Оставить детство в прошлом

Его накрывает позже. Горькая желчь, смешанная со слюной, обжигает язык, когда Гуанъяо, согнувшись в три погибели, прочищает желудок. Один из адептов понимающе протягивает ему флягу с водой. Гуанъяо слабо улыбается в ответ, забирая сосуд дрожащими руками, и жадно к горлышку, но после первого же глотка снова склоняется над землей в новом позыве. Заклинатели, тактично отвернувшись, смотрят куда угодно, но только не на Гуанъяо, все еще пытающегося справиться с дурнотой. Когда приступ проходит, наступает тишина. Если вслушаться, можно различить шепот ветра, качающего верхушки елей. Его ледяное дыхание обдает спину Гуанъяо, шевелит пряди волос и выдыхает прямо на ухо: — У-б-и-й-ц-а. Гуанъяо вздрагивает и испуганно озирается по сторонам. Никого. Адепты стоят на почтительном расстоянии. Если бы это сказал кто-то из них, звук был бы дальше. «Может, это Владыка Юй-ди?» — с благоговейным страхом думает Гуанъяо, но, тотчас же осознав абсурдность предположения, отметает его. Небожители годами не удостаивали его и словечком, а сейчас вдруг снизошли? Им, живущим в золотом городе высоко над землей, трижды плевать, что творится в мире людей, а на смерть какого-то Мо Сюаньюя — и подавно. — Господин, — чья-то рука осторожно ложится на плечо. Гуанъяо шмыгает носом и делает глубокий вдох — сначала получается, а потом воздух вдруг застревает в горле. Сдавленный кашель, вырвавшийся наружу, перекручивается в короткий, тонкий смешок и, набирая обороты, перерастает в неконтролируемый хохот. Гуанъяо смеется прерывисто, будто кто-то душит его между вздохами. Плечи трясутся, а заклинатель, чьего лица Гуанъяо не видит, крепко держит его. Громкий лающий смех расходится над дорогой, заставляя адептов неуютно поежиться. — Постарайтесь дышать медленно и глубоко, — звучит над ухом размеренный, убаюкивающий голос. — Медленно и глубоко. Гуанъяо судорожно кивает, принимая его правоту, но последовать совету сразу не удается. Несколько попыток выровнять дыхание оказываются тщетными, однако Гуанъяо не сдаётся. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ему больше ничего не говорят — просто сидят рядом и терпеливо ждут. Это могло бы удивить Гуанъяо, редко встречавшего в ордене Ланьлин Цзинь сострадательных людей, но сейчас нет сил удивляться. Неизвестно, сколько проходит времени, прежде чем его поднимают на ноги. Взгляд сам собой скользит к телам разбойников — черные одежды, бурые пятна крови, зияющие раны. Гуанъяо видел смерть и раньше, но он никогда был тем, кто ее приносил. До сегодняшнего дня… И тут в сознании, словно молния в кромешной тьме, вспыхивает мысль: «Мо Сюаньюй погиб зря». Цзинь Гуаншань просто забавлялся, когда говорил Гуанъяо, что оставит его при себе вместо того, чтобы, как и намеревался изначально, удачно выдать замуж. Смеялся, глядя на то, как Гуанъяо поверил в эту ложь. И вот к чему это привело. Гуанъяо стал убийцей. Таким же, как Цзинь Гуаншань. Из-за него. Все из-за него. Гуанъяо никогда бы так не поступил, но Цзинь Гуаншань обманул его. Гуанъяо лишь защищался. И все. Он не хотел никого убивать. И не убил бы. Не убил. Гуанъяо продолжает убеждать себя в этом, пока адепты, решив сжечь разбойников, складывают их тела вплотную, точно охапку хвороста. Наблюдая за ними, Гуанъяо вдруг замирает. У главаря шайки на поясе висит кошель — тот самый, что он отдал в уплату за убийство. Простой, без клановых узоров, которые указали бы на него. Но стоит ли его оставлять? Он подходит к трупу и садится на корточки возле него, не сводя глаз с кошелька. Слегка дрожащая рука сама собой тянется к нему, но останавливается на полпути. Пристальные взгляды буравят спину, и Гуанъяо, сглотнув густую слюну, оборачивается. Заклинатели смотрят на него с недоумением. — Хотел посмотреть в лицо негодяю, посмевшему отнять жизнь невинного, — оправдывается Гуанъяо и сам удивляется, насколько легко дается ему эта ложь. Это даже приободряет его. Не все так плохо. Он ничем себя не выдал. Им неоткуда знать, что Гуанъяо был знаком с этими людьми. Вопросов не следует, и кошель незаметно исчезает под складками плаща. Одежда на разбойниках вспыхивает ярким пламенем. Огонь жадно лижет кожу, обнажая красное мясо, пляшет, освещая лица живых и обугливая лица мертвецов. Гуанъяо не может оторвать завороженный взгляд от этого зрелища. «Они заслужили это. Согласились убить за горсть серебра», — убеждает он себя и поверить в это тоже легко. Вернуть тело Мо Сюаньюя в деревню Мо вызывается Шэн Чуанли, второй по старшинству в отряде. — Вам и так досталось, третий молодой господин Цзинь. Не стоит вам видеть еще и материнские слезы. Поезжайте в Ланьлин и постарайтесь ни о чем не думать. Гуанъяо натянуто улыбается и протягивает ему подобранный кошель. — Передай лично второй госпоже Мо и проследи, чтобы ее сына похоронили достойно. Шэн Чуанли молча кивает и прячет мешочек за пазуху. Мо Сюаньюю бережно укладывают на пол повозки, и Шэн Чуанли, заняв место возничего, трогает лошадей. Гуанъяо какое-то время наблюдает за ними, а потом садится на коня позади начальника стражи и вцепляется в него немеющими пальцами. Без повозки их поредевшая компания должна быстро добраться до Ланьлина. И оставшееся время лучше потратить на придумывание убедительных оправданий для Цзинь Гуаншаня — человека, который, как показали эти годы, не очень-то склонен верить Гуанъяо.

***

Они прибывают в Башню Золотого Карпа в безмятежный, солнечный день. Небо окрасилось ярко-голубым, облака по нему плывут неспешно, изумрудная листва шелестит на ветру. Природа дышит покоем, которого нет в груди Гуанъяо. На вершине лестницы, как мраморное изваяние, стоит Цзинь Гуаншань. Веер в его руке размеренно покачивается, будто отсчитывая мгновения перед бурей. Даже на расстоянии Гуанъяо чувствует на себе тяжелый взгляд узких золотых глаз, и от волнения у него сводит живот. — Я ждал вас раньше, — с недовольством говорит Цзинь Гуаншань. Веер с резким щелчком захлопывается. — Что послужило причиной задержки? — Возникли трудности в пути, глава ордена, — отвечает начальник стражи. Цзинь Гуанъяо медленно обводит взглядом заклинателей, очевидно, выискивая Мо Сюаньюя, но, не найдя его среди присутствующих, мрачно хмурится. — Где Мо Сюаньюй? Гуанъяо с трудом сглатывает, и это предательское движение не ускользает от зорких глаз. Во взгляде Цзинь Гуаншаня вспыхивает подозрение, мгновенно превратившееся в холодную уверенность. — Гуанъяо, Хуа Линг, за мной, — бросает он, резко разворачиваясь и уходя с площади. Гуанъяо следует за Хуа Лингом, не решившись идти сразу за Цзинь Гуаншанем. Мысли мечутся, как вспугнутые птицы: «Сейчас все откроется. Что делать? Что же делать? Что бы я ни сказал — он не поверит». Благоуханный дворец кажется таким высоким и внушительным, что создаётся абсурдное впечатление, будто он вот-вот обрушится на Гуанъяо всей своей позолоченной тяжестью и похоронит его под собой. В этот миг он почти желает, чтобы так и случилось. Допрос Цзинь Гуаншань решает провести в своем кабинете. Он садится за стол, опирается локтями о полированную поверхность и, сцепив пальцы в замок, чуть наклоняется вперед. — Итак, — начинает он, обращаясь к обоим сразу, — кто из вас может мне объяснить: где Мо Сюаньюй? Где ребенок, за которым я вас послал? Гуанъяо приоткрывает рот, но язык будто прилип к небу. Прежде чем он успевает выдавить из себя хоть слово, в разговор решительно вступает Хуа Линг, и его рассказ режет тишину рубленными фразами, словно тесак мясника разрубает на куски чью-то тушу. Дорога близ Хуйайаня. Банда из восьми головорезов. Заклинатели. Вышли из леса. Непродолжительный бой. Девятого не углядели. Повозка. Горло. Кровь. Все налетчики мертвы. Как и первый юный господин Мо. Цзинь Гуаншань слушает, не перебивая. Его лицо непроницаемо, но переплетенные пальцы слегка сжимаются. Когда Хуа Линг заканчивает, он задает один-единственный вопрос: — А тело где? — Отправлено в деревню Мо. Цзинь Гуаншань рассеянно кивает, потирая верхнюю губу указательным пальцем. Его взгляд становится отрешенным. Гуанъяо украдкой наблюдает за Хуа Лингом, не понимая, как он может быть так спокоен, когда их жизни висят на волоске. Его собственные руки, спрятанные в широких рукавах, дрожат, как в лихорадке. — Хуа Линг, ты и твои люди будете наказаны за невыполнение приказа, — наконец выдает Цзинь Гуаншань, не выказывая при этом ни гнева, ни разочарования. — Да, глава ордена, — Хуа Линг склоняет голову и после небрежного жеста Цзинь Гуаншаня уходит, оставляя их с Гуанъяо наедине. Когда за ним закрываются двери, в кабинете воцаряется тишина, которая с каждым мгновением безмолвия становится все напряженнее. Цзинь Гуаншань откидывается на спинку дивана. — Теперь насчет тебя… — его голос тянется густой патокой, но тон не предвещает ничего хорошего. — Я принял решение найти тебе приемлемую партию. Тебе уже семнадцать — настало время исполнить свой долг передо мной и перед кланом. Его слова выбивают пол из-под ног Гуанъяо. «Замуж? Сейчас?» — теряется он. Новость настолько неожиданна, что принять ее сразу не представляется возможным. Да и что на это ответить? Что Гуанъяо рад? Или что он расстроен, что придётся расстаться с Цзинь Гуаншанем? Сейчас в нет нет ни того, ни другого. Молчание затягивается, становясь неловким. — Ничего не скажешь? Гуанъяо заставляет себя поднять глаза. — За кого… — голос предательски дрожит, выдавая смятение. Гуанъяо сглатывает, собирая волю в кулак, и продолжает уже тверже: — За кого вы меня отдадите? Цзинь Гуаншань небрежно пожимает плечами, словно речь идёт о чем-то незначительном. — Пока не знаю. Варианты есть, но сам понимаешь, не каждый согласится взять в мужья юношу с такой… родословной, — он говорит так, будто происхождение Гуанъяо — его собственный выбор, а не результат отцовских похождений. — Боюсь, даже мое имя может оказаться бессильным, но попытаться стоит. В начале лета я приглашу знатные семейства на празднование Середины Небес. Ты должен будешь показать себя гостям в самом выгодном свете. Может, кому и глянешься. Лицо Гуанъяо едва уловимо вытягивается. Может, кому и глянешься… «Приглянусь, как скотина на рынке?» — недоумевает он. Гуанъяо не был настолько наивен, чтобы не понимать, что в выборе жениха или невесты не будет иметь право голоса. «Если не Лань Сичэнь, то какая разница?» — говорил он себе. Но маска безразличия дала трещину. Молодой или старый, мужчина или женщина, глава клана или его наследник — неважно. Это будет не Лань Сичэнь. Гуанъяо продадут тому, кто предложит лучшую цену. — Снова не находишь слов? — губы Цзинь Гуаншаня искривляются в ядовитой усмешке. — Что, так не хочешь покидать мои покои? Эти слова, подобно ушату ледяной воды, приводят Гуанъяо в чувства. Глаза шире распахиваются. «Это шанс… — с предельной ясностью осознает он. — Шанс вырваться из Башни Золотого Карпа. Из его постели…». Гуанъяо поспешно опускает взгляд, пряча вспыхнувшее в глазах торжество за длинными ресницами, и склоняется в поклоне. Он безупречен — почтителен, исполнен смирением. И голос не подводит Гуанъяо, когда он говорит: — Этот сын был рад услужить отцу. Они оба прекрасно понимают истинный смысл сказанного. Речь не о предстоящем замужестве, а годах юности, проведенных в спальне Благоуханного дворца. Годах страха, боли и едва теплившейся надежды разорвать сковавшие его цепи. Дерзость на грани дозволенного, но Цзинь Гуаншань не одергивает Гуанъяо — лишь лицо его стремительно темнеет. — Иди. Гуанъяо кланяется еще раз. Низко, почти касаясь волосами пола. Облегчение смешивается с клокочущей в горле ненавистью, когда он направляется к выходу, оставляя Цзинь Гуаншаня и то, что их связывало позади. Шаг. Второй. Третий. Он уже почти у занавесей, как в спину прилетает нарочито небрежное: — Ах, да! Яо! Постой. Гуанъяо застывает на месте. Вдоль позвоночника пробегает ледяная дрожь. Медленно обернувшись, он видит, что Цзинь Гуаншань выходит из-за стола и идет к нему. Остановившись вплотную, тот наклоняется к Гуанъяо, и его шепот, горько-сладкий, точно отравленный мед, касается уха: — Легко было от него избавиться? Разум Гуанъяо, обычно острый и расчетливый, тотчас тонет в панике. «Он догадался!» — эта мысль молнией прошибает его, обращая в золу недавнее воодушевление. Гуанъяо научился прятаться за масками в самых различных ситуациях, однако в этот самый момент натянуть одну из них на потрясенное лицо не успевает. Внутри него — хаос. Гуанъяо лихорадочно перебирает в памяти каждое слово, каждый взгляд. Где он допустил ошибку? Что его выдало? Признаваться нельзя, но и молчать — тоже. Это только подтвердит его вину. Гуанъяо делает над собой усилие, чтобы нахмурить брови, изображая искреннее недоумение. Он молит всех богов, чтобы эта маска не дрогнула под пристальным взглядом Цзинь Гуаншаня, однако промедление уже выдало его. Он прекрасно понимает, что теперь любая реакция будет выглядеть неправдоподобно. — Избавиться? — голос звучит неестественно высоко. Гуанъяо быстро берет себя в руки, добавляя нотку растерянности: — Отец, что вы… Договорить ему не дают. Лицо Цзинь Гуаншаня некрасиво искажается яростью, и в следующий миг оглушительная пощёчина отправляет Гуанъяо на пол. Левая щека вспыхивает огнем, и он инстинктивно касается ее кончиками пальцев. «Чуть не убил…» — с ужасом осознает он. Примени Цзинь Гуаншань духовную энергию, этот удар свернул бы ему шею! — Щенок, — презрительно бросает Цзинь Гуаншань, ставя ногу на спину Гуаньяо и с силой вдавливая его в пол, — кем ты себя возомнил, чтобы решать, кому жить, а кому нет? С чего ты взял, что вправе распоряжаться тем, что принадлежит мне? Напомнить тебе, бастард, какое положение ты занимаешь в моем клане? — Господин! — скулит Гуанъяо, задыхаясь под тяжестью. — Я ваш слуга! Мое предназначение во служении клану Цзинь! Я выполнял ваш приказ! Я вез Мо Сюаньюя к вам, но разбойники… — Оставь эти жалкие попытки оправдаться, Яо, — холодно обрывает его Цзинь Гуаншань. — Я играю в эти игры куда дольше тебя. Гуанъяо стискивает зубы, сдерживая всхлип. Губы у него дрожат. — Как ты это сделал? — продолжает допрашивать Цзинь Гуаншань. — Сам зарезал или нанял кого? Сдается мне, ты выбрал второе. — Господин! — взмаливается Гуанъяо.— Я никогда бы не посмел пойти против вас! Накажите меня, если я провинился, но я не предавал клан Цзинь! — О нет, Яо, ты посмел. Ты поставил свои интересы выше моих. Ты увидел в Мо Сюаньюе угрозу и устранил его. Думаешь, я не заметил, как ты боялся потерять своё место? Как дрожал при мысли, что я заменю тебя им? И мне понятен твой страх: откуда тебе было знать, что Мо Сюаньюй — жалкий, слабоумный ребенок? — Отец, я защищал его! — голос Гуанъяо срывается на визгливую ноту. — Разве стал бы я рисковать своей жизнью в схватке с разбойниками, если бы хотел его смерти? Мой меч обагрен их кровью… — Обагрен кровью? — с притворной задумчивостью переспрашивает Цзинь Гуаншань. — Как удобно, что все свидетели мертвы. Гуанъяо прикусывает губу до крови, чувствуя, как от страха и отчаяния сводит горло. Каждое слово обращается против него, и, черт возьми, он совершенно не понимает, как выбраться из этой ловушки! Единственное, что он знает наверняка — отступать нельзя. — Отец, если бы я был виновен в… — Гуанъяо замолкает, делая вид, что даже говорить об этом мучительно. — Неужели я не сбежал бы при первой возможности? Цзинь Гуаншань издает короткий, лишенный всякой весёлости смешок. — Ты не дурак, Яо. Ты остался именно потому, что понимал: бежать все равно что признать вину. Если бы ты попытался скрыться… Я бы тебя из-под земли достал. Цзинь Гуаншань снимает ногу с его спины, но Гуанъяо продолжает лежать, не рискуя пошевелиться. — Встань. Только получив разрешение, Гуанъяо неуклюже поднимается и поворачивается к Цзинь Гуаншаню, не смея посмотреть ему в глаза. Цзинь Гуаншань впивается пальцами в его щеки, сжимая их с такой силой, что губы юноши непроизвольно складываются в жалкую гримасу. — Знаешь, что самое отвратительное в твоей выходке? Не убийство, и даже не предательство, — сердце Гуанъяо бешено колотится в груди. — Твоя недальновидность. Ты устранил конкурента, не удосужившись выяснить, что он… — на лице Цзинь Гуаншаня проступает брезгливость, — никогда не был мне нужен. Он отталкивает Гуанъяо так резко, что тот едва не валится обратно на пол. — Даю тебе последний шанс. Но запомни: если я узнаю, что ты снова проворачиваешь какие-то дела за моей спиной, я тебя уничтожу, и это будет куда страшнее перерезанного горла. Ты понял? Гуанъяо, потирая онемевшие щеки, торопливо кивает. Цзинь Гуаншань удовлетворенно улыбается. — Отлично. А теперь пошёл прочь. Он возвращается к своему столу, давая понять, что разговор окончен, а Гуанъяо на одеревенелых ногах делает шаг назад. Затем ещё один. И ещё. До тех пор, пока кабинет не скрывается за золотыми занавесями. Когда он выходит из Благоуханного дворца, на улице уже значительно потемнело. Солнце доползло до горизонта и наполовину скрылось за ним. Густые сине-розовые закатные облака тяжело нависли над павильоном. Ветер, свободно гуляя по резиденции, играючи колышет листья на деревьях. Гуанъяо медленно оглядывается по сторонам. Все стражники на месте — ни одного пустующего поста, что, на памяти Гуанъяо, явление редкое, и в этом он видит начало перемен. Как раньше уже не будет, понимает он и делает глубокий вдох, позволяя вечернему воздуху, в котором витает сладковатый аромат пионов, наполнить грудь, вытеснив из нее недавний ужас и панику. Внутри все стихло. Мысли смолкли. И вина за совершенное куда-то исчезла. В сердце нет никаких гнетущих чувств, как в абсолютно пустой комнате. Будто Гуанъяо вскрыли и вытащили наружу все, что в нем было, а потом зашили, так ничего и не вернув обратно. Ему спокойно. Настолько, насколько, пожалуй, не было никогда. И ему, к его собственному удивлению, это нравится. Гуанъяо зевает в ладонь. Только почему-то очень хочется спать.

***

Следующие несколько дней он не выходит из своей комнаты. Поначалу он только и делает, что спит, просыпаясь лишь за тем, чтобы справить нужду и утолить жажду. В покоях всегда царят тишина и полумрак — ставни наглухо закрыты, и невозможно сказать, за окном день или ночь. Но это и неважно. Главное, что Гуанъяо наконец-то оставили в покое. Если бы на столике исправно не появлялись завтрак, обед и ужин, он бы решил, что о нем забыли. Но нет — ему обеспечили самое необходимое и позволили дальше пребывать в одиночестве. Впрочем, к еде Гуанъяо так ни разу и не прикасается. К возвращению слуг тарелки остаются полными: ни рисинки, ни кусочка мяса, ни ложки бульона не исчезает. Лишь по опустевшему кувшину и отяжелевшему ночному горшку можно понять, что Гуанъяо все же иногда поднимается с постели. Если бы не позывы тела, он бы вовсе не вставал. Стоит ему закрыть глаза, и он проваливается в сон. Такой же пустой, как и он сам, без пугающих образов и болезненных воспоминаний. Есть только тьма, густая, бархатная, а посреди нее плавает одинокий островок кровати. За все дни добровольного затворничества Цзинь Гуаншань ни разу не пришел к нему. Осознание этого приходит не сразу — оно проступает постепенно, как восход солнца после долгой ночи. Сначала просто как данность. Потом — как странное облегчение. И, наконец, как абсолютная, почти восторженная радость. Отсутствие Цзинь Гуаншаня — лучшее, что случилось с Гуанъяо в последнее время. Он устал от этого человека. Устал пребывать в состоянии постоянной готовности. Устал от необходимости считывать каждую интонацию в голосе, каждый жест, каждый внезапный блеск в золотых глазах. Его разум превратился в инструмент для расшифровки чужих капризов, и эта работа истощала его сильнее, чем самая изматывающая тренировка. Само присутствие Цзинь Гуаншаня — даже в другом крыле резиденции — это неизменное напряжение в воздухе, невидимая струна, натянутая между ними и готовая в любой момент лопнуть. Гуанъяо выучился подобострастно подбираться и растягивать губы почтительной улыбке, расслабляя сведенное усилием лицо только наедине с собой. Но этих моментов никогда не было достаточно. И все они были лишь краткими перерывами в бесконечной пытке под названием «Цзинь Гуаншань». Однажды утром его будит знакомое, неприятное чувство пустоты в желудке. Гуанъяо открывает глаза и кладет ладонь на живот, который отзывается на прикосновение утробным урчанием. Надо поесть, но от мысли о еде слегка подташнивает. Гуанъяо медленно садится на кровати. Тело тяжелое, ночная рубашка прилипла к спине, в висках — навязчивая боль, будто кто-то понемногу загоняет гвозди глубже в череп. И только это тревожит голову. Ни паники, ни отчаяния. Все та же пустота, но теперь ее можно заполнить. И речь вовсе не о еде. Он зовет слугу. Голос поначалу звучит хрипло, и Гуанъяо прокашливается и произносит уже тверже: — Принеси таз для умывания. И… бульон. Только бульон. Когда слуга, стараясь скрыть удивление, исчезает за дверьми в купальню, Гуанъяо выскальзывает из-под одеяла. Он тянется всем телом до приятного хруста позвонков и подходит к окну, чтобы распахнуть ставни одним резким движением. Солнечный свет, ворвавшийся в комнату вместе с прохладным воздухом, заставляет зажмуриться. Когда Гуанъяо вновь открывает глаза, комната уже оказывается наполненной жизнью — с улицы доносится бодрое щебетание птиц, шумит ветер, отдаленно слышатся голоса стражников. Вокруг Гуанъяо танцуют в солнечных лучах золотые пылинки. Все даже лучше, чем он ожидал. На губы наползает облегченная улыбка. Затворничество закончилось.