся жители городов и мелких селений. Их вид вызывает у Гуанъяо жалость. Жизнь бывает жестока не только к людям, но и к прочим творениям природы. Он и сам чувствует себя таким вот кривым деревом среди стройных сосен. Миновав посёлок Цайи, раскинувшийся на озерной глади, заклинатели выходят к лесу. После режущей глаза пышности Ланьлина — несомненно красивого, но бездушного места — лесная чаща кажется истинным средоточием всего живого. Едва ступив под ее своды, Гуанъяо ощущает, как чужие злоба и презрение исчезают без следа, уступая место умиротворению. Адепты, не опасаясь заплутать, расходятся в разные стороны. Гуанъяо же держится остается с Лань Сичэнем: он не знает этой местности и не хочет заблудиться. И хотя белые одеяния ордена Гусу Лань легко приметить среди деревьев, ему спокойнее оттого, что рядом кто-то есть. Чужое присутствие не тяготит, а, напротив, дарит странное, позабытое чувство защищённости. Гуанъяо осознает, что помощи от него никакой, ведь он не знает назначения растений, попадающихся им на пути, однако Лань Сичэнь и сам превосходно управляется. Его внимательные глаза скоро подмечают маленькие песочные шляпки грибов у корней деревьев. Он опускается на одно колено и жестом подзывает Гуанъяо к себе. — Из их тканей можно изготовить порошок, — объясняет Лань Сичэнь и аккуратно поддевает маленьким ножичком первый гриб. — Он хорошо останавливает кровь, хотя сами шляпки на редкость ядовиты. Поразительно, не правда ли? Природа столь предусмотрительна, что сотворила и яды, и противоядия. Гуанъяо задумчиво кивает и дальше уже сам задает вопросы, убивая одним выстрелом двух зайцев сразу, — утоляет свое любопытство и располагает к себе Лань Сичэня. Однако ему неприятно оттого, что его искреннее желание сблизиться с Лань Сичэнем идет рука об руку с заветом Цзинь Гуаншаня. Всякий раз, когда он ловит на себе тёплый взгляд Лань Сичэня, внутри что-то болезненно сжимается: он не может до конца понять, где кончается его собственный интерес и начинается исполнение отцовской воли. И от этой неясности на душе делается неспокойно.

***

Один месяц сменяет другой, жизнь в Облачных Глубинах перестает казаться чем-то необычным. Пожалуй, Гуанъяо здесь скорее нравится, чем нет, однако его место в Ланьлине. По крайней мере, пока. Находясь вдали от Цзинь Гуаншаня, он порой размышляет о том, как стремительно изменилась его жизнь с появлением в ней этого человека, и в конце концов приходит к выводу, что в убедительных для окружающих играх в отца и сына со стороны Цзинь Гуаншаня не появилось ни капли искренности. Гуанъяо предпочел бы не задаваться вопросом, зачем ему иные отношения с Цзинь Гуаншанем. Несколько месяцев назад подобные мысли и не приходили ему в голову, но день ото дня весенние игры все теснее сплетались с родительскими ласками, отчего грань между ними истончилась до полного исчезновения. В каждом невинном жесте таилась двусмысленность, предназначенная лишь для них двоих. В первый для Гуанъяо урок верховой езды Цзинь Гуаншань помогал ему принять правильное положение в седле. Его руки, поправлявшие бедра Гуанъяо, задерживались на них дольше необходимого, а ловкие пальцы украдкой ощупывали. Цзинь Гуаншань знал, что Гуанъяо все чувствует и понимает, и, очевидно, получал от этого удовольствие. Обыкновенно осмотрительный и осторожный, он отчего-то не мог отказать себе в наслаждении поиграть с огнем, и если ему без труда удавалось сохранить лицо, то Гуанъяо в собственных навыках не был до конца уверен. Внезапные прикосновения вызывали у него предательский румянец, щеки неприятно пульсировали, и весь мир сосредотачивался в похотливых руках на его бедрах, отчего он на несколько мгновений забывал обо всем на свете. Хуже всего было то, что тело предавало его ю в самый неподходящий момент: член невольно набухал, и Гуанъяо до крови кусал губы, моля всех богов, чтобы никто не заметил его возбуждения. Совсем рядом находились Цзинь Цзысюань и Цзинь Цзысюнь: они могли что-то замечать, но вряд ли они понимали, в чем дело. Когда Цзинь Гуаншань попросил звать его отцом, Гуанъяо решил, что это лишь очередной способ поиздеваться над ним, но позднее в голову пришло иное объяснение. Оно показалось ему столь простым и складным, что он удивился, отчего сразу не додумался до него. Гуанъяо не был какой-нибудь прелестной красавицей, способной запасть в сердце, бросив один-единственный взгляд, и уж точно ему было не сравниться с искусными куртизанками, чьи ласки могли бы свести с ума, оттого и влечение Цзинь Гуаншаня начало угасать. Если бы близость между ними прекратилась, Цзинь Гуаншань исполнял бы свои обязательства безвозмездно, а это совсем не в его нраве. Будучи человеком цепким, он никогда ничего не делает без расчета на собственную выгоду. Необычный выход из положения, но теперь, когда Гуанъяо лучше узнал Цзинь Гуаншаня, он убежден, что это вполне в его духе. Развлекаться с собственным сыном, при этом называя вещи своими именами, — что может быть порочнее и заманчивее для пресытившегося распутника? Есть, конечно, еще кое-что, что он может стребовать с Гуанъяо. «Обрати внимание на старшего… Будет очень славно, если ты сумеешь ему понравиться». Истолковать это напутствие как-то иначе трудно: мотив прозаичнее некуда. Гуанъяо уже задумывался о том, что его выкупили с целью устроить в будущем выгодный союз. Это объясняло, почему Цзинь Гуаншань столь щепетилен в отношении его образования, воспитания и внешности: нужен омега, которого будет не стыдно предложить кому-нибудь, и, судя по всему, клан Лань для него — один из лакомых кусочков. В ночь перед отбытием в Гусу Цзинь Гуаншань ожидаемо позвал Гуанъяо к себе, и после бурного совокупления юноша решил воспользоваться его хорошим настроением и разузнать о планах на себя. — Отец… могу я спросить? Задавать в лоб волновавший его вопрос Гуанъяо не отважился: сперва следовало прощупать почву и убедиться, что Цзинь Гуаншань и впрямь пребывает в благодушном расположении духа. Очень не хотелось рассердиться его и потом прочувствовать на себе его гнев. Даже словесный. Услышав робкий голос Гуанъяо, Цзинь Гуаншань позабавленно хмыкнул, и уголок его губ растянулся в широкой усмешке. — Да, Яо. Ты можешь спросить. — Для чего вы выкупили меня? — Я ждал, что ты раньше задашь мне этот вопрос, — произнес он и приподнялся на локте, чтобы поглядеть Гуанъяо в глаза. — Думаю, ты понимаешь, что будь ты обыкновенным бордельным мальчишкой, у тебя не было бы ни единого шанса завоевать мое внимание. Тонкие пальцы подцепили подбородок лежавшего на животе Гуанъяо, золотые глаза принялись разглядывать юношу, словно Цзинь Гуаншань видел его впервые. — Личико у тебя миловидное, особенно в моменты смущения. На нем можно задержать взгляд, но не долее, чем на миг. Он промелькнет, и твои глаза, губы и услужливая улыбочка на них сотрутся новыми лицами и новыми улыбками. Твое предназначение в служении клану Цзинь, и говоря об этом, прежде я подразумеваю союз с подходящим кланом. — Меня выдадут замуж? — Гуанъяо подпустил в свой голос досады. Отчасти он и правда испытывал ее: с Цзинь Гуаншанем все было ясно и понятно, но будет ли так, когда он окажется в чужих руках? Что, если у Гуанъяо не выйдет подстроиться под привычки другого альфы? Что, если ему в мужья выберут жестокого человека? Что, если он будет бить или грубо обходиться с Гуанъяо в постели? Неизвестность страшила куда больше привычного зла. Цзинь Гуаншань кивнул. — Когда придет срок, а до того дня мы успеем насладиться обществом друг друга. Иди ко мне, — сказал он и потянул Гуанъяо к себе на бедра. Гуанъяо глубоко вздыхает и часто моргает, выныривая из воспоминаний. В ушах до сих пор стоит этот голос. Пожалуй, мысль выйти за Лань Сичэня ему очень даже по душе, вот только сам Лань Сичэнь, кажется, видит в нем больше друга, чем омегу. Лань Цижэнь, ставящий себя выше политиканства, не даст Цзинь Гуаншаню навязать этот брак. Получив от ворот поворот, Цзинь Гуаншань наверняка обратится к клану Вэнь или клану Не. Здесь сложно дать какой-то прогноз. Шансы равны, и Гуанъяо не знает, какой исход для него предпочтительнее, — ему не доводилось встречаться с членами этих семей. А впрочем, кто станет его спрашивать? С кем Цзинь Гуаншань договорится, за того Гуанъяо и пойдет. Гуанъяо уверен, что все разрешится в этом году. Ему бы радоваться тому, что он наконец выберется из постели Цзинь Гуаншаня, но вкус радости немного отравляет толика тоски, которую Гуанъяо впервые ощутил еще осенью, когда вассалы клана Цзинь прибыли в Ланьлин. В первый же день совета Гуанъяо застиг Цзинь Гуаншаня с женой одного из приглашенных заклинателей. Само собой, показываться на глаза он не рискнул, вместо этого спрятавшись в довольно укромном месте, откуда мог следить за происходящим в беседке, укрывшейся за стеной из ярко-желтой листвы. Когда Цзинь Гуаншань полез под подол своей любовницы, Гуанъяо до невозможности захотелось пойти прямиком к госпоже Цзинь или, на худой конец, разыскать того незадачливого мужа, которому наставляли рога, чтобы выдать обоих. Но он не смог заставить себя даже просто отвернуться. Он продолжил глядеть на то, как Цзинь Гуаншань упоенно ласкал женщину промеж ног, а та, вцепившись белыми пальцами в перила, изо всех сил пыталась сдерживать стоны. Смятение и злость попеременно охватывали его, а совсем невыносимо стало, когда в беседке разлился ласковый голос: — Моя камелия… нежная, хрупкая, само совершенство… созданная для заботы и пылкой, страстной любви… Эти слова острым кинжалом вонзились в самое сердце. Никогда. Никогда Цзинь Гуаншань не говорил ему ничего подобного, предпочитая любопытствовать о том, что с Гуанъяо вытворяли посетители в весеннем доме, как они касались его и где, какие гнусности шептали ему на ухо. Цзинь Гуаншань внимал этим рассказам, как ребенок сказке, наслаждаясь унижениями, которые Гуанъяо пережил в отрочестве. Зависть и обида обожгли не слабее пламени, соскочившего со свечи и метнувшегося к беззащитной коже. Чем Гуанъяо был хуже этой распутницы, что предала клятвы, данные своему мужу? Отчего он не слышал в свой адрес слов, полных нежности? Разве он не был достоин их? Разве он не заслужил хотя бы малой толики тепла? Гуанъяо с трудом сглотнул ком в горле, стиснул кулаки и, незаметно покинув свое укрытие, ушел к себе. Вечером за ним так никто и не прислал. С того дня минуло несколько месяцев, а Гуанъяо все еще не сумел разобрать, отчего тогда ему отчаянно захотелось, чтобы нечто подобное Цзинь Гуаншань сказал и ему. Разумом он понимал, что поступки Цзинь Гуаншаня по отношению к нему безнравственны, бесчеловечны, богопротивны. Однако что-то, вопреки здравому смыслу, все равно тянуло к нему, будто Цзинь Гуаншань натягивал цепь, обернутую вокруг его шеи, — приходится держаться рядом, чтобы не быть задушенным. «Нет. Так быть не должно, — говорит себе Гуанъяо. — От него надо бежать. Куда угодно, лишь бы подальше. Цзинь Гуаншань — демон в человеческом обличье, а демоны несут только зло и страдания. Цишань, Цинхэ или еще что-нибудь — неважно. Там его не будет, и я смогу жить дальше. Без этой грязи. Без него».

***

Гуанъяо уезжает из Гусу летом, и поводом служит празднование Дня драконьих лодок, на которое Верховный заклинатель пригласил представителей всех четырех великих родов. Когда Гуанъяо жил в Юньпине, хозяин их заведения дозволял своим омегам участвовать вместе с прочими горожанами в церемонии поиска тела Цюй Юаня, жившего в княжестве Чу тысячи лет назад. Матушка брала Гуанъяо с собой, и вместе они бросали в реку жертвенный рис, чтобы умилостивить душу усопшего. После этого они гуляли по городу, наблюдали за гонками на лодках, что формой своей напоминали драконов, и за выступлениями артистов, облаченных в пестрые наряды. Вокруг было полным полно лавок с соблазнительными лакомствами, и Мэн Ши покупала Гуанъяо все, чего бы он ни пожелал. Вечером на площади запускали огни, и Гуанъяо неизменно приходил в восторг от красочных брызг света, что распускались на темном небе самыми разными цветами. В прошлом году он впервые праздновал этот день без матушки, с людьми, которые не были рады его присутствию на великолепном торжестве. В Цишань нет реки, что подошла бы для жертвенных подношений. Подобное затруднение встречается почти повсеместно: провинция Шэньси из-за своего расположения на северо-западе Империи и сурового засушливого климата всегда знала нужду в реках и озерах. По этой причине День драконьих лодок здесь празднуется иначе, нежели в других землях. Вместо лодочных гонок устраиваются состязания на колясках, запряженных лошадьми. Зрелище это по-своему захватывающее. Гуанъяо стоит вместе с приглашенными гостями на площади перед главной дорогой и со своего места украдкой посматривает на Вэнь Жоханя. Несмотря на солидный возраст, верховный заклинатель выглядит как мужчина в самом расцвете сил, и лишь пресыщенность в алых рубинах глаз выдает прожитые годы. Скользя взглядом по высокой фигуре в красно-белых одеяниях, Гуанъяо думает, что Вэнь Жоханя несправедливо нарекли самой красивой омегой Империи. Скорее всего, люди льстят ему, чтобы снискать его расположения, ведь Вэнь Жохань с его ростом, широкими плечами и жестким лицом прошел мимо всех тех образцов красоты, что некогда утвердили альфы. Лишь диковинные глаза с длинными ресницами, черный шелк волос и раскованность движений смягчают образ почти что всевластного правителя. Странно осознавать, что его воспитывали в соответствии с устоями прошлого поколения. В те времена никто не заботился о том, чтобы омеги становились искусными заклинателями. Заклинательству обучали лишь затем, чтобы омеги могли сохранять свою привлекательность на протяжении всей жизни, да и этим вопросом не каждая семья была озабочена — предпочтение отдавалось правилам «Четырех добродетелей». Возможно, как раз они однажды встали Вэнь Жоханю поперек горла, и он решил пойти против укоренившегося порядка вещей. На сегодняшний день нет человека сильнее, чтобы занимать пост верховного заклинателя. Вэнь Жохань превзошел всех альф, однако, сколь бы выдающимися дарованиями он ни обладал, люди не забудут, что его предназначение изначально сводилось к деторождению. Несправедливый уклад, установленный альфами, отвел омегам роли, которые оставались незыблемыми на протяжении столетий, оттого отрадно видеть, что в летописях появился пример того, как закостенелые суждения опровергаются не только речами, но и делами. Старикам вряд ли по нраву столь ретивая борьба с обычаями, а вот молодые люди могут вдохновиться свершениями Вэнь Жоханя, который старается улучшить их жизнь. Правда, есть одна загвоздка: не все решаются воспользоваться новыми правами. Еще лет пять назад омеги не имели возможности обращаться в уездный суд или к сельскому старосте для расторжения брака. Закон дозволял подать соответствующее прошение исключительно альфам, и судьбы разведенных омег после этого складывались весьма печально. В лучшем случае они возвращались в дом родителей и то с позором, а в худшем их продавали свахам, которые затем перепродавали их управляющим борделей. Вэнь Жоханю не сразу удалось склонить членов всеобщего совета к пересмотру этого положения, но он все же добился своего. До того с его подачи подняли брачный возраст, и теперь юноши и девушки обоих вторичных полов могут вступать в брак лишь при достижении семнадцати лет. Это к лучшему, потому что у Гуанъяо еще есть время, чтобы принять свое будущее. Гости возвращаются в приемный зал продолжить празднество, а Гуанъяо, уже успевший словить на себе множество заинтересованных взглядов, хочет поскорее уйти в гостевые покои. В толпе он замечает Лань Сичэня, беседующего с поразительно высоким мужчиной в белых траурных одеждах. Его можно было бы назвать красивым, если бы не мрачное выражение его лица, от которого впору затрястись от ужаса. «Дождусь, когда он освободится, и тогда подойду», — решает Гуанъяо, не желая отрывать Лань Сичэня от беседы, но внезапно ловит на себе его взгляд и видит, как тот, приветливо улыбнувшись, жестом подзывает к себе. «Нет, нет, нет! Можно я не пойду? — хочется воскликнуть Гуанъяо. — Я и слова сказать не смогу, пока он так жутко смотрит!» Однако подойти ему все же приходится. Остановившись напротив незнакомого альфы, Гуанъяо цепенеет, и утаить свою оторопь за вежливой улыбкой не выходит. Его руки, вытянутые вперед в знак почтения, мелко подрагивают, и мужчина замечает это. — Не трясись, — строго говорит он, нахмурившись еще сильнее. — Не чудовище перед собой видишь. — Брат, не гневайся на А-Яо, — мягко просит Лань Сичэнь. — Он впервые оказался на таком приеме и совсем не знает тебя, — теперь он обращается к Гуанъяо.: — А-Яо, это глава ордена Не, Не Минцзюэ. Мой названный брат и самый близкий друг. Не Минцзюэ выразительно выгибает бровь. — А-Яо? — в его голосе Гуанъяо чудится то ли нотка брезгливости, то ли презрения, и его изумляет, что Лань Сичэнь не обращает на это никакого внимания. — Сичэнь, ты не упоминал, что завел дружбу с сыном Цзинь Гуаншаня. Лань Сичэнь смущенно улыбается и отводит взгляд. — Я хотел лично вас представить друг другу. Мои слова не сумели бы передать, насколько А-Яо замечательный человек. — Понятно, — коротко кивает Не Минцзюэ. — Но пока он выглядит так, будто по дороге сюда ему отрезали язык. «Скорее, я его проглотил, когда увидел тебя», — думает Гуанъяо, все еще не решаясь что-либо произнести. Он понимает, что это неучтиво с его стороны, но ни одно слово, которое он мог бы сказать этому человеку, не приходит в голову. Все мысли точно ветром сдуло. Лань Сичэнь замечает, что их разговор обрастает неловкостью, и, положив руку на плечо Гуанъяо, обращается к Не Минцзюэ: — Брат, прости, А-Яо еще не познакомился с прочими гостями… Не Минцзюэ кивает и, напоследок задержав взгляд на невысокой фигуре Гуанъяо, уходит куда-то в гущу толпы. «Вот так знакомство. Кому-то очень не повезет, если этот человек в один прекрасный день вознамерится жениться», — думает Гуанъяо, провожая Не Минцзюэ глазами. Будь его воля, он бы тоже затерялся где-нибудь среди незнакомых лиц, но Лань Сичэнь, полный решимости представить его отпрыскам великих кланов, решительно направляется к кучкующимся юнцам. Когда он приближается, те склоняются в приветственном поклоне, а затем три пары глаз с любопытством уставляются на Гуанъяо, точно он какая-нибудь невиданная диковинка. «Верно, так и есть, — понимает Гуанъяо. — Бастардов нечасто приглашают на подобные собрания». — Цзян Ваньинь. — Вэй Усянь. — Не Хуайсан. На последнем имени Гуанъяо безотчетно заостряет внимание. Очевидно, что мальчик, облаченный в белое ханьфу, — младший брат главы ордена Не, и этот совпадение заставляет посочувствовать ему. Как, должно быть, страшно жить с таким человеком под одной крышей. Гуанъяо, лишь увидев его, перепугался до полусмерти. Не желая вновь угодить в неловком положении, он пытается завязать разговор. — Вэй Усянь? Боюсь, ваша фамилия мне незнакома… Юноша, широко улыбнувшись, отвечает: — Я воспитанник главы ордена Цзян, — он запинается и после короткой заминки добавляет, — третий юный господин Цзинь. — С моим братом вы уже познакомились? — спрашивает Не Хуайсан, обмахиваясь веером. — Да, — кивает Гуанъяо. — Удивительный человек. Я слышал, он возглавил орден Цинхэ Не в этом году. Выражение лица Не Хуайсана делается кислым. — Да, и уже успел взять всех в оборот. Мой брат был рожден для этого. — В нем ощущается несгибаемая воля, — подхватывает Гуанъяо. — Полагаю, ваш орден в надежных руках. — Так и есть, — без особого воодушевления соглашается Не Хуайсан. Гуанъяо переводит взгляд на Цзян Ваньиня, который, кроме своего имени, больше ничего не произнес. Все это время он глядит куда-то вбок, и остальные, заметив это, поворачивают головы в ту же сторону. В нескольких чжанах от них стоит Цзинь Цзысюань, а рядом с ним — двое в красно-белых ханьфу. Наследники Вэнь Жоханя, догадывается Гуанъяо. — Цзян Чэн, этого не будет, — доносится напряженный голос Вэй Усяня. Цзян Ваньинь поджимает губы и нервно поводит плечами. — Ты так в этом уверен? — с недоверием спрашивает он. — Матушка слов на ветер не бросает. — Это лишь разговоры. — От разговоров легко перейти к делу. Гуанъяо понятия не имеет, о чем они толкуют. После этих фраз непринужденная беседа, которая завязалась довольно неудрно, сходит на нет. Нельзя сказать, что Гуанъяо в этом кругу было вольготно, но, по крайней мере, эти заклинатели не держались так, как Цзинь Цзысюань и Цзинь Цзысюнь или прочие юноши и девушки в Облачных Глубинах. Для Гуанъяо это бесспорно шаг вперед, ведь, кроме Лань Сичэня, он ни с кем толком не был знаком. Теперь остается уповать, что и дальше все пройдет гладко. Ночью Гуанъяо окончательно убеждается в мысли, что Безночный Город ему совсем не по сердцу. Он не может не отметить, что отведенные покои в гостевом павильоне обставлены богато, но удушающий зной, обычный для уезда Цишань, портит все впечатление. Изнуренный им Гуанъяо выбирается из постели и выходит наружу. Бесцельно блуждая по Безночному Городу, Гуанъяо с тоской вспоминает умеренное тепло Ланьлина и сносную прохладу Гусу. Здесь же воздух плавится от жары. Каменные дорожки, проложенные через сады, где растут персиковые деревья, ведут к беседке с изогнутой темной кровлей и двумя стенами, расположенными друг против друга. По высокой фигуре в белом и ниспадающим до колен волосам без труда опознается Вэнь Жохань. Гуанъяо, застыв на безопасном расстоянии, слышит тихие стоны и неровные от сбитого дыхания голоса. — Жохань, полегче. Ты меня сейчас со стеной сровняешь. Ну же, мне тяжело! Незнакомец, что скрывается за плечами Вэнь Жоханя, упирается ладонями ему в грудь, силясь хоть немного отстранить от себя. — Ты не столь хрупок, каким кажешься, Фэн-эр, — в голосе Вэнь Жоханя улавливается усмешка. — Ты, скорее, сам ее сломаешь. — Когда это я стены ломал? — Ладно, не ломал — сотрясал. И здесь тебе даже возразить нечего. Вэнь Жохань с силой привлекает заклинателя к себе и напористо целует, а тот изумленно выдыхает ему в губы и податливо обвивает руками его шею. В глаза бросаются фиолетовые наручи с вышитыми лепестками лотоса, и Гуанъяо теряет дар речи, который переходит к незнакомцу. — Не здесь, Жохань. Мы поступаем опрометчиво. Нас заметят, если ты меня не отпустишь. Гуанъяо, ошеломленный увиденным, приходит в себя и спешит убраться подальше, желая позабыть о том, что открылось ему, но такое позабыть не то что трудно, а вовсе невозможно! Быстро шагая по внутреннему дворику, он пытается осмыслить произошедшее. Некоторое время его мысли не могут сложиться во что-то более или менее связное. Перед глазами все еще стоят двое мужчин, нечаянно застигнутые вместе. Только вернувшись к себе, Гуанъяо обретает возможность спокойно все обдумать. Во-первых, Вэнь Жохань в месте, где любой человек, зашедший вглубь садов, мог его обнаружить, целовал мужчину из клана Цзян. Узор в виде девятилистного лотоса не оставляет никаких сомнений на этот счет. Во-вторых, Гуанъяо знает лишь одного приглашенного заклинателя, в чьем имени есть префикс «Фэн». Сложить одно с другим в этом случае нетрудно. Любовником главы ордена Вэнь был не кто иной, как Цзян Фэнмянь.