Оставить детство в прошлом

Тишина повисает в зале, едва за Цзинь Гуаншанем и Тан Лимэй закрываются двери. Мгновение назад здесь звучали голоса, а теперь воцарилось безмолвие, почти оглушительное в своей неестественности. «Она знает», — эта мысль бьётся в голове, не давая ухватиться ни за что другое. Знает. Откуда? Кто мог ей рассказать? Пао Тай? Кто-то из слуг? Цзинь Гуаншань доверял своей прислуге едва ли не больше, чем следовало, позволял им видеть то, что никому постороннему видеть было нельзя. Гуанъяо ещё тогда подумал, что такая беспечность до добра не доведёт. Вот оно и аукнулось. Впрочем, сейчас это не столь важно. Важно другое: что Тан Лимэй станет делать с этим знанием. Такие тайны не раскрывают первым встречным. И дело не в том, что не поверят, — зевакам только дай пищу для сплетен и они разнесут слух по всему свету, а в том, что нет смысла это делать просто так. Тан Лимэй не дура — она прибережет этот секрет до нужного часа, чтобы припереть Цзинь Гуаншаня к стене и стребовать с него все, что душе будет угодно. Значит, время еще есть. Но что от него толку, если все, что Гуанъяо может, — это сидеть и ждать? У него нет ничего. Ни собственных денег, ни связей, ни людей, на которых можно положиться. Если Цзинь Гуаншань не сумеет замять дело, все пойдет прахом — можно будет сразу ложиться и помирать. «Глупец… — с горечью думает Гуанъяо. По лицу проходит дрожь. — Проклятый глупец! Все из-за тебя! Из-за твоей неуемной похоти! Ты нас живьем похоронишь!» — Господин… Гуанъяо вздрагивает. Он совсем забыл, что Сяо Лань все это время был в нескольких шагах от него. Тот глядит с участием, слишком откровенным для слуги. Если бы это Сяо Лань выдал их, то ирония вышла бы поистине злой. — Вы бледны, — говорит тот негромко. — Это пудра, — отвечает Гуанъяо ровно. — Со мной все в порядке. Сяо Лань поджимает губы. Он обучен не задавать лишних вопросов, но сейчас это молчание отчего-то настораживает. Гуанъяо хочется вглядеться в его лицо пристальнее, выискать в нём что-то — намек на вину или, наоборот, подтверждение невиновности, — но он сдерживает себя. Нельзя показывать, что он что-то подозревает. Если Сяо Лань ни при чём, подозрение незаслуженно его оскорбит. А если при чём, Гуанъяо лишь спугнёт его. — Позвольте проводить вас в покои, — предлагает Сяо Лань. Гуанъяо медлит, но в конце концов кивает и поднимается с циновки. Опираться на руку слуги он не спешит. Поднимается сам, расправляет складки на одежде и первым направляется к лестнице. Сяо Лань следует за ним. У самых дверей Гуанъяо замедляет шаг и оборачивается. Взгляд падает на осколки глиняной чаши, что Не Минцзюэ раздавил в ладони. Покрытые лаком коричневые черепки лежат на столе, отражая голубое небо за распахнутым окном, и Гуанъяо отчего-то думает, что не ему одному эти смотрины дорого обошлись. Но всё уже кончено. Гуанъяо может не нравиться итог — и он ему в самом деле не нравится, — но, по крайней мере, часть неопределённости позади. Неизвестность хуже любого, даже самого дурного известия. Добравшись до своих комнат, он отпускает Сяо Ланя. Хочется остаться одному, без чужих глаз и необходимости держать лицо. Он не был сегодня навиду, а по ощущениям будто все только на него и смотрели. Гуанъяо ложится на постель, не раздеваясь. Заколка впивается ему в затылок, и он поворачивает голову на бок, касаясь щекой прохладной ткани покрывала. В комнате полумрак оттого, что окна выходят на теневую сторону. За приоткрытыми ставнями виднеется край неба и темно-зелёная крона дерева, чью листву лениво колышет ветер. Гуанъяо смотрит покачивающиеся листья пустым взглядом. Где-то в другой части резиденции сейчас ходит из угла в угол Цзинь Гуаншань, прикидывая, как выкрутиться. Ему всегда это удавалось. Выйдет ли теперь? От его изворотливости зависит слишком многое: репутация ордена, будущее Цзинь Цзысюаня, замужество самого Гуанъяо. Всё это может рухнуть в один миг, а он, Гуанъяо, бессилен что-либо изменить. От этого впору взвыть, но он только лежит и слушает, как шумит за окном внутренний дворик. Он смыкает веки, а когда разлепляет их, за окном уже вечер. В комнате темно, лишь тонкая полоска оранжевого света лежит на полу. Гуанъяо медленно садится на постели. Он не знает, сколько времени прошло. Это не имеет значения. За эти часы ничего не изменилось. Если только Цзинь Гуаншань не убил Тан Лимэй. Пусть бы. Все равно никто бы не поверил в его причастность. Острый страх, владевший им утром, сгинул, сменившись ноющей обреченностью. Тишина комнаты давит со всех сторон. Гуанъяо понимает, что если пробудет здесь еще немного, то попросту сойдет с ума. Он поднимается с постели и выходит в галерею. Нет разницы куда идти — лишь бы тут не оставаться. Вечерняя прохлада касается лица. Внутренние дворики тонут в сиреневых сумерках, в кронах деревьев затихают птицы. Гуанъяо бредет медленно, бездумно, сворачивая то в одну галерею, то в другую, пока не замечает, что ноги сами вынесли его к гостевому павильону на юго-западе. Он останавливается. За промасленной бумагой окон горит свет. Гуанъяо знает, кого здесь разместили, и раз внутри не темно, значит, делегация ордена Гусу Лань еще не отбыла. «Лань Сичэнь, должно быть, там». Мысль эта прошивает его насквозь, и оцепенение, в котором он пребывал с того момента, как закрылись двери зала, вдруг отступает. Не до конца, но достаточно, чтобы он осознал, что из всех мест он пришел именно сюда, как будто ноги сами его несли. Он не знает, что ему здесь делать и чего хочет от Лань Сичэня. Рука помимо воли поднимается и не медля стучит, не давая ни мгновения на то, чтобы передумать. Гуанъяо резко выдыхает через рот и подбирается. Сердце в его груди замирает в ожидании. За бумагой возникает силуэт, размытый мягким светом, и у Гуанъяо тотчас же скручивает живот от волнения. Что он скажет? Как объяснит свое появление? Он не успевает это обдумать, как двери приоткрываются. На пороге — неизвестный ему юноша в белых одеждах Гусу Лань. Не Лань Сичэнь. — Третий молодой господин Цзинь, — юноша кланяется, — чем могу служить? — Мне нужен Цзэу-цзюнь, — говорит Гуанъяо, стараясь, чтобы голос не выдал, что он расстроен. — Он у себя? — Первый молодой господин Лань вышел, — отвечает юноша. — Но мне неизвестно, куда именно. Он не докладывал. Гуанъяо сглатывает. Отчего-то ему делается так горько, что начинает щипать в носу. — Благодарю, — произносит он и отворачивается, слыша, как за ним затворяются двери. Желтый прямоугольник света падает на крыльцо, вычерчивая безликую тень Гуанъяо на каменной дорожке. И что теперь делать? В растерянности он оглядывается. Может, это знак, что ему стоит вернуться к себе? Однако несмотря на разумность предположения, Гуанъяо отмахивается от него. Резиденция велика, но Лань Сичэнь — гость. Он не станет бродить где попало. Скорее всего, он вышел подышать воздухом, уединиться где-нибудь в саду. Неподалеку Гуанъяо видел несколько подходящих беседок, затаившихся в густой зелени, и потому направляется к ближайшей, чтобы проверить ее, но в ней оказывается пусто — только темная вода плещется о сваи. Не давая себе раскиснуть, он идет дальше, ко второй, что примостилась на краю заводи, однако и там никого не находит. Возможно, Лань Сичэнь уже вернулся в павильон другой дорогой, а Гуанъяо шастает туда-сюда, как неприкаянный дух. Глупо. Он решает повернуть назад, но взгляд цепляется за слабый огонек, дрожащий над водой. Под крышей дальней беседки, что скрыта за ивами и почти не видна с тропы, горит бумажный фонарь, и в его неверном свете Гуанъяо различает фигуру. Кто-то сидит там спиной к нему. Белых одежд, длинных волос, спадающих на плечи, довольно, чтобы безошибочно распознать кто. Гуанъяо ступает на деревянный настил. Доски чуть слышно скрипят под ногами. Подходя все ближе, он лучше видит спокойное, немного отстраненное лицо Лань Сичэня. Тот наблюдает за тем, как ветер трогает ветви ив, как их длинные листья беззвучно качаются, словно занавес, отделяющий беседку от всего остального мира. Новый порыв подхватывает их, и они, серебрясь, устремляются за ним в сгущающуюся темноту, но, прочно связанные с кроной, вынуждены упустить его. Лань Сичэнь провожает их взглядом, и на его губах проступает едва заметная тень улыбки. Гуанъяо смотрит на него и осознает с пронзительной ясностью, что никогда прежде не видел зрелища красивее. Лань Сичэнь, должно быть, почувствовал на себе чужой взгляд или просто услышал шаги. Он оборачивается. — А-Яо? — в его голосе звучит тихая радость узнавания. Он встает со скамьи. Гуанъяо делает еще один шаг вперед и останавливается на пороге беседки. — Я… — он запинается, не находясь со словами. Но что-то сказать нужно. Хоть что-нибудь, лишь бы не молчать. И внезапно слышит собственный голос как будто со стороны: — Меня выдают за главу ордена Не. Он не ожидал, что скажет именно это. И уж точно он не хотел, чтобы это прозвучало с горечью, обидой и тем самым отчаянием, что душило его утром, когда он только сам об этом узнал. Это заставляет его пожалеть, что вообще открыл рот. В глазах Лань Сичэня нет неодобрения, как нет и удивления. Он опускает голову. Брови его сходятся на переносице, и при виде этого в животе у Гуанъяо холодеет. — Цзэу-цзюнь? — Прости меня, А-Яо, — на лбу Лань Сичэня появляются морщины. — Я плохой друг. Я должен был сказать тебе раньше. Гуанъяо хмурится. — О чем? Я не понимаю… — О том, что Минцзюэ-сюн собирается свататься, — Лань Сичэнь поднимает глаза, в которых плещутся вина и сожаление, и Гуанъяо не знает, чего в них больше. — Я думал… Не знаю… И вот тут-то до Гуанъяо доходит. — Ты знал, — потрясенно произносит он. Разумеется. Разумеется, знал! Лань Сичэнь — лучший друг Не Минцзюэ. И не просто друг, а названный брат. Не Минцзюэ не мог не рассказать ему о своих намерениях. Внутри поднимается злость, столь острая, что хочется обрушить ее на Лань Сичэня. Он не должен был молчать о таком! Это касалось не только Не Минцзюэ, но и Гуанъяо! Гуанъяо имел права знать, что Не Минцзюэ!... Если бы Лань Сичэнь предупредил его… Поток гневных мыслей сбивается, как телега наезжает на камень. И что, если бы предупредил? Что бы это изменило? Ну знал бы Гуанъяо, что Не Минцзюэ среди претендентов, и что дальше? Разве смог бы он повлиять на исход смотрин? Нет. Он все равно сидел бы в том зале и ждал, чье имя назовут. Злость уходит столь же быстро, как и появилась, оставляя вместо себя пустоту и усталость. — Эта тайна принадлежала не только тебе, но и главе ордена Не, — говорит Гуанъяо. — Ты не мог рассказать. — Но я должен был! — Лань Сичэнь делает шаг навстречу. — Все это время я убеждал себя, что, храня чужую тайну, поступаю правильно, а вышло, что я берег свой собственный покой. Но А-Яо… — он вдруг замолкает на полуслове и вглядывается в лицо Гуанъяо так, будто только сейчас что-то осознал. — Ты… не хочешь быть с Минцзюэ-сюном? Гуанъяо открывает рот, но слова не идут. Вопрос слишком прямой. Разве может он сказать, что все его существо противится этому союзу? Что Не Минцзюэ совсем ему не мил? Что он не хочет принадлежать ему? Он медленно выдыхает и размеренно произносит: — Глава ордена Не — достойный человек. Для меня, низкородного, честь, что он обратил на внимание и счел в равной степени достойным, чтобы стать частью его клана. — Я не об этом, — Лань Сичэнь качает головой. — Я спрашиваю, хочешь ли ты стать его мужем? Гуанъяо глядит в янтарные глаза, такие теплые, родные, и внутренний голос кричит: «Нет! Нет, не хочу! Я хочу быть с тобой! Только с тобой!» Но он не может произнести подобное. Не после того, как его уже просватали за другого. Да и до тоже не смог бы. Уже не смог. Он опускает голову. — Значит, это правда, — обреченно роняет Лань Сичэнь. Гуанъяо вскидывает на него взгляд. — Цзэу-цзюнь… — собирается возразить он, но Лань Сичэнь почему-то начинает идти к нему, и Гуанъяо малодушно замолкает, не понимая, в чем дело. Лань Сичэнь останавливается вплотную. — Цзэу-цзюнь? — голос Гуанъяо срывается на шепот. От участившегося дыхания голова у него кружится. Лань Сичэнь не отвечает. Медленно, словно давая время отстраниться, он поднимает руки и обхватывает ладонями щеки Гуанъяо. Прикосновение выходит до того бережным, что перехватывает дыхание. Гуанъяо застывает, не в силах ни отшатнуться, ни податься навстречу, а Лань Сичэнь наклоняется и… Целует его прямо в губы. Гуанъяо вовсе перестает дышать. Он стоит, замерев, точно изваяние. Лань Сичэнь, почувствовав, как напряглось его тело, отстраняется, но ладоней не убирает, держа лицо Гуанъяо в своих руках. — А-Яо, я напугал тебя? Гуанъяо глядит на него широко распахнутыми глазами и наконец глубоко втягивает в себя вечерний воздух. Он не знает, что ответить. Он вообще ничего не знает — только то, что если Лань Сичэнь сейчас уберёт руки и отступит, он будет жалеть о своем промедлении до конца жизни. И потому порывисто поддается вперед и целует уже сам. Пальцы хватаются за руки Лань Сичэня, сминая белую ткань, губы вжимаются в губы жадно, отчаянно, будто это первый и последний раз, будто у него вот-вот отнимут этот миг. Он не думает, как Лань Сичэнь воспримет это, целуя так, словно пытаясь наверстать все то, чего никогда не смел желать. Лань Сичэнь не отстраняется, и его ладони скользят со щек Гуанъяо на спину. Он притягивает того резко, уже без былой осторожности и вжимает в себя крепко, почти до боли. От его напора подгибаются колени. Гуанъяо стонет ему в рот и сильнее сжимает пальцами его руки. Он не представлял, что так бывает. Что поцелуев альфы можно желать. Это совсем не похоже на то, что было у него с Цзинь Гуаншанем. Сотни, тысячи поцелуев, и ни одного, которого он хотел бы сам. Сейчас же все кажется правильным. А потом он чувствует знакомую тяжесть внизу живота. Член твердеет, прижимаясь к бедру Лань Сичэня сквозь слои одежд, и у Гуанъяо все обрывается в тот же миг. Он вырывается из объятий и отступает на шаг, тяжело дыша. Щеки его горят, а глаза округляются от ужаса перед самим собой. — Цзэу-цзюнь, я… — голос его дрожит. — Я не хотел… Я не нарочно… В этот момент Гуанъяо больше всего на свете желает исчезнуть. Провалиться под доски, в черную воду, лишь бы не видеть, как вот-вот изменится лицо Лань Сичэня, когда он поймет, что случилось. Страшно увидеть в его глазах то же, что видят все. Что Гуанъяо — сын шлюхи. Что он и сам… такой. Грязный. Бесстыдный. Распутный. Он отворачивается и, обхватив себя руками, зажмуривается до белых пятен под веками. По щекам текут быстрые слезы, капают на грудь, впитываясь в ткань нижней рубахи под ханьфу. Его колотит, но не от холода, а от отчаяния, стыда и гадливого узнавания собственных реакций, которым выучился в постели Цзинь Гуаншаня. — А-Яо. Гуанъяо не может заставить себя обернуться, но слышит, как Лань Сичэнь делает шаг к нему. — А-Яо, посмотри на меня. Гуанъяо мотает головой, зажмуриваясь еще крепче, словно, не видя ничего вокруг, он и сам станет невидимым. Теплая ладонь мягко ложится ему на плечо. — Я тоже… возбужден. Глаза распахиваются сами собой. Гуанъяо кажется, что он ослышался. Лань Сичэнь, который всегда говорил деликатно, предельно вежливо, сейчас повел себя неожиданно прямолинейно. Он мог сказать: «Я испытываю то же самое», «твое состояние мне понятно» или еще что-нибудь такое уклончивое, но вместо этого с его губ сорвалось: «Я тоже возбужден». Гуанъяо медленно поворачивается к нему. Взгляд Лань Сичэня отведен куда-то в сторону, а на губах застыла мягкая, чуть растерянная улыбка, какую Гуанъяо никогда у него не видел. И по щекам его — Гуанъяо не верит своим глазам! — разлит легкий румянец. Он невольно опускает глаза вниз и удивленно ахает. Безупречно белая ткань ханьфу, натянувшись, очерчивает возбужденную плоть, однако Лань Сичэнь не пытается прикрыться, не отворачивается, не просит не смотреть. — Порой тела не подчиняются разуму — в этом нет ничего постыдного, — говорит он, наконец переводя взгляд на Гуанъяо. — И то, что наши отозвались, не делает хуже нас хуже. Гуанъяо не может осознать услышанное. Весь этот вечер состоял из вещей, которые не укладывались в его голове, но это не укладывается больше всего. Он ждал совсем другого. Если бы Лань Сичэнь осадил его, пускай и вежливо, это было бы понятно. Ожидаемо. Но как Гуанъяо должен реагировать на то, что тот сказал о естественности произошедшего? На щеках все еще влажные дорожки, но колотить его перестало. Он утирает слезы рукавом. — Я не хотел, чтобы ты дурно обо мне подумал, — признается он. — А-Яо, как я могу подумать о тебе дурно? — в замешательстве спрашивает Лань Сичэнь. — Ты один из лучших людей, которых я встречал. Добрый, чуткий, и дух твой столь силен, что вызывает восхищение. И… — он мнется. — Скорее это ты должен плохо обо мне думать. Зная, какие чувства питает к тебе Минцзюэ-сюн и что терзает твое собственное сердце, я поступил так, как хороший друг не поступил бы. Слова доходят до Гуанъяо не сразу, будто разум отказывается их впускать. «Я поступил так, как хороший друг не поступил бы». Поступил как? Поцеловал? А после сказал, что хотеть друг друга — это естественно? А до того прижимал к себе так, что кости трещали? И теперь он отрекается от всего, называя это ошибкой. Тем, чего хороший друг не сделал бы. Так что же это было? Порыв? Жалость? Проверка — сможет ли он возбудиться на омегу? Лицо Гуанъяо застывает. Голос звучит глухо, когда он спрашивает: — Ты жалеешь? — Мне совестно перед тобой и Минцзюэ-сюном, — не отрицает Лань Сичэнь. — Я не могу быть с тобой так, как ты того, должно быть, желаешь. Не потому, что ты недостоин, а потому что… — он замолкает. Морщинка на переносице делается глубже. — Как бы я того ни хотел, я не могу разделить твои чувства. Мое тело откликается, но сердце — нет. Я не хочу обманывать тебя. Гуанъяо слушает, и с каждым словом внутри него что-то умирает. Вот как. А он-то, глупец, понадеялся. Лань Сичэнь — благородный, честный, безупречный Лань Сичэнь — говорит ему «нет». Не напрямую, а так, чтобы не ранить еще глубже, но от его жалости только больнее. Тело откликается, но сердце — нет. Значит, все, что было между ними несколько мгновений назад, на деле являлось всего лишь порывом тела. Не души. — Я понял, — Гуанъяо складывает перед собой руки и кланяется, как подобает молодому господину. — Прошу прощения у Цзэу-цзюня за причиненные неудобства. — А-Яо! — взмаливается Лань Сичэнь, но тот не слушает. — Прощайте, Цзэу-цзюнь. Гуанъяо разворачивается и уходит. Деревянный настил глухо отзывается под ногами. В спину летит что-то еще, но он не разбирает, что именно, и не оборачивается. Незачем. Все, что имело значение, осталось в беседке вместе с Лань Сичэнем. Лучше бы он вовсе в нее не приходил.