Оставить детство в прошлом

Не может быть. Резьба ширмы столь тонка и часта, что даже самый зоркий глаз, напрягшись до предела, различит за ней лишь смутные очертания, тени и больше ничего. Гуанъяо сам убедился в этом, когда вошел в зал и поднял глаза наверх. Преимущество оставалось за ним: со своего места он видел всех, но никто не мог разглядеть его. В этом и состоял смысл его незримого присутствия. Но Не Минцзюэ не всматривается в узор, пытаясь угадать виднеющийся силуэт. Он глядит сквозь нее. Прямо на Гуанъяо. Это невозможно. И все же Гуанъяо чувствует на себе этот взгляд. Он проникает под одежды, и чем дольше этот человек смотрит на него, тем явственнее становится пугающее ощущение, будто он голый, будто ткань слилась с телом, покрыв его вторым слоем кожи. Хочется отпрянуть, спрятаться в тень, стать маленьким и незаметным, но он не может двинуться, словно окаменел. И лишь когда Не Минцзюэ наконец отводит взгляд — медленно, будто нехотя, — странное наваждение отпускает. Гуанъяо выдыхает и только теперь замечает, что все это время почти не дышал. Внизу Тан Лимэй проходит к циновке по левую руку от Цзинь Гуаншаня и садится спиной к ширме. Теперь Гуанъяо видит лишь ее затылок, тяжелые шпильки в тщательно убранных волосах и изящный изгиб плеч под фиолетовым шелком. О выражении ее лица остается только гадать. — Благодарю уважаемых господ за оказанную честь моему клану, — вкрадчивый голос Цзинь Гуаншань разносится под сводами зала. — Не буду томить вас ожиданием: речь о моем старшем сыне, Цзинь Гуанъяо. Вы оба видели его вчера на празднике. Надеюсь, он вас не разочаровал. Он позволяет себе легкую усмешку, как человек, твердо уверенный в качестве своего товара. Тан Лимэй складывает веер и неспешно проводит пальцами по боковой планке, от основания до широкого кончика, словно проверяя гладкость древесины. — Он интересен, — несколько рассеянно тянет она, не глядя ни на кого. — Особенно для того, кто в этих стенах совсем недавно. Лицо Гуанъяо не выдает замешательства, но пальцы, лежащие на коленях, невольно сминают золотую ткань халата. Его словно прилюдно щелкнули по носу. Не больно, но унизительно настолько, что хочется провалиться сквозь дощатый настил. Щеки под слоем пудры вновь заливает жаром. В этот момент Гуанъяо даже рад, что ширма надежно скрывает его ото всех. Он не знает, как бы вынес такое, если бы находился внизу, на виду у всех. — Тем не менее, он мой сын и воспитан в духе ордена Ланьлин Цзинь, как и наследник, — голос Цзинь Гуаншаня становится жестче. Его явно задели слова Тан Лимэй. Не в том же смысле, в каком Гуанъяо, но задели. — Я намерен выдать его достойно. — Достойно — понятие растяжимое, глава ордена Цзинь, — Тан Лимэй подается вперед, кладя сложенный веер на край стола. — Позвольте уточнить: что именно вы в это вкладываете? Обеспеченность? Положение? Хорошее отношение? Цзинь Гуаншань слегка пожимает плечами. — Все вместе, глава ордена Тан. Мой сын получил образование, не уступающее тому, что ныне продолжает получать наследник этого клана. Он искусен в каллиграфии, в музыке, в стихосложении, владеет мечом и луком не хуже любого молодого господина. Его манеры безупречны, речь изящна. А наружность его, — уголок его губ приподнимается, в глазах мелькает нечто такое, от чего Гуанъяо становится не по себе, — смею заметить, весьма привлекательна. Гуанъяо отводит взгляд. Ему противно слышать это от Цзинь Гуаншаня. Не потому, что это неправда, а потому, как это сказано. Цзинь Гуаншань сказал это не как отец. Он говорит как мужчина, как альфа, приметивший хорошенькую омегу и не имеющий ничего против того, чтобы разделить с ней постель. Не «хорош собой», не «красив», а привлекателен. Гуанъяо с трудом подавляет желание передернуть плечами, чтобы избавиться от ощущения, что по коже ползет что-то холодное и липкое. — Похвально, — отзывается Тан Лимэй, но по ее тону не скажешь, что она впечатлена услышанным. — Однако для омеги есть качества и поважнее. Например, покладистость. Я не потерплю в своем доме строптивца, который станет оспаривать мою волю. Каков он в этом отношении? — Он покладист, — без колебаний отвечает Цзинь Гуаншань. — Почтителен к старшим, не склонен к прекословию. — А как насчет здоровья? — продолжает Тан Лимэй. — Омега должен быть крепок, чтобы выносить здорового наследника. Лекари осматривали его? — Разумеется, — кивает Цзинь Гуаншань. — Лекарь моего клана не раз его осматривал. Он совершенно здоров. И нет никаких оснований сомневаться в его плодовитости. Гуанъяо вскидывает брови. Его и вправду осматривали. В весеннем доме следили за тем, как растет его тело, как округляются бедра, как выглядит естество, чтобы знать, когда его можно будет предложить клиентам. В Башне Золотого Карпа чтобы удостовериться, что он не болен. Но никто не проверял, годится ли его чрево для того, чтобы выносить дитя. Отдать должное Цзинь Гуаншаню: говорит он убедительно. — Это обнадеживает, — произносит Тан Лимэй, однако неясно, поверила она или нет. — Но есть еще один вопрос. Уверена, главу ордена Не он также интересует, и потому я спрошу за нас обоих. Гуанъяо замирает. Он догадывается, что за этим последует. — Речь о невинности. Цзинь Гуаншань не меняется в лице, но Гуанъяо замечает, как стекленеют его глаза. Жалеет ли он сейчас о том, что два года назад сам лишил его этой невинности? Едва ли. Скорее, прикидывает, как бы увернуться от этого вопроса, лихорадочно перебирая в уме возможные уловки. — Вы понимаете, глава ордена Цзинь, — голос Тан Лимэй звучит почти наставительно, — что для омеги это главное достоинство. Ни красота, ни образованность не заменят чистоты, когда речь заходит о браке. Ни один уважающий себя клан не примет в свой дом омегу, чья добродетель вызывает сомнения. Цзинь Гуаншань продолжает молчать. Придумать убедительный ответ нелегко. Гуанъяо и впрямь вырос в весеннем доме, и сколько ни клянись в его непорочности, доказательств нет. Только слова, а слова — ничто. — Ваш сын, — говорит Тан Лимэй, — долгое время жил в заведении, где, как всем известно, омеги начинают познавать альф задолго до совершеннолетия. Скажите, глава ордена Цзинь, зная о прошлом вашего мальчика, как мы можем быть уверены, что он еще цел? Что за годы, проведенные в том месте, он не принял столько альф, сколько пальцев на руке? «Одного, — мелькает в голове Гуанъяо. — Всего одного. И он сейчас сидит с вами и слушает, как его спрашивают об этом». — Я выкупил его, когда ему было пятнадцать, — осторожно произносит Цзинь Гуаншань, словно проверяя прочность льда, по которому ступает. — И до того момента, как мне доподлинно известно, никто к нему не прикасался. — И вы поверили этому? — в тоне Тан Лимэй слышится изумление. — Глава ордена Цзинь, вы не хуже меня знаете: речи тамошних омег сладки, но лживы. Их с детства учат говорить то, что от них хотят услышать. А юношам в этом деле обмануть куда легче, нежели девицам. Цзинь Гуаншань на миг опускает глаза, словно признавая правоту Тан Лимэй и собственное бессилие. — Я не могу этого доказать. Но я могу дать слово. Слово главы клана Цзинь. Слово отца. Мой сын невинен. Ни один альфа не прикасался к нему ни до того, как он переступил порог моего дома, ни после. Клянусь в том своей честью и честью своего клана. Слова его, внушительные и полные достоинства, повисают в тишине зала. Гуанъяо чудится, что суровое лицо Не Минцзюэ едва уловимо смягчается. — Слова главы клана — не пустой звук, — признает Тан Лимэй. Она кивает, давая понять, что принимает сказанное. — Что ж, глава ордена Цзинь, раз вы даете свое слово, у меня нет причин сомневаться. Теперь же… — Достаточно, — решительно обрывает Не Минцзюэ, заставляя всех в зале вздрогнуть от неожиданности. — Называйте цену. Цзинь Гуаншань застывает. Гуанъяо видит, как дергаются его левая щека и уголок губ, выдавая беспокойство. Так бывало и раньше: в Благоуханном дворце, когда строптивые вассалы позволяли себе неповиновение, и за обеденным столом, когда госпожа Цзинь переходила к чересчур резким словам. Это значило одно: Цзинь Гуаншань нервничает. Его тщательно выверенное представление рушится, едва успев начаться. Он медленно выдыхает и выпрямляется, вновь становясь воплощенной невозмутимостью. — Цена будет соответствовать его положению и моим расходам на его воспитание. Гуанъяо задерживает дыхание. — Триста лянов серебра. Тан Лимэй издает сдавленный смешок, будто поперхнулась. Она явно пыталась сдержаться, но не совладала с собой. — Это… достойная цена, — неуверенно выдает она. У Гуанъяо земля уходит из-под ног. Ему кажется, что он вот-вот провалится сквозь пол прямо туда, где они сидят, и предстанет перед ними во всей своей ничтожности, никак не вяжущейся с затребованной суммой. Даже за законнорожденного омегу из главной ветви не всякий рискнет просить столько, а он всего лишь бастард, пускай и признанный. Безумие. Чистой воды безумие. — Это справедливая цена, — поправляет Цзинь Гуаншань, делая вид, что не заметил реакции женщины. — Но не окончательная. «Не дури! — мысленно взмаливается Гуанъяо, впиваясь взглядом в его профиль. — Это слишком! Тебя на смех поднимут! И меня заодно!» — Есть еще одно условие. При этих словах Гуанъяо едва не хлопает себя по лбу. Что же он творит? Цзинь Гуаншань ума лишился? Требования трех сотен лянов достаточно, чтобы прослыть наглецом, а он норовит пойти дальше! Не Минцзюэ, до того сидевший неподвижно, наливает себе чаю и подносит чашу ко рту. — Земля, — наконец говорит Цзинь Гуаншань. Рука Не Минцзюэ замирает. Чаша застывает у самых губ. Гуанъяо с трудом сдерживается, чтобы не застонать вслух. Он с опаской глядит вниз, ожидая возмущений, однако никто, судя по всему, не собирается поднимать шум. Тан Лимэй в упор смотрит на Цзинь Гуаншаня долгим взглядом. Не Минцзюэ хмурится. — Земля? — недоверчиво переспрашивает Тан Лимэй. — Да, — просто отвечает Цзинь Гуаншань. — Небольшой надел в ордене, которому будет принадлежать мой сын после свадьбы. Его личное владение. Как отец, я хочу быть уверен в его будущем. Гуанъяо обреченно прикрывает глаза. Под веками попеременно вспыхивают и гаснут золотые и алые пятна. Он понимает, что кроется за этим. Все понимают. Земля, что формально запишут на него, на деле станет заставой для Цзинь Гуаншаня, где он разместит своих людей. Он вклинится на чужую территорию, прикрываясь заботой о сыне-омеге. Не Минцзюэ, так и не отпив, медленно опускает чашу на стол. Молчание затягивается. Гуанъяо открывает глаза. Лицо Не Минцзюэ помрачнело, очертив жесткую линию челюсти. — Глава ордена Цзинь говорит серьезно? — Совершенно серьезно, — Цзинь Гуаншань расправляет плечи и приподнимает подбородок, принимая позу, которая должна внушать уважение, но Гуанъяо знает, что за показной уверенностью прячется страх оступиться. — Мой сын должен знать, что ему есть, куда податься, если обстоятельства вдруг… переменятся. Переменятся. Гуанъяо сглатывает вязкую слюну. Если альфа решит с ним развестись или сошлет куда-нибудь подальше, чтобы не мозолил глаза. Смешно. Будто Цзинь Гуаншаню есть дело до его участи. Это ложь. Пустая отговорка. — Разве дом его отца не место, куда он может вернуться? — с вызовом в голосе уточняет Тан Лимэй. — Зачем же вам, глава ордена Цзинь, просить нас подарить вам кусок своей земли в придачу к трем сотням лянов Только императору пристало назначать такую цену за свое дитя. А ваш мальчик… — Стоит каждой му, какую за него просят, — отрезает Цзинь Гуаншань. — Если эта цена для вас неподъемна, не платите. Я никого не неволю. «Пожалуйста, не отказывайся сразу, — молит Гуанъяо, сжимая пальцы до боли. Ногти впиваются в ладони даже сквозь ткань. — Поторгуйся. Дай мне шанс уйти к тебе, а не к нему». Тан Лимэй молчит. Гуанъяо считает удары своего сердца. Пять. Десять. Пятнадцать. Всего несколько мгновений, но тянутся они бесконечно долго. Он ждет, сам не зная чего. — За помесного щенка, — вдруг заговаривает она, — вы просите как за чистокровного. Гуанъяо чувствует, как кровь отливает от лица. В ушах начинает тонко, противно звенеть. Он слышал это и раньше, не единожды, но каждый раз это ранит так же сильно, как впервые. Сегодня, в этом зале, где решается его судьба, это особенно обидно. И сказала это женщина, в чей дом он надеялся попасть. — Я прошу за своего сына, — в голосе Цзинь Гуаншаня не остается и следа прежней обходительности. Он становится жестким, нетерпимым. — А слова о щенках оставьте для чайных домов, глава ордена Тан. — Прошу прощения, — Тан Лимэй прижимает руку к сердцу, но в этом жесте нет и тени раскаяния. — Я всего лишь хочу знать, за что мне предстоит заплатить. Триста лянов серебра и земля — это не безделица. Если память мне не изменяет, за вашу супругу просили сто лянов. Но она дочь главы клана Линху, не обделенного ни влиянием, ни деньгами. А ваш мальчик… красивый, спору нет. Я вчера, признаться, глаз не могла отвести. Но красота с годами уходит, а земля постоянна, если ею грамотно распоряжаться. И что же будет на моей? — она обводит рукой пространство перед собой, словно очерчивая границы несуществующего надела. — Или главы ордена Не? Гарнизон? Что-то еще, что будет напоминать, что у вас есть к нам дела? — У меня есть дела ко всем соседям, — парирует Цзинь Гуаншань, впрочем, не так яро, как делал бы человек, чью честь публично уязвили. — Это не секрет, глава ордена Тан. Вопрос дипломатии, что вы, как политик, должны понимать. — Обычно соседи договариваются о границах без посредников в виде молодых омег, — в словах Тан Лимэй слышится усмешка. — А вы хотите, чтобы ваш сын стал им. Чтобы он грел постель в одном доме и думал об интересах другого. Гуанъяо перестает дышать. Она сказала это вслух. То, о чем все думают, но молчат. — Вы превратно толкуете мои намерения, — Цзинь Гуаншань поддается вперед, пальцы его впиваются в колено. — Я забочусь о будущем сына. — Конечно, заботитесь, — кивает Тан Лимэй, и в этом кивке — неприкрытая издевка. — О скольких своих сыновьях до него вы заботились? — Глава ордена Тан! — срывается Цзинь Гуаншань. Он пытается овладеть собой, но уже поздно — Тан Лимэй вывела его из равновесия. — Вы пришли сюда гостьей. Не забывайтесь. — Я помню, где я, — раздраженно возражает Тан Лимэй. — И помню, зачем пришла: посмотреть на товар и узнать цену. Товар я посмотрела, цену узнала. И скажу прямо: для меня дороговато. Не потому, что серебра жаль — оно у меня есть, вам ли об том не знать, глава ордена Цзинь. Однако я не люблю, когда меня держат за дуру. Вы просите у меня землю. Надел в моих владениях, который станет вашим. И вы полагаете, я не понимаю, зачем вам это? Цзинь Гуаншань молчит, стиснув челюсти так, что желваки ходят под кожей. Он подобен натянутой тетиве, которая вот-вот лопнет. — Понимаю, — продолжает Тан Лимэй, напрочь утратив всякую веселость. — И глава ордена Не, уверена, понимает. И мальчик ваш, — она оборачивается к ширме, и Гуанъяо отшатывается, точно от пощечины. Она не могла разглядеть его лица, и все же уголок ее губ приподнимается, прежде чем она отворачивается, — тоже понимает. Я слышала, он умный. Так вот, умный мальчик наверху сейчас сидит и наверняка думает: «Отцу нужнее горные перевалы или беспошлинная торговля через западные порты? Кому из них ради этого мне придется отдаваться?» Щеки Гуанъяо вспыхивают алым. Он невольно прижимает ладони к пылающему лицу. — А я сижу и думаю, — Тан Лимэй возвращает взгляд Цзинь Гуаншаню, — что не готова пускать в свою постель вашего соглядатая. В зале воцаряется тишина, столь густая, что Гуанъяо, слышит собственное частое дыхание. Никто не пытается ничего сказать, сгладить положение. И тут раздается треск. Громкий. Резкий. Гуанъяо дергается и крепко зажмуривается. Не Минцзюэ невозмутим, будто и не слышал ничего, однако источник звука оказывается в его руке. Чаша с недопитым чаем раскололась на куски, осколки посыпались на стол. Горячая жидкость залила пальцы, потекла по ладони, закапала на полированную поверхность. Не Минцзюэ не обращает на это никакого внимания. Глаза его, немигающие, тяжелые, устремлены вперед. Гуанъяо почему-то думает, что тот даже боли не почувствовал. Или почувствовал, но ему все равно. Что же сделает с ним человек, что раздавил глину, словно яичную скорлупу, и бровью не повел? — Значит, вы отказываетесь? — Цзинь Гуаншань силится вернуть разговор в прежнее русло. — Я ничего такого не говорила, — отвечает Тан Лимэй, и ее спокойствие заставляет Гуанъяо недоумевать. Ее совсем не испугало то, что только что произошло перед ее носом? — Я сказала: дороговато. И я хочу знать, а что еще вы хотите? Помимо земли, конечно. У меня есть неплохой скакун, чистокровный. Вы, я слышала, верховую езду жалуете. Может, его тоже захотите взять? — Глава ордена Тан, — цедит Цзинь Гуаншань сквозь зубы, едва сдерживая ярость. — Мы собрались здесь для обсуждения серьезных дел. — А вы считаете, я шучу? Вы просите серебро, земли. Если я соглашусь, что вы попросите через год? — Вы преувеличиваете. — Возможно, — Тан Лимэй пожимает плечами, давая понять, что спор ей наскучил. — Но я не вчера родилась и насмотрелась достаточно. Знаете, сколько раз ко мне приходили с такими брачными предложениями? И всякий раз за хорошеньким мальчиком стоял чей-то корыстный интерес. А теперь взгляните на меня, глава ордена Цзинь, и ответьте: много ли раз я соглашалась играть по чужим правилам? Нисколько. За тридцать пять лет своей жизни Тан Лимэй ни разу не была замужем. Она сама выстроила свою власть и никому не позволила помыкать собой. Она поворачивается к Не Минцзюэ. — Глава ордена Не, а вы что скажете? — Я согласен. Гуанъяо обескуражено округляет глаза, губы приоткрываются в беззвучном «что?». Он не верит. Не Минцзюэ — тот, кого он боялся едва ли не больше, чем Цзинь Гуаншаня, — согласился, не торгуясь, не расспрашивая ни о чем. Просто сказал «я согласен», словно речь шла о покупке мешка риса. Тан Лимэй на миг теряет дар речи. — Глава ордена Не, вы понимаете, на что соглашаетесь? — Понимаю. Тан Лимэй молчит какое-то время, вероятно, обдумывая его слова, а потом ее плечи вздрагивают. Один раз. Второй. Из ее горла вырывается нечто среднее между выходом и всхлипом. Она сжимает губы, пытаясь сдержать то, что в ней поднимается, но не может. Плечи трясутся все сильнее, и вот уже смех рвется наружу, громкий, почти истеричный, неприличный для женщины ее положения. Она даже не пытается прикрыть рот. Цзинь Гуаншань застывает на своем месте, не зная, что делать и как на это реагировать. — Вы… вы… — неровно выдыхает Тан Лимэй, все еще не в силах остановиться, — может, сразу орден им под ноги бросите? Не Минцзюэ не отвечает. Лицо его остается бесстрастным. Тан Лимэй смеется уже тише, промокает уголки глаз рукавом. — Прошу прощения. Это… неожиданно. Весьма неожиданно. Земля в Хэбэе. И вы согласны? Вот так, запросто? — Согласен, — отвечает Не Минцзюэ тоном человека, который не привык повторять дважды, но ради ясности готов сделать исключение. — И чем же вы, уважаемый глава ордена Не, порадуете будущего родственника? — Тан Лимэй склоняет голову набок, разглядывая его. — Поместьем в горах Тайхан? Или на берегу Хуанхэ? — Это вас уже касаться не должно, — отрезает Не Минцзюэ. — Земли ордена Цинхэ Не — моя забота. Тан Лимэй смотрит на него долго, потом опускает голову. — Ну надо же. — Что? — хмурится Цзинь Гуаншань. На лице его отражается раздражение, которое он уже не пытается скрыть. — Ничего, — Тан Лимэй качает головой. Серьезный тон разом накидывает к ее возрасту десяток лет, превращая из насмешницы в умудренную опытом женщину. — Знаете, глава ордена Цзинь, я, пожалуй, и впрямь откажусь. Не собираюсь платить, когда другой готов отдать все задаром. — Что вы имеете ввиду? — с затаенной угрозой спрашивает Цзинь Гуаншань. — А то, что глава ордена Не уже все решил, — Тан Лимэй берет со стола свой веер, поднимается на ноги и оправляет ханьфу. — А раз так, то говорить более не о чем. Я свое время потратила, любопытство удовлетворила. Здесь мне больше нечего делать. Уйти она, однако, не торопится. Гуанъяо не понимает, чего она ждет. Прощальных слов? Не похоже, чтобы ей было дело до церемоний. — Глава ордена Не, — в привычной мягкой манере обращается Цзинь Гуаншань к Не Минцзюэ, — нам нужно будет обсудить детали. Но не сейчас, когда каждый из нас спешит по своим делам. Я пришлю к вам своего человека, когда наступит подходящее время. Не Минцзюэ поднимается из-за стола. Движения уверенные, без суеты. Он одергивает белое ханьфу, поправляет ножны на поясе. Гуанъяо только теперь замечает, что пальцы его покраснели и припухли. — Хорошо. Цзинь Гуаншань тоже встает. Не Минцзюэ складывает перед собой руки и слегка наклоняет голову. Цзинь Гуаншань отвечает таким же поклоном. Тан Лимэй повторяет их жест почти небрежно, демонстративно отвернув голову в сторону. Не Минцзюэ разворачивается и идет к выходу. Его шаги гулко разносятся под сводами зала. Гуанъяо провождает его взглядом. «Почему? Почему ты это сделал?» Двери открываются, впуская полосу утреннего света, и с глухим стуком закрываются за Не Минцзюэ. В груди Гуанъяо тихо. Нет ни страха перед предстоящим замужеством, ни облегчения от того, что он близок к освобождению от Цзинь Гуаншаня. Ничего. Пусто, словно из души выскребли все до донышка. Сяо Лань робко трогает его за рукав. Все это время он сидел так тихо, что забыть о его присутствии было легче легкого. — Господин, нам тоже следует идти. Гуанъяо моргает, оборачиваясь к нему. Да, им и вправду здесь больше нечего делать. Переговоры окончены, победители и проигравшие определены, насущные вопросы закрыты, и Гуанъяо теперь знает, с кем ему придется делить и жизнь, и постель. Он кивает Сяо Ланю и привстает со своего места, как снизу раздается протяжный голос Тан Лимэй, заставляющий его замереть на половине движения: — Вот это да… Даже торговаться не стал. Я ожидала, что он хотя бы сделает вид, что раздумывает, а он взял и сразу согласился. А я только во вкус вошла. Гуанъяо не успевает ничего сообразить, потому что Цзинь Гуаншань, поравнявшись с Тан Лимэй, отвечает ей со снисходительной усмешкой: — Ты была бесподобна. Я даже на мгновение забеспокоился, что ты слишком увлеклась. Намерение уйти вместе с Сяо Ланем выветривается, подобно дыму от благовоний из комнаты. Гуанъяо приникает к ширме, впиваясь взглядом в щели меж резными узорами, и весь обращается в слух и зрение. Тан Лимэй поворачивается к Цзинь Гуаншаню. Свет из распахнутого окна падает ей на лицо, мягко подсвечивая утонченный профиль. Ее лицо спокойно, безмятежно, а ведь всего несколько мгновений назад они осыпали друг друга колкостями! — Я солгу, если скажу, что это не то, чего я добивалась. Прости, Цзинь-сюн, не смогла себе отказать в удовольствии поглядеть, как ты пытаешься удержать поводья в своих руках. Цзинь Гуаншань хмыкает и качает головой. — Ты неисправима, но я благодарен тебе за помощь. Без тебя сделка не прошла бы столь удачно. Гуанъяо хмурится. О какой помощи идет речь? И как присутствие Тан Лимэй могло заставить Не Минцзюэ согласиться на этот союз? Она сбивала цену, унижала Гуанъяо, обличала истинные замыслы Цзинь Гуаншаня, едва не сорвала переговоры. И это — помощь? Гуанъяо привык разбирать чужие речи на части, отделять правду от лжи, но сейчас он чувствует себя слепцом, который на ощупь пытается определить, что за предмет лежит перед ним. Тан Лимэй самодовольно улыбается. — Признаюсь, давно не делала ничего подобного. Скажи, ты ведь понимал, что это было делом случая? Что Не Минцзюэ мог и не зайти столь далеко? Цзинь Гуаншань кивает. — Понимал. Однако люди чести предсказуемы. Не Минцзюэ не выносит, когда унижают слабых. Когда оскорбляют тех, кто не может ответить. Я надеялся, что он не сможет остаться в стороне. — Нет, — тянет Тан Лимэй. Ее лицо становится серьезным. — Уверена, это далеко не все, Цзинь-сюн. Цзинь Гуаншань вскидывает брови. — О чем ты? — Не Минцзюэ не знаком с тобой так, как я, но и того довольно, чтобы понять: ты самый настоящий лис. Только глупец решит, будто за твоими сладкими речами нет тайного умысла. Ты выдвинул условия, прямо скажем, непомерные. Он явно это понял, но что-то перевесило доводы разума. Лицо Гуанъяо недоуменно вытягивается. Что могло оказаться существеннее, чем поддержка клана Цзинь? Чем торговля? Чем зерно, которое кормит уезды? — Мой клан может многое предложить, — вторит его размышлениям Цзинь Гуаншань. — Мы сотни лет держали контроль над крупнейшими житницами империи. Кто не захочет есть досыта, при этом платя меньше других? — Сомневаюсь, что Не Минцзюэ мыслит такими категориями. Здесь, думается мне, иное. — Иное? — Цзинь Гуаншань прищуривается. — Иное, — настаивает Тан Лимэй. — Знаешь, Цзинь-сюн, я поначалу решила, что Не Минцзюэ приглянулась хорошенькая мордашка. Но мало ли таких вокруг? И тогда я подумала: прошлый глава ордена Цинхэ Не немало сил вложил в орден, а сын, говорят, почитал его безмерно. Навряд ли он стал бы хоронить дело всей жизни отца ради похоти. Она замолкает на мгновение, давая своим словам осесть в воздухе, и отводит взгляд в сторону. — А тут на тебе. Ни слова против, — ее темные узкие глаза дергаются к Цзинь Гуаншаню. — Сказать тебе, что я думаю? Цзинь Гуаншань молчит, ожидая продолжения. — Не Минцзюэ, которого никогда не видели ни с женщиной, ни с мужчиной… — Тан Лимэй делает короткую паузу, — воспылал чувствами к твоему бастарду. Нервный смешок вырывается у Гуанъяо сам собой. Какие чувства может испытывать к нему Не Минцзюэ? Этот человек ни разу ему и слова доброго не сказал, а смотрел и вовсе как на отброса. И вдруг чувства? К бастарду? К сыну шлюхи? И с чего Тан Лимэй взяла, что Не Мицнзюэ не такой, как другие альфы? Потому что о его похождениях никто ничего не слышал? Отсутствие слухов — еще не доказательство. Многие умеют хранить тайны, скрывая истинные лица за маской благопристойности. Не Минцзюэ может просто искуснее других прятать свои пороки. Гуанъяо хочет засмеяться в голос. Или заплакать. Или и то, и другое сразу. Эта женщина говорит о чувствах, а сама наверняка о Не Минцзюэ ничего толком не знает. Только то, что тот позволил ей увидеть. Или не позволил, а она просто придумала то, что хотела увидеть. «А если она права? Если он действительно… Нет. Не может быть». Цзинь Гуаншань замирает с изумленным видом. — Чувства? — переспрашивает он. — К Гуанъяо? Ты, верно, шутишь. Он качает головой. — Не делай вид, что не знал, — Тан Лимэй, ничуть не задетая пренебрежением, тянет губы в понимающей улыбке. — Ты бы не стал играть вслепую. Я не вожу с Не Минцзюэ близких дел, но даже без того хватило вечера, чтобы все стало явным. Он смотрел на твоего бастарда так, будто забыл, где находится. Человек, который не торгуется, когда его, откровенно говоря, грабят, либо безумен, либо влюблен. Не Минцзюэ не безумен. Гуанъяо хватается за ширму, пальцы сами находят углубления в резьбе, проникают в них, ища опору в мире, который вдруг пошатнулся. — Даже если и так, — медленно произносит Цзинь Гуаншань, — какая разница? Главное, что он согласился на мои условия. Тан Лимэй хмыкает, не желая спорить дальше. — Будь по-твоему, Цзинь-сюн. Она разворачивается и идет к выходу, но, не сделав и полдюжины шагов, вдруг замирает и оборачивается через плечо. — Прежде чем я уйду, надеюсь, ты не откажешь мне в маленькой услуге и ответишь на один вопрос. Цзинь Гуаншань застывает. — Как он скачет? — спрашивает Тан Лимэй невзначай. — Что? — Цзинь Гуаншань хмурится. — О чем ты? — О мальчике, которого ты отдашь Не Минцзюэ. Смысл этих слов доходит до Гуанъяо мгновенно. Дыхание перехватывает, перед глазами плывет. Ноги его подкашиваются, и если бы не Сяо Лань, подхвативший его под локоть, он рухнул бы на пол. Но даже в таком состоянии он не может отвести взгляда от двух фигур внизу, стоящих друг напротив друга. «Она не могла об этом узнать, — оторопело думает он. — Неоткуда. Цзинь Гуаншань все предусмотрел. Должен был. И Пао Тай, конечно же, заметил бы, будь что неладно… Неужели… Неужели он не все учел?» Лицо Цзинь Гуаншаня каменеет. — Верно, правду говорят, что у тебя нет сердца. Ибо только такой человек осмелится обвинить отца в совращении сына. Тан Лимэй не сводит с него глаз. Жестокая улыбка возвращается на ее губы. Она неспешно идет обратно, как кошка, которая поймала мышь и теперь предвкушает игру с ней. — Раз ты отпираешься, значит, я верную струну тронула, — она останавливается напротив. — Не бойся, я никому не открою твою маленькую грязную тайну, но благодарность за мою помощь и за молчание должна быть соразмерной. Паника подбирается к горлу Гуанъяо Он судорожно глотает, ощущая, как кадык дергается под кожей. Цзинь Гуаншань резко отшатывается, как от пощечины. — Шантажировать меня вздумала? А доказательства у тебя имеются, чтобы делать такие заявления? — А мне и не нужны доказательства, — Тан Лимэй пожимает плечами. — Один шепоток может тысячей голосов обернуться. — Чего ты хочешь? — глухо спрашивает Цзинь Гуаншань. — Какой благодарности? Тан Лимэй будто не слышит. Она склоняет голову набок и сводит брови на переносице в притворной озадаченности. — Я могу лишь догадываться, как эта новость огорчит твоего младшенького. Его замечательный папочка не такой уж и замечательный, как оказалось. Как же он простит тебя после этого? — Тан Лимэй, не испытывай мое терпение! — вскрикивает Цзинь Гуаншань. — Поостерегись-ка разговаривать со мной в таком тоне, Цзинь-сюн! — отвечает Тан Лимэй, и голос ее звенит обнаженной сталью. — Ты бы лучше подумал о том, как меня задобрить, чтобы у меня вдруг язык не развязался. Ты ведь не рассчитывал, что я помогу бесплатно? Напоследок она усмехается и, не дожидаясь ответа, разворачивается, идя к выходу с достоинством победительницы. Полы ее ханьфу мягко стелются по начищенному полу, веер зажат в маленькой, но крепкой руке. Двери распахиваются перед ней и, когда она исчезает в залпе солнечного света, затворяются, отсекая оставшихся в зале от остального мира. Цзинь Гуаншань стоит посреди него, не двигаясь. Веер в его руке безвольно висит. Он смотрит на закрытые двери невидящим взглядом и дышит тяжело, приоткрыв рот, будто воздуха стало не хватать. Грудь его вздымается и опускается, и он кладет на нее узкую ладонь, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Какое-то время он так и стоит, устремив глаза в пустоту. Потом медленно, очень медленно переводит взгляд наверх, туда, где за ширмой замер Гуанъяо. Гуанъяо перестает дышать. Пальцы, вцепившиеся в резьбу, немеют. Они смотрят друг на друга сквозь узоры ширмы: один снизу вверх, другой — сверху вниз. И в этот миг между нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Все, что связывало их двоих, что было их общим, постыдным, невыносимым и одновременно единственно реальным, вдруг теряет смысл. «Что делать?» — читает Гуанъяо в золотых глазах. «Что делать?» — хочет спросить он, но горло стянуто невидимой веревкой. Цзинь Гуаншань первый отводит взгляд. Опустив голову и убрав руку с груди, он ступает к дверям, за которыми несколькими мгновениями ранее скрылась Тан Лимэй. Гуанъяо остается один, не считая молчаливо наблюдающего за ним Сяо Ланя. Чувствуя, что ноги его более не держат, он медленно опускается на циновку. За окном бодро щебечут птицы. Летнее солнце поднимается все выше над Башней Золотого Карпа — новый день только начинается, но для Гуанъяо будто все уже кончено.