До встречи, мисс Грейнджер

Гермиона прекрасно понимает, что иногда ее идеи бывают ну… глупыми. Даже не глупыми, а идиотскими. И ее план, возможно, самую малость может быть… — Конченым, — шипит Том демоническим голосом, пока его руки крепко прижаты к ее рукам, а их спины также плотно прижаты друг к другу. Они как два блина на тарелке, которые забыли смазать маслом. Гермиона морщится от этой аналогии, пришедшей ей в голову. — Твой план был абсолютно конченым, Грейнджер, — повторяет Том, будто она не с первого раза это услышала. Вы спросите, как же так получилось? Да очень просто. Гермиона думала, что проникнуть в самые низы преступности будет довольно сложно и весь ее план пойдет крахом. Она даже надеялась, что Хосе просто не появится, и они вырубят бабку и проникнут в дом. Старый метод в виде паяльника мог разговорить кого угодно, и нет, Гермионе ничуть не стыдно. Все пошло наперекосяк уже во время их встречи с Хосе на пустыре. Том, уже связанный и недовольный, лежал в ее багажнике и прикидывался спящим. Кто же знал, что Хосе в первую же секунду вколет ему в шею «на всякий случай» что-то непонятное. Теперь Том действительно спал, а Гермиона сидела рядом с Хосе, и они ехали в сторону дома, отмеченного Томом ранее, как «странноватый». — У вас очень красивый муж. И вы тоже очень красивы. Хосе сказал это уже раз в десятый, на что Гермиона лишь сладко улыбалась, молясь, чтобы демон очнулся в нужный момент. Потому что без Тома ей было бы сложнее вырубить Хосе, а там наверняка будет не только он. Когда Гермиона решила, что в принципе можно и ответить на комментарий Хосе относительно красоты демонического отродья, ей в шею тыкнулось обжигающе холодное дуло пистолета. Блять… Выстрел — последнее, что она услышала. И вот теперь они здесь, хуй знает где, точнее. Связанные с ног до головы. Идеальный план, — вторит ей разум.

***

Тео знает, что это ненормально. То, что он чувствует. Стоит начать с того, что «чувствовать» он перестал еще в тот момент, когда ощущал, как его сердце вынимают из грудины, заменяя другим. Чужим. Возможно даже не человеческим. Он думает, что эту информацию Гермионе не расскажет никогда, потому что ее рот просто не закроется от насмешек. Нет, вообще Гермиона с открытым ртом ему нравится. Нравится? В последний раз ему нравилось теплое молоко на завтрак перед тем, как ведьма решила поэкспериментировать над ним и его душой, превратив в живой труп. Он не знает, кто она, зачем она это сделала и почему в итоге сохранила ему жизнь, а не прибила. Хотя он догадывается…. Дневники о его жизни, которые ходят по рукам, написаны каким-то писакой ради денег, превращая его жизнь-бедствие в какой-то любовный роман. Нет, все было намного проще: в его поместье приютили на ночь знахарку, одна из его служек упала с лестницы и раздробила колено. Что-то такое было, да? Не помнит, хотя раньше постоянно думал об этом. Он даже не знал, что в доме есть посторонние, когда он услышал хруст, будто веточка сломалась, а его тело просто встало по чужой воле и отправилось за ней в лес. Он не помнит ее лица, ведь его же руки выдавили ему глаза, пока он шел за ней, как одурманенный. Только спина и седые волосы, собранные в тугой пучок под ярко-алой косынкой. Это последнее, что он увидел, пока его большие пальцы не впились под веки. Зато он помнит звуки и запахи. От нее не несло немытым телом, от нее пахло медом и еловыми ветками. Аромат спокойствия впился в него навсегда, заставляя ненавидеть. Сначала он думал, что просто умрет, быстро и не очень красиво. Но затем он начал чувствовать, как его глаза снова видят, но вновь он был лишен зрения из-за черной ленты, покрывшей его лицо. Его кожу снимали, а затем снова натягивали. Его ногти вырывали, а затем залечивали их. Его сжигали и воплощали из пепла. В него вбивали гвозди, а затем вытягивали их под его вой. Его язык отрезали столько раз, что он не мог сосчитать, сбился на тридцатом разе. Но ведьма возвращала его тело обратно, а затем повторяла это снова и снова. — Для такого кобеля — собачье сердце. А затем его грудь разрезали, и он кричал так сильно, в надежде, что теперь точно умрет. Он не был кобелем, он искал невесту и был чист телом. Он был добр к слугам и учился у местного врача, чтобы открыть больницу. Он молился три раза в день и никогда не думал, что его могут… Когда его крики начали стихать, Тео услышал отрывистые голоса. — Не тот… — Господин Алнвик… — То был конюх! — Вы взяли нашего господина! Его нежно погладили по щеке. Ведьма, видимо, наклонилась к нему, потому что ее запах плотно ворвался в его нос. Он плакал, как ребенок, пока она целовала его в висок, утешая. — Прошу прощения, — сказала она. — Я это исправлю, — сказала она. — За свои страдания ты будешь жить вечно. Оцени мой подарок, дитя. А потом Тео очнулся, словно от глубоко сна, когда из его объятий упало тело его отца. Его зубы страшно чесались, а горло сдавливало от жажды. Его папа все еще был жив, но из разорванного горла лилось столько крови, что весь пол был ею залит. — Папа, — он расплакался, не в силах противостоять желанию слизать эту сладкую сущность с его шеи. — Прости меня, папа. Прости, пожалуйста. Его руки сомкнулись на теле родителя. Кровь окрашивала его губы и лицо, и ему впервые было так хорошо. Это было в сто раз вкуснее его любимого молока с медом. Он лакал эту сладкую амброзию и не мог напиться. Крупные глотки или мелкие, ничего не помогало. Он не мог насытиться, пока тело папы не перестало дрожать, а кровь не начала остывать. Тысячи звуков и ароматов окружали его. Жажда сдавливала горло удавкой. Ему так хотелось пить, господи. Просто напиться… Он встал, не глядя на тело, и подошел к тазу с водой, но та не принесла ему желанного насыщения, напротив, кровь была намного лучше воды. В тот вечер Тео убил всех до единого в своей деревушке, но ведьму отыскать так и не смог. Его жалкое существование омрачилось тем, что он не мог умереть. Чего он только не перепробовал, даже вспоминать не хочется. И тогда он начал экспериментировать с теми, из кого пил. Как-то он попробовал дать своей крови истекающему в лесу охотнику. Бедняга попал в капкан и, честно говоря, был уже не жилец. Тео и пришел к нему из-за медного запаха, жертва сама его нашла. Пить хотелось всегда, эта жажда не утихала никогда. Но что-то в глазах охотника остановило его, может, это было отсутствие страха в чужих глазах и полное принятие собственной кончины, — Тео не знал, но он поддался порыву и слил из вены кровь в бурдюк, освободил охотника и заставил выпить. Мужчина умер через час от переохлаждения, Тео не нужен был костер, чтобы существовать, а для охотника отсутствие тепла и кровопотеря были фатальными. Каково же было его удивление, когда охотник открыл глаза с алыми радужками и впился острыми зубами в тело зайца, что лежало в его сумке. Тео стало интересно, будет ли тот человек таким же, как он. Но, как оказалось, если оторвать голову от тела, то любое существо умирает. Любое, кроме него. Так и пошла его жизнь, сменялось время. Он пил из людей, убивал людей, обращал людей. Его убивали охотники на нечисть, но он не умирал. Он пытался зайти в Ад, но и там ему отказали. И он никогда не переставал искать ведьму и тот неповторимый аромат меда и еловых веток. Конечно, ведьма была уже давно мертва. А во времена Салема их всех знатно почистили, и кто может упрекать за это Нотта? Он просто искал расплаты. Эти женщины были такими же, как та ведьма. Даже если им был нужен не он, кто мог позволить себе стоять выше человека, чтобы так издеваться над ним? Только Тео человеком себя давно не ощущал. Ему попадались за время его пути интересные люди, одна ведьма, которую он так и не убил, сказала ему про сердце, что пока то не будет уничтожено, он будет жить. Так где же искать это самое сердце, когда прошло столько лет? Он отчаялся. Вечная жизнь не казалась ему подарком и извинениями, а всего лишь насмешкой. Тео хотел семью, и он создал себе семью. Ковен. Но и там он не нашел никого по душе. Он ничего не чувствовал, хотя его дети говорили ему, что ощущают те же эмоции, что и при жизни, даже сильнее в сто крат. Неужели это было из-за того, что сердце его было не с ним? Тео сетовал на гребаное сердце, пока к нему не пришла милая девица в желании стать вечной. И имя у нее было красивое, и сама она была не дурна собой. Тео сделал аккуратный укус на затылке, чтобы можно было скрыть волосами, напоил своей кровью и с тихим щелчком свернул девушке шею. Столько благодарностей он не получал никогда. Вот только пришла ее подруга и… И Тео почувствовал аромат. Нет, это был не мед. И даже не еловые ветки. Это был запах, который трудно поддавался описанию. За этим запахом в комнату вошло совершенство. Тео за много лет повидал красавиц, но он не был готов к тому, что его сердце, то самое, что в груди, не его даже, дрогнет в экстазе. Она пыталась убить его. Ну что за милота… Он сделал вид, что она его поймала. Видеть взгляд ее ореховых глаз, пока она вгоняла в не-его-сердце осиновый кол было до дрожи приятно. Приятно? Что такое приятно? В последний раз он это ощущал так давно… Вот она, сидела в ресторане и пила кофе, ни о чем не подозревая. Он просто хотел узнать ее имя. И прижать ее к себе, зарываясь в наверняка мягкие кудри ее волос. И слизать ее аромат с кожи и губ. И услышать ее хриплые стоны. И попробовать ее кровь. И сделать ее своей на вечность. И почувствовать ее нутро своим… Желание попробовать ее было одновременно и желанием, и потребностью, и отчаянием. Тео хотелось облизать ее шею, руки, бедра. Он хотел вонзить свои ноющие и пульсирующие клыки в каждую частичку ее тела. Попробовать ее на вкус. Но он же джентельмен, отец его так воспитывал. Конечно же, она сбежала с криком. Ужас в ее глазах отдался болью по всему его мертвому телу. Тео даже не подозревал, что может чувствовать боль. Сейчас он понимает, что был жутким, но не мог перестать присылать ей сообщения, в надежде, что она ответит хотя бы на одно. Спустя некоторое время Тео понял, что… влюбился. И это было смешно, это было так смешно, что его дитя, Лаванда, та самая подруга охотницы, чуть не померла второй раз, так сильно она орала. — Я хочу пригласить ее на свидание, — сказал он. Лаванда хрюкнула и дала ему новый номер Грейнджер. И еще раз. И еще. Она снабжала его номерами Гермионы, как наркодиллер снабжает наркомана. А Тео был окрылен. Немного забыв, как стоит общаться с девушками, потому что обычно он просто лежал с ними в постели после бурной ночи, пока они спали, Нотт не понимал, как же эту Грейнджер заинтересовать. Она явно была против его сущности, блин, да она буквально убивала его детей и прочую нечисть с милой улыбкой. Как она улыбалась… он сохранил все фото, что смог найти в социальных сетях. И Гермионе тоже не стоит знать, сколько раз эти фото по ночам заставляли его изливаться в свою ладонь. Да, Тео жуткий. Но он старый вампир. Простите, он не хотел. Точнее, хотел, но как тут быть, когда объект твоей привязанности не хочет тебя. Вот его ребенку повезло с человеком, женился недавно. Жаль на свадьбу он не попал, а когда узнал, что его будущая невеста еще и дружит с некоторыми его детьми, так вообще пришел в экстаз. Значит, у него был шанс! Но этот шанс можно было легко проебать, потому что Тео не слышал от Гермионы сигнала уже больше десяти минут. Она обещала скинуть ему сообщение, что все ок. Но сообщения не было, а телефон он ее нашел на обочине дороги, когда решил воспользоваться методом проверенного поиска. Почесав языком клык, Тео напрягся. Ленс и правда пропал. В Мексике. Пол года назад. И он правда хотел его найти, но теперь найти Гермиону было важнее. А в этом он был настоящим специалистом. *** Гермиона стонет, когда чувствует отрезвляющий удар по щеке. Придурок задел ей еще и нос. Гаденыш, она убьет его, как только освободится. Быстрый осмотр своего тела дает ей неутешительные вести: она раздета до белья, а ее обуви, где скрыто оружие, нигде не видно. Волосы у нее тоже распущены, значит, эти козлы вытащили и ее заколки-лезвия. У нее осталось лишь небольшое лезвие, вшитое в резинку трусов, но чтобы до него добраться, нужно распороть ткань… блять… Гермиона вновь тихо стонет, прикрывая веки. Эти гады все предусмотрели. — Доброе утро, милашка! Хосе ухмыляется ей так широко, что ей видно, как на его семерках чернеет отвратительный кариес, а смрадное дыхание намекает о съеденной недавно жареной рыбе. Просто фу. Она молчит, щурясь от яркого света, заливающего ее лицо. Фонарик подсвечивает ее зрачки, чтобы наверняка проверить: пришла ли она в себя окончательно. — Ты слышишь меня? Кивни, если да. Гермиона кивает, не сводя с него глаз. — Знаешь, я сначала и правда думал совершить обмен только на твоего муженька, но подумал, что ты тоже принесешь мне кучу денег! Гермиона плюет в его наглую рожу, громко посмеиваясь. Еще один удар ложится на ее лицо, теперь в челюсть. Блять, ей точно нужно будет к врачу после такого ночного рандеву. За спиной она чувствует копошение, а затем тихий вздох. — Не смей… с-ка, трогать ее… — Том! — она вскрикивает от радости. Их не разделили. Это хорошо. Это очень хорошо. И вот сейчас они точно освободятся. Это был их запасной план на случай подобной непредвиденной ситуации. — Томми, давай на раз, два… три! Она кричит, не сводя глаз с Хосе, чтобы ударить его точно по глазу, но… путы не спадают, а за ее спиной все также слышится чужое учащенное дыхание. — Том? — и если в ее голосе звучат панические нотки, пожалуйста, не издевайтесь над ней за это. Том — дерьмо-демон, но все же демон. И силы у него есть. Так почему же… — Он мне что-то… вколол… я не чувствую рук и ног… больно… Ох… Ох, блядь… Это слишком плохо для их ситуации. А вот Хосе от души веселится, громко хохоча и хватаясь за живот. — Ты думала, что вы — что? Порвете это веревки? Идиотка, — он ласково похлопывает ее по голове. Том снова стонет и что-то шипит себе под нос, но она не может разобрать. Да и что он может такого важного сказать? Что он обоссался? — Лучше скажи, сколько тебе лет, документов, к сожалению, я твоих не нашел. При свете желтых ламп Гермиона внимательно запоминает лицо Хосе. О, чувак, ты от нее больше не скроешься. — Семнадцать, — заявляет Гермиона в попытке пробудить в этом ублюдке хоть что-то человеческое. Вдруг он услышит, что она так молода, да возьмет и отпустит. — И давно тебе семнадцать? — Да, Гермиона, тебе ж не семнадцать, — поддакаивает Том, и Гермиона без зазрения совести бьет его локтем в бок, но ему хоть бы че. — Я вообще демон, а она охотница на нечисть, мы пришли, чтобы поймать вас и найти Ленса Мадсона. — Том… — у Гермионы натурально отвисает челюсть. В принципе, у Хосе такой же обалдевший вид, но он быстро собирается и гогочет так сильно, что чуть не заваливается назад. — Вот умора, демон, блять, и охотница, — ржет он, обходя их по кругу. Гермиона кусает губу со всей силы, лишь бы ничего не сказать. — Я знаю, что этот наркотик убойный, но так меня еще не смешили. А теперь, сладкие пташки, пора вас разделить. Можете попрощаться, — говорит Хосе, пока двое других типов, которых Гермиона до этого не видела, начинают поднимать их с пола и срезать общую веревку. — Пока, Гермиона, — спокойно говорит Том, будто прощается с ней после шахматного кружка. Ему только ранца за спиной не доставало да очков в черной оправе, потому что вид у него из-за укола был наиглупейший. Но если до этого было плохо, то сейчас особенно плохо. Черт с ним этим Ленсом, которого они ищут, им бы теперь самим спастись. И пугало Гермиону даже не то, что она попадет в рабство, а то, что с ней будет, если в рабство попадет Том и его продолжат держать на этих сраных наркотиках. Да его батя ей не просто бошку оторвет, ее бедную душеньку в Аду будут так сильно терзать, что мало ей точно не покажется. Она уже представила, как к ней подходит демон с хлыстом, на ее голову надевают наушники и в них играет песня про ручку-ананас-яблоко-ручку, и у Гермионы в этот момент идет уже кровь из ушей. Нет. Нет! Она не хочет! — Стоп! Стоп-стоп-стоп! — кричит Гермиона. — Я заплачу вам, только его отпустите! Хосе и типочки дружно хохочут над ней. Если бы у Гермионы не были связаны руки, она бы уже вцепилась в свои волосы и тягала их в стороны. Хосе наклоняется к ней, и Гермиона сдерживается от того, чтобы не ударить его лбом. Спокойнее, нужно быть спокойнее и делать все, что скажут. Да-да, иначе от нее останутся рожки да ножки. — Ну… — Хосе переглядывается с типочками, и Гермиона замирает в нервном ожидании. Они по очереди осматривают Тома, а затем кивают Хосе головой. В отрицании. Блять! — Не могу, малышка. Твой Томми оказался очень популярным. Онлайн аукцион уже состоялся, и твой муж продан, — Хосе погладил ее по щеке, чуть прихлопнув по коже напоследок. — Но ты… составишь нам компанию на некоторое время. Товар все же нужно проверить перед продажей. Мерзкий смех окружает ее в кокон. Конечно же, она понимает, о какой такой проверке ублюдок ведет речь. Он отодвигает свое поросячье рыло от нее, и Гермиона оборачивается, чтобы посмотреть на Тома. Тот выглядит, как настоящая развалина. Его держат под руки двое мужчин, а ноги болтаются внизу, словно переломанные. — Я покойница… я покойница… — шепчет Гермиона, пока придурки думают, мол она боится, что ее изнасилуют и убьют. Знали бы они, что Гермиону убьет батя Тома, если с его драгоценным сыном что-то случится… она до сих пор помнит, как на протяжении года после случая с Томми-антихристом, их с Грюмом преследовали разные демоны, чтобы выведать, в какую больничку поместили мальчика, ведь ее наставник навешал на него столько печатей, что они бы его точно никогда не нашли. Но, видимо, нашли… Набрав в легкие побольше воздуха, Гермиона решила сделать то, о чем, наверное, могла пожалеть, но выхода не оставалось. Ее скачок со связанными ногами получается не очень удачным, но прыжок и удар двумя ступнями в грудь Хосе — да. Мужик настолько опешил, что заваливается на лестницу, и Гермиона с удовольствием слышит приятный слуху хруст ломающихся костей. Ее тело не зря прошло через огонь, воду и медные трубы. Только она знала, что после такой тренировки потом неделю не слезет с постели. Один из придурков что-то кричит на незнакомом Гермионе языке, но она не слышит, у нее остался последний козырь. Наверное, тут стоит уделить особое внимание образованию Гермионы и ее подходу к этому самому образованию. Учиться ей нравилось, а учителя в Хогвартсе — не очень. Сначала она была прилежной ученицей, да блин, общаться с кем-то кроме Грюма уже было настоящим счастьем для нее, но спустя время она поняла, что в Хогвартсе черствые булки без изюма, но изюм почему-то из них все равно торчит. Гермиона часто пропускала занятия, исследуя Запретный лес. На самом деле лес запретным не был, да и лесом в принципе тоже, так… пара дубов да пеньки, но там было много змей и ученикам наказывали туда не соваться, чтобы не получить поцелуй прямо в зад. Но именно в том лесу ей ничего не мешало раскрывать банки с кровью тварей, чтобы смазать этим ядом пули, взвешивать кости для порошков и отмерять соль по пробиркам. Но самым любимым занятием Грейнджер было чтение. О да-а-а, детка. Дарк романы? Ромкомы? От друзей к возлюбленным? Пф, увольте, у нее были учебники, написаные кровью и смертями предыдущих охотников, а еще дневники настоящих ведьм. Много слишком полезной информации было в них написано, и Гермиона с упоением читала. Здесь стоит оставить сноску: Гермиона была задротом, но не обычным задротом. Задрачивала она в основном инфу о демонах, уж очень ей нравилась сама теория о жизни в Аду и грешности душ человеческих. Как сказал Грюм: мы все туда попадем, ибо рождаемся во грехе. В тот момент, когда Том еле дышал, она вспомнила старую запись, которую несколько раз переписала в свою тетрадь: демоны любят кровь и питаются от нее. Поэтому… — Томми, пора кушать, — шепчет Гермиона, прокусывая себе губу и раскрывая рот Тома языком, чтобы передать ему своей крови. Этого мало, она знает, она кусает губу еще сильнее, плевать на шрамы, лишь бы выжить в этой дыре и выбраться. Она слышит, как копошатся мужчины позади нее, думают небось, что она целует мужа напоследок, но вот оно… тихий стон слышится совсем вяло, но он есть. Гермиона слышит щелчок затвора. Ее прокушенная губа пульсирует от боли, когда чужие зубы впиваются в нее сильнее. — Спасибо. Дуновение ветра заставляет ее широко распахнуть глаза. Томми, храни тебя сам Дьявол, превращается в черный дым. У нее получилось! Крик сразу двух мужчин звучит настоящей песней. Какие там шлягеры Селин Дион? Вот он настоящий звук Рая Господнего. Том бьет обоих мужчин лбами и следом ломает им руки, чтобы не дергались. Гермиона с интересом наблюдает за его боем. Ну как сказать боем… скорее это походило на избиение младенцев. Взгляд только у Тома… такой… потерянный. Напоследок он проводит рукой по ее путам, и те сгорают, даже пепла после себя не оставив. — Эй, — улыбается Том, — у тебя синяк под глазом, — и падает на землю без чувств. Видимо, его силушка кончилась. Но Гермиона радоваться пока не может, пусть ее и освободили, она полуголая, с одним пистолетом и бессознательным демоном. Так себе вечерок, честно говоря. Когда она начинает связывать трех мужиков, то понимает, что те мертвы… Веревка падает из ее ослабевших рук на пол. Блин, зря только время потратила. Хосе, видимо, ударился виском или затылком, — Гермиона не хочет разглядывать его голову, покрытую кровью. Умер и умер, ей-то что… не она же людей на аукционах продает. Она помогает Тому принять более удобную позу и ворует у него рубашку. — Прости, Том, обязательно все верну позже, — шепчет она ему, поглаживая по волосам. На его голове огромная рана, и теперь она понимает, что то горячее чувство на ее шее было вызвано вовсе не адреналином, а чужой кровью… эти придурки чуть не убили его. Ему нужно снова дать крови… иначе… Порезать запястье довольно просто. Она подносит руку к рту Тома и помогает себе другой рукой, поддерживая его голову запрокинутой. Тонкая струйка течет аккурат в его рот, бедра под ее ногами начинают немного дрожать, и она слышит, как он делает первый глоток. — Вот так, молодец, Том, ты здесь не умрешь… — нашептывает она, продолжая вливать алую жидкость в демона. — Мисс Грейнджер, — она замирает, сидя на Томе, а затем медленно поворачивает голову. — Приглядываете за моим сыном? И Гермиона понимает, что ей пиздец.