Оставить детство в прошлом

Май вступил в свои права неторопливо, будто природа перевернула последнюю страницу долгой и мрачной главы. Он щедро дарил солнце, дышал теплом ветра и окрашивал все вокруг в сочную зелень. Во дворах Башни Золотого Карпа пионы цвели так пышно, что под их тяжелыми бутонами не было видно земли. В свете заката они походили на расстеленный на огромном ложе шелк. Оживление, начавшееся несколько недель назад, наконец, улеглось. До лета — рукой подать, а вместе с ним и до празднования Середины Небес. Гуанъяо стоит у распахнутого окна, вдыхая майский воздух, густой от цветочных запахов. Пальцы бесцельно скользят по шершавой древесине рамы. Внутри царит безупречный порядок: каждая мысль на своем месте. Гуанъяо перебирает их со всем вниманием, как в детстве украшения в материнской шкатулке. После того, что случилось в лесу, мир не потускнел — наоборот, он стал пугающе ярким. Солнечный свет резал глаза, запах влажной земли пьянил, а вкус самой простой еды раскрывался на языке десятками оттенков. Необычно остро он ощущал тяжесть одежды на плечах, вес собственных волос, биение сердца в груди. Никогда еще он не чувствовал себя настолько живым. Когда волна воодушевляющего подъема накрыла его с головой, первым порывом было схватиться за меч, направить кипевшую в жилах энергию в привычное русло: в тренировки. Но рука, потянувшаяся к Хэньшену, замерла в воздухе. Этим мечом он убил человека. Не зверя, не демона — человека. Пускай и плохого. Воспоминание нахлынуло с леденящей четкостью: вот лезвие вонзается в плоть, вот хребет раскалывается с отвратительным влажным хрустом, а вот по одежде растекается мокрое пятно. Это не было ночной фантазией, пришедшей в измученное постоянным напряжением сознание. Это была правда. Столь же неоспоримая, как и то, что в день, когда Цзинь Гуаншань решил дать Гуанъяо свое имя, он изнасиловал его. И все же меч и он были едины. Не смертоносное орудие и его владелец, а продолжение друг друга. Когда рукоять приятной тяжестью ложилась в ладонь, граница между кожей и холодным металлом стиралась. Раздвоенное лезвие Хэньшена было языком самого Гуанъяо. Сталь лгала вместе с ним обманными выпадами, притворными отступлениями, внезапными атаками. Никто не понял бы его так, как этот клинок. Даже мать, будь она жива. Хэньшен знал все: об издевательствах братьев, о сплетнях среди учеников в Облачных Глубинах, о развратных позах, которые Гуанъяо был вынужден принимать под чужой указке. И о чувствах, которые тот испытал, нанеся смертельный удар недрогнувшей рукой. Пальцы дрогнули, сжались в кулак. Затем разжались и уверенно обхватили ножны. Они оба изменились, но по-прежнему были частями одного целого. И Хэньшен изнывал без дела точно так же, как и Гуанъяо. Однако желание вернуться к тренировкам столкнулось с неприятным препятствием. Цзу Чжигана, чьи руки терпеливо поправляли его стойку и ободряюще похлопывали по плечу в моменты уныния, больше не было в Ланьлине, а господскими детьми, сменив надменного Чжи Юйлуна, теперь занимался строгий и, судя по разговорам, крайне требовательный наставник Шу. Что Гуанъяо знал наверняка, так это то, что он явно не окажется подобен Цзу Чжигану. Его беспокоило, что тот, по примеру Чжи Юйлуна, не только не остановит травлю со стороны Цзинь Цзысюня и других учеников, но и поддержит ее. Мысль о занятиях с братьями вызывала привычное напряжение, но теперь с примесью странной тревоги. С того дня, когда Гуанъяо вытолкнул Цзинь Цзысюаня из-под лошадиных копыт, хрупкое перемирие между ними претерпело изменения. Раньше все было ясно: Цзинь Цзысюань держался холодно и отстраненно, и в этой предсказуемости была своя горькая надежность, однако после спасения Гуанъяо стал ловить на себе его взгляды. Не презрительные, а скорее задумчивые, и это смущало сильнее самой жестокой насмешки. Первый день занятий все расставил по местам. Наставник Шу не терпел пустой болтовни. «Языком чесать будете за пределами этих стен!» — рявкнул он, и его голос прозвучал, как удар молота по стали. Когда Цзинь Цзысюнь попытался бросить язвительное замечание в сторону Гуанъяо, Шу Ин мгновенно осадил его: «Для острот найдешь себе другое место, Цзысюнь! А здесь твой рот должен молчать, а руки — работать! Живо встал в стойку!». Цзинь Цзысюнь покраснел от злости, но подчинился, а Гуанъяо впервые за все годы, проведенные в Башне Золотого Карпа, почувствовал под ногами твердую землю. В суровости Шу Ина не было личной неприязни к Цзинь Цзысюню — только требовательность учителя к тому, кто был вверен ему в руки. Еще не оправившись от неожиданной защиты, Гуанъяо заметил среди учеников Цзинь Цзысюаня. Он не улыбался, но в его глазах читалось тихое удовлетворение. Не злорадство — одобрение, что его кузена поставили на место, и это означало, что, взрослея, Цзинь Цзысюань оставлял Цзинь Цзысюня одного барахтаться в трясине обид и мелких интриг. Спустя несколько дней азарт от тренировок уступил место знакомой тоске, плотной, удушающей. Ощущению, будто часть его осталась где-то далеко, и он вдыхает чуждый ему воздух лишь одним легким. Гуанъяо клялся себе не вспоминать, не мечтать. Гнал мысли прочь, как назойливых мух, но память — коварная штука. Она возвращала не только к словам и событиям минувших дней, но и к несущественным для других мелочам: шелесту белых одежд при неторопливом шаге, дрожи ресниц, теплу случайного прикосновения. Лань Сичэнь не знал — и не мог знать, — что Гуанъяо перешел черту, за которой не было возврата. Тот юноша, что сидел с ним за одним столом, умер в лесу в тот миг, когда отнял чужую жизнь. А Лань Сичэнь… Лань Сичэнь остался прежним: чистым, непорочным. И ничто не могло запятнать его в глазах Гуанъяо. Кроме самого Гуанъяо. Он закрывал глаза, пытаясь представить, что все по-старому. Будто ему скоро вновь возвращаться в Облачные Глубины. Будто здесь, в Башне Золотого Карпа, он лишь временно. А потом пришло осознание: он здесь и правда ровно до тех пор, пока Цзинь Гуаншань не найдет кому его продать. И покупателем будет кто угодно, но не тот, к кому рвалась его душа. Тогда Гуанъяо осенило. Если он будет изучать то, что изучал Лань Сичэнь, если его пальцы будут касаться тех же трав, а глаза прочтут те же строки, может, пропасть между ними станет чуть меньше? Врачевание для Лань Сичэня было не просто ремеслом. Это было частью его сути: стремление облегчать страдания и спасать жизни. Для Гуанъяо же это могло стать последней нитью, связывавшей его с прошлым и тем, кто верил в его доброту и порядочность. И когда он пришел к Линь Вэньяну, старому лекарю клана, с просьбой обучить его лекарскому делу, в его глазах горела решительная жажда приступить как можно скорее. Линь Вэньян воспринял его желание с недоверием. Знатные юноши редко тратили свое время на изучение людских болезней — их влекла политика, боевые искусства, тонкие материи. Внезапный интерес Гуанъяо он посчитал капризом, который должен был скоро пройти, но тот бросился в эту науку с почти религиозным рвением. В полумраке кабинета, среди пучков трав и пухлых трактатов именитых ученых, он ловил отголоски другого мира, в котором Лань Сичэнь объяснял ему, почему лотосы надо собирать на рассвете. Каждое новое знание укрепляло их связь. Незримая, она тянулась через горы и реки, воссоединяя его с тем, кто был в сотнях ли от него. И в этом была его тайная услада — знать, что они пьют из одного источника мудрости, пускай и стоя на разных его берегах. Но даже эта мирная размеренность дней не могла полностью затмить подспудную тревогу. Цзинь Гуаншань больше не звал его. Ни разу. Сначала Гуанъяо испытал невероятное облегчение, как будто с его души сняли огромный камень. Он не мог поверить, что все кончено. Его время принадлежало ему, и теперь только он решал, на что его потратить. Своим телом, всегда бывшим предметом чужих желаний, он тоже распоряжался сам. Он учился строить планы без оглядки, что внезапно появится Пао Тай с приказом отвести его к Цзинь Гуаншаню, и не сразу, но это началось у него получаться. Тяжелые кандалы, сковавшие его по рукам и ногам, разломились на части, однако он не переставал время от времени прикасаться к своим запястьям, проверяя, свободны ли они от бремени. Он знал Цзинь Гуаншаня: тот не отказывался от того, что считал своим по праву. Его бездействие было неестественным, как затишье перед бурей, — в любой момент все могло вернуться, если он вдруг решил бы напомнить, что Гуанъяо все еще в его власти. В промежутках между размышлениями о том, что на уме у Цзинь Гуаншаня, так легко отпустившего его, Гуанъяо одолевало кое-что еще: древний, первобытный страх кары свыше. Первые дни после затворничества внутри него была лишь пустота. Он даже пытался убедить себя, что это к лучшему. Куда предпочтительнее самоуничижения и угрызений совести. Особенно когда исправить содеянное уже нельзя. Он отправил деньги на погребение второй госпоже Мо — это все, что он мог сделать для нее и ее покойного сына. А для успокоения той части своей души, что так и не смогла окончательно отринуть веру в высшие силы, он стал ходить в городской храм. Перед безмолвными ликами божеств он возлагал спелые фрукты и жег благовония, в глубине сердца понимая, что нельзя подкупить Небеса этими жалкими подачками. В памяти всплывали поучительные истории, как Небеса насылали засуху на целые провинции за грехи правителей и как обрушивались потолки храмов на молящихся, наказывая всех за вину одного. «Небеса все видят, А-Яо, — частенько говаривала матушка. — Они воздают за добродетель и карают за злодейства. В их воле ниспослать удачу и наслать беду. Надо жить так, чтобы им не за что было наказывать». Эти слова, казалось бы, навсегда потерявшие смысл из-за не прекращавшихся ударов судьбы, вернулись и стали жечь его изнутри раскаленным железом. Он совершил братоубийство. Он толком не знал Мо Сюаньюя, но в них текла одна кровь. Покой, что Гуанъяо обрел после его смерти, начал казаться обманом. Ему чудилось, Небеса ждали подходящего момента, чтобы воздать ему по заслугам. Он ощущал себя мишенью, на которую уже нацелили стрелу, но медлили отпустить тетиву. В самые горькие моменты он задумывался: испытывает ли тот же страх Цзинь Гуаншань, чьи руки были не просто запятнаны кровью, а погружены в нее по локоть. Этот человек предавал, убивал, использовал других, потому что это было ему удобно или приятно. Он осквернил саму суть отцовства, силой принудив родного сына разделить с ним постель. «Почему Небеса до сих пор не покарали его? — спрашивал самого себя Гуанъяо. — Почему он ходит по земле, вдыхает аромат цветов, пьет дорогие вина и спит спокойным сном? Где же справедливость? Где возмездие?» И тогда леденящий душу страх сменялся яростным, почти истерическим гневом. В горле клокотало желание запрокинуть голову к бездушной лазури и прокричать всевозможные проклятия. Его собственная жизнь превратилась в кошмар, и никто за это не ответил. Так почему именно он должен бояться? Вопросы висели в воздухе, оставаясь без ответа и потихоньку вытесняясь делами насущными. Гуанъяо смотрит на внутренний двор еще пару мгновений и отворачивается от окна, оставляя за спиной приевшуюся пышность мая. Это последние дни его старой жизни, которую грядущий праздник разделит на «до» и «после». Впрочем, Гуанъяо не привыкать. Его жизнь давно стала лоскутным полотном, и сейчас ей вновь предстояло быть перекроенной.

***

Празднование Середины Небес в Ланьлине проходит с грандиозным размахом, которым всегда славился клан Цзинь. Горожане снуют по улицам, обмениваясь с соседями целебным печеньем. На воротах домов покачиваются свежие хвойные ветви — защита от злобы, зависти и нечистой силы. В воздухе витает дымок от сжигаемой золотой фольги. Гуанъяо не верит, что духов бедняков, при жизни ненавидевших и презиравших богачей, можно умилостивить фальшивыми деньгами. Зал Несравненной Изящности в этот день особенно впечатляет. С резных балок ниспадают гроздья сиреневой глицинии, меж стен протянуты шелковые ленты, повсюду горят разноцветные фонари: желтые, багряные, изумрудные, пурпурные. За столами, ломящимися от яств, сидят, наслаждаясь вином, музыкой и обществом друг друга, знатные гости. Среди этого блеска Гуанъяо стоит, как актер, выступающий перед притязательной публикой. Он улыбается, кивает в ответ на чужие любезности и щедро раздает свои. Весь вечер он не отдыхает, а помогает выставлять себя напоказ. Цзинь Гуаншань подводит его то к одному гостю, то к другому, как торговец, предлагающий купить одну из своих безделушек. Умом Гуанъяо понимает: этот вечер — его шанс. Любой здесь может стать его мужем. Или женой, что было бы предпочтительнее. Нужно лишь улыбаться, держать осанку, ловить взгляды и своим поведением заставлять забывать всем известную тайну его происхождения. Это правильно. Необходимо для его будущего. Но сердце, глупое и упрямое, не внимает доводам разума, стремясь только к одному человеку, и глаза сами ищут в толпе белые одежды. И находят: Лань Сичэнь сидит рядом с Не Минцзюэ. Тот тоже в белом — все еще в трауре по отцу. Гуанъяо помнит, как год назад Не Минцзюэ заставил его онеметь от страха, не дав и двух слов связать. И сейчас среди десятков взглядов — любопытных, похотливых, рассеянных — его внимание все так же режет. Не Минцзюэ смотрит на него так, будто видит не миловидную внешность и изящные манеры, а саму его суть, и от этого по-настоящему страшно. Даже рука Цзинь Гуаншаня на плече перестает ощущаться. Гуанъяо переводит взгляд с внушительной фигуры на ухоженные пальцы, походящие на когти птицы, вцепившейся в свою добычу. Со стороны их можно принять за могущественного отца, помогающего встать на ноги и найти свое место в мире, и почтительного, безмерно благодарного отпрыска. Но правда иная. Они стоят бок о бок не как родственники, а как любовники. Нет, даже не так. Скорее как хозяин и вещь, которая ему надоела. Несмотря на это, он улыбается. Улыбается гостям. Улыбается Цзинь Гуаншаню. Смотрит на этих изнеженных людей и не видит в них ни союзников, ни врагов — лишь потенциальные клетки. А единственный, кто мог бы вызволить его, сидит в противоположной стороне зала и глядит на него с привычной теплотой, вряд ли осознавая, что перед ним разыгрывается самый настоящий торг. Внезапно рука с его плеча исчезает. Цзинь Гуаншань отстраняется и направляется к почетному месту, оставляя Гуанъяо одного, и в тот же миг перед ним, как из-под земли, возникает плотный мужчина в ханьфу цвета нефрита. Глава клана Бао, тут же узнает Гуанъяо. На прошлом празднике они едва обменялись парой слов. Мужчина склоняет голову в неглубоком поклоне, вытянув вперед руки и накрыв правой ладонью левую. Гуанъяо отвечает тем же, лишь чуть глубже согнув поясницу. — Третий молодой господин Цзинь, — произносит глава клана Бао, медленно оглядывая его сверху вниз и обратно, — позвольте восхититься великолепием этого вечера. Он достоин вашего клана. Гуанъяо выпрямляется и, вновь встретившись с ним глазами, приподнимает уголки губ, обозначая вежливую улыбку. — Благодарю вас, глава клана Бао. Клан Цзинь не мог не озаботиться удобством уважаемых гостей Башни Золотого Карпа. Мы рады принимать вас здесь. — Польщен, — кивает тот. — Однако в зале становится несколько душно. Не составите ли вы мне компанию в небольшой прогулке по саду? Визиты к вашему отцу редко оставляют время полюбоваться окрестностями. Понятно. Губы Гуанъяо норовят удрученно скривиться, но он сдерживается. Отказ без причины — грубость. Но что ему сказать? Какой повод будет убедительным и не обидным? Он не хочет никуда идти. Ни с главой клана Бао, ни с одним из тех альф, к которым Цзинь Гуаншань весь вечер подталкивал его. Гуанъяо чувствует, как сводит щеки от постоянной улыбки, а ведь при личном разговоре с главой клана Бао держать улыбку придется постоянно… Он лихорадочно ищет предлог избежать этого общества, но прежде чем находятся нужные слова, его взгляд сам собой устремляется к почетному возвышению. Цзинь Гуаншань сидит на своем месте, но не пьет вина и не притрагивается к поданным блюдам. Он смотрит прямо на Гуанъяо. Его лицо — маска невозмутимости. Оно не выражает ни одобрения, ни порицания — просто внимание. Цзинь Гуаншань ждет, что Гуанъяо сделает дальше. Взгляд его пригвождает к полу. И под его давлением Гуанъяо понимает: отказ будет не просто невежлив. Он будет проявлением неповиновения. При всех. В день, когда не только орден Ланьлин Цзинь собрался, чтобы засвидетельствовать силу и щедрость клана Цзинь. Напряжение в челюстях спадает. Мышцы лица, готовые сложиться в извиняющуюся в улыбку, расслабляются и принимают выражение готовности. — Почту за честь, господин Бао, — говорит он вежливо, но без раболепной покорности. Он позволяет увести себя прочь. И пока они идут мимо столов, где гости лакомятся жареными перепелами с имбирем, Гуанъяо не перестает ощущать на себе пристальный взгляд Цзинь Гуаншаня. Они оказываются не единственными, кто ищет уединения за пределами праздничного зала. По дорожкам, озаряемым мягким светом бумажных фонарей, движутся силуэты. Слышен смех, приглушенный шелестом шелка и листвы. Глава клана Бао болтает о том, что глава клана Ниэ выдворил из своего поместья последнюю наложницу, с которой не сумел зачать, вспоминает, как недавно принимал у себя странствующих заклинателей, и с особым воодушевлением рассказывает о сборниках поэзии, привезенных ему из южных земель. Его голос бархатист и учтив, но с каждым шагом в нем все отчетливее улавливается навязчивая фамильярность, со временем переходящая от слов к делу. Рука мужчины ложится на поясницу Гуанъяо. Мягко, будто бы случайно, но с уверенностью, что возражений не последует. Внутри у Гуанъяо все сжимается. Он делает едва уловимый шаг в сторону, намереваясь увеличить дистанцию, но рука не только не убирается — она следует за ним, не давая отстраниться. По коже пробегает холодок. Тревога начинает подбираться к горлу. На боку, в ножнах, Хэньшен откликается легкой дрожью и тихим, предостерегающим гулом. Что-то не так. Праздничный шум превращается в далекое жужжание, доносящееся словно из другого мира. Воздух пахнет не едой и благовониями, а вечерней свежестью, пионами и… опасностью. Гуанъяо оглядывается: вокруг — ни души. Лишь ветер колышет листву на деревьях. Редкие фонари одинокими островками плавают в море темноты. «Надо возвращаться. Сейчас же». Гуанъяо открывает рот, чтобы вежливо намекнуть, что им следует вернуться обратно, но в тот же миг его резко толкают к ближайшему дереву. Удар выбивает из легких воздух. Прежде чем он успевает осознать, что происходит, на него наваливается тяжелое тело, вдавливая спиной в шершавую кору. Руки смыкаются на боках крепко, без колебаний. — Глава клана Бао… что вы… — выдыхает Гуанъяо. Голос его дрожит, срываясь на шепот, полный детской беспомощности. Он пытается оттолкнуть мужчину, но запястье перехватывают легко, почти игриво. Паника сжимает горло невидимой рукой. По бедру стучат ножны: Хэньшен бьется, как птица в клетке. Он рвется наружу, чувствуя ужас хозяина. Гуанъяо инстинктивно тянется к нему. Кончики пальцев касаются древесины ножен не чтобы убить, а чтобы остановить. Тогда же до него доходит: обнажить клинок — значит устроить скандал, а скандал — позор для клана. Цзинь Гуаншань не простит ему этого. Он не казнит, но может сделать что похуже: отдать его кому-то, кто не станет церемониться даже с тем, кто носит фамилию Цзинь. Тогда ци! Всего один толчок в солнечное сплетение, и он свободен! Нет, это тоже опасно! Глава клана Бао скажет, что это Гуанъяо заманил его в сад, просил внимания, а когда тот отказал, в ярости напал, чтобы скомпрометировать и выудить предложение. И тогда никто — никто! — не возьмет Гуанъяо замуж и не выдаст за него свою дочь. «Без толку. Неужели все, что мне остается, это отдаться?!» — едва не взывает он. В скупом свете лицо главы клана Бао кажется чужим. Маска светского человека слетела, обнажив похотливый блеск в глазах. Он смотрит на Гуанъяо не как на юношу, чье сердце бешено колотится в груди, а как на вещь, которой собирается воспользоваться. — Ты же не думал, что мы просто беседуем? — усмехается он, не скрывая циничного торжества. Его ладонь грубо сжимает ягодицу Гунаъяо через ткань ханьфу. Дыхание, сдобренное запахом вина и жирной пищи, обжигает ему щеку. — Не-не надо, пожалуйста… — Гуанъяо делает новый отчаянный рывок, но тело, с малых лет приученное подчиняться, предает его. Оно не слушается, будто помнит, что сопротивление бесполезно. — Полно-полно, — бормочет глава клана Бао ему в ухо, одной рукой удерживая его, а другой распуская пояс. Пальцы ловко развязывают узел, задевая ножны, в которых не перестает биться Хэньшен. — Мы оба взрослые люди, и понимаем, как устроен этот мир. А твой отец — мудрейший из мужей — понимает это лучше всех. Он не стал бы мешать выгодному сближению наших семей. Гуанъяо словно окатывают ледяной водой. «Твой отец не стал бы мешать…». Нет. Неправда. Это бессмысленно. Неразумно. Цзинь Гуаншань не стал бы так рисковать репутацией клана… не стал бы… Мысль обрывается, и Гуанъяо не успевает ее додумать, потому что развязанный пояс падает на землю вместе с мечом. Ханьфу без него свободно повисает вдоль тела. Глава клана Бао не трогает его — его рука сразу лезет под ткань, на бедра, и резко спускает штаны вниз, частично обнажая ягодицы. Гуанъяо не двигается. Не пытается помешать. В голове — пустота. Он стоит, прижатый к дереву, и смотрит куда-то в темноту, поверх плеча главы клана Бао. На глаза наворачиваются слезы, и глава клана Бао замечает их. Он приподнимает подбородок Гуанъяо, заставляя того встретиться с ним взглядом, и тихо, почти с одобрением, произносит: — Ты отлично играешь невинную омегу, третий господин. Но все ведь знают, где ты рос. А в тех местах, как я слышал, мальчики расстаются с добродетелью уже в двенадцать. Так что не утруждай себя слезами — я не обижусь. Гуанъяо зажмуривается крепко, до белых пятен под веками. Он не хочет этого видеть. Не хочет участвовать. Только бы уйти внутрь себя. Раньше ему порой это удавалось. Может, и сейчас удастся? Но давление вдруг пропадает. Гуанъяо, резко потеряв опору, падает на колени. Перед глазами мелькает золотая ткань чьего-то халата и сапоги с вышитыми пионами. — Как вы посмели прикоснуться к нему? — раздается сверху гневный голос. Гуанъяо не сразу узнает его. В ушах гудит, голова еще не соображает, но одно ясно точно: это не Цзинь Гуаншань. — Кто дал вам право распускать руки? Он — господин из благородного рода, а не продажная омега! Цзысюань? Не веря своей догадке, Гуанъяо вскидывает голову. Да, это он. Стоит спиной к нему, держа главу клана Бао за грудки. Короткие волосы, собранные в хвост, слегка покачиваются из стороны в сторону при резких движениях. На поясе, холодно поблескивая рукоятью, висит Суйхуа. — Мне сказали, что он не будет против! — испуганно вскрикивает глава клана Бао. — Второй юный господин Цзинь, помилуйте! Клянусь жизнью своих детей, я бы ни за что не посмел, если бы не был уверен! — Кто сказал? — требует ответа Цзинь Цзысюань. — Ва-ваш кузен! Цзинь Цзысюнь! — глава клана Бао запинается, словно пытаясь вспомнить точные слова. — Да-да! Так и есть! Он заверил меня, что третий молодой господин Цзинь сам стремится к покровительству. Что глава ордена одобряет это. Мол, пора пристроить его, пока есть достойные женихи. И что если… — он судорожно сглатывает, — я проявлю внимание, он не откажет, потому что понимает, что без сильного имени он — никто. Гуанъяо замирает. То, о чем он сам думал, но никогда никому не говорил. В устах Цзинь Цзысюня это наверняка звучало как: «Он не прочь залезть в постель к влиятельному мужчине». Гуанъяо был уверен, что Цзинь Цзысюню более нечем удивить его, но он ошибся. Цзинь Цзысюнь хотел не просто унизить. Он хотел окончательно разрушить его репутацию и сделать это на глазах у десятков свидетелей. Цзинь Цзысюань застывает. Даже со спины видно, как напрягаются его плечи. — Что? — выдыхает он. — Цзысюнь сказал? — Да, господин! — рьяно кивает глава клана Бао. — Кто я такой, чтобы не верить племяннику главы ордена? Гуанъяо беззвучно хмыкает и поджимает губы. Его слезы, попытки сопротивления против слов Цзинь Цзысюня оказались ничем, пустым звуком. Глава клана Бао поверил титулу, а не тому, что видел своими глазами. Цзинь Цзысюань молчит долго. Так долго, что в воцарившейся тишине Гуанъяо начинает слышать биение своего сердца. Он не знает, о чем Цзинь Цзысюань думает. Верит ли он главе клана Бао, сомневается или пытается придумать, как лучше поступить. Но когда он медленно разжимает пальцы и отпускает ворот халата, у Гуанъяо сводит внутренности. Он немного пригибается к земле, пытаясь сделаться меньше. Глава клана Бао, почувствовав, что хватка ослабла, отступает на шаг и спешно кланяется сначала Цзинь Цзысюаню, затем мимоходом — Гуанъяо, после чего пускается наутек. Гуанъяо же так и не решается подняться на ноги. Он опускает взгляд на землю, где валяется его пояс вместе с ножнами. Прохладный вечерний ветер касается обнаженной кожи ягодиц, прикрытых лишь распахнутым ханьфу. Рядом слышатся осторожные шаги. Краем глаза Гуанъяо видит, как Цзинь Цзысюань, приблизившись, приседает на корточки и тянет руку, но не к нему, а к упавшему поясу. Гуанъяо поднимает голову. Их взгляды встречаются, и Цзинь Цзысюань, смутившись, первый отводит глаза. — Тебе нельзя в таком виде идти, — неловко говорит он. Гуанъяо понятливо кивает, принимая пояс. — Спасибо. Цзинь Цзысюань вздрагивает. Его щеки густо краснеют. Он одним резким движением встает на ноги и отворачивается, давая Гуанъяо время привести себя в порядок. Гуанъяо медленно поднимается, дрожащими пальцами натягивает штаны, запахивает ханьфу, стараясь расправить ткань так, чтобы ничто в его виде не намекало на произошедшее. Хэньшен, вновь оказавшись у его бедра, перестает дрожать. — Готов, — тихо произносит Гуанъяо. Цзинь Цзысюань поворачивается. Он не смотрит на Гуанъяо. Взгляд его блуждает по деревьям, земле, собственным рукам, и этого оказывается достаточно, чтобы Гуанъяо понял: ему стыдно. Не за главу клана Бао. Не за Цзинь Цзысюня. За него. Как будто он и правда… Гуанъяо в бессилии вздыхает. Нет смысла объяснять, что он не хотел всего этого. Цзинь Цзысюань не поймет. По крайней мере, сейчас. — Пойдем, — Цзинь Цзысюань кивает в направлении, в котором скрылся глава клана Бао. — Я провожу тебя в твои покои. Отцу скажу, что тебе сделалось дурно. Они идут в обход, старательно избегая приближаться к праздничному павильону. Цзинь Цзысюань задает темп, не оборачиваясь и не говоря ни слова. Он держится рядом, настолько близко, чтобы в случае чего заслонить Гуанъяо от посторонних глаз, но настолько далеко, чтобы не касаться его. Гуанъяо почти убеждает себя в том, что его это не задевает. Для этой семьи он всегда был и всегда будет тем, кого выкупили из борделя, а в борделе, как сказал однажды Цзинь Гуаншань и сегодня повторил глава клана Бао, остаться нетронутым невозможно. Проще поверить, что Цзинь Цзысюнь и Цзинь Гуаншань просто хотели сосватать его богатому вассалу, а их бессовестно оболгали, чем в то, что эти двое нарочно все подстроили. Однако и в той, и в другой версии Гуанъяо вынужденно предстает в роли честолюбца, пытающегося любыми средствами пробить себе дорогу. Даже то, что он спас Цзинь Цзысюаня, не в силах полностью изменить мнение о нем. Когда они подходят к дверям покоев Гуанъяо, Цзинь Цзысюань останавливается. Он ничего не говорит — просто ждет, что Гуанъяо переступит порог и этот вечер наконец-то закончится. Гуанъяо проходит мимо него, приоткрывает дверь, но вместо того, чтобы войти внутрь, оборачивается. Только это заставляет Цзинь Цзысюаня посмотреть на него. — Глава клана Бао сказал, что отец одобрил бы это. Что не стал бы препятствовать такому… сближению. Глаза Цзинь Цзысюаня ошеломленно распахиваются. — Нет, — мотает он головой. — Нет. Отец бы никогда… Он не мог такое одобрить. Ты же знаешь, как он к тебе расположен. Он бы не позволил так поступить с тобой. Цзысюнь использовал имя нашего отца, чтобы досадить тебе. Гуанъяо слегка отворачивает голову, и тень скрывает его лицо. Да, он знает. Знает, как никто другой. — Да, — отзывается он. — Пожалуй, ты прав. Его согласие вызывает у Цзинь Цзысюаня заметное облегчение. Что ж, пускай продолжает верить в благородство Цзинь Гуаншаня. Заведя этот разговор, Гуанъяо и не надеялся настроить Цзинь Цзысюаня против его отца, но он не отказался бы посеять в нем маленькое семя сомнения. В отместку за прошлое отношение. Больше ничего не сказав, он бесшумно скрывается в темноте дома, оставляя Цзинь Цзысюаня обдумать его слова.