Орудие времени

      Время — штука опасная. Иногда непосвященным кажется что это просто две строчки в тетради без клеточек, но время не переделать на свой лад. Его можно только остановить, но не изменить. Но это обязует быть куклой времени, его личной игрушкой, той самой строчкой в тетради. Фарфоровая кукла, статуэтка, повязанная на тяжёлые нити.       

***

      Спустя пять лет.       Та самая служанка отчаянно пыталась вернуть себе свое дитя, особенно после того как узнала о том откуда её ребёнок. Как такое было возможно, до сих пор никто не понимал. Но малышка и вправду была похожа на человека, родившегося в Каэнриах — длинные белые волосы, опять же, с отливом в синий, которые уже в её пять лет были до лопаток. Зрачки-звездочка. А глаза её… В них можно утонуть и не выбраться — один ослепляющий белый, под конец переходящий в фиолетовый, как её Самоцвет Души, а другой сверкающий янтарный, словно самый лучший корляпис из Ли Юэ. Кожа была её бледной, как будто лунный свет приобрел человеческое обличие. Бернадетт, так её назвали, любила во-первых: рисовать. Во-вторых: лёгкие платья, несмотря на суровый климат Снежной и вечного нахождения рядом с Пьеро и Архонтом. В-третьих: она любила Предвестников, которые стали для нее чём-то вроде семьи. Незамысловатой, простой. Особенно ей нравилась Синьора. Да и сама Розалина была непротив побыть с спокойным ребёнком вечером у камина.       Бернадетт очаровательна. Чудесна. И она вправду могла бы стать прекрасным наследником престола в Каэнриах.       Сам Пьеро говорил что она и вправду та самая наследница. Глаза все выдают. Ни у кого не могло их быть, кроме как у аристократии Каэнриах. Что скрывать — у Педролино и сами были такие, просто другого цвета.       Юная Бернадетт была в покоях Её Величества, покачивая ногами. Архонт сидела за столом, что-то чиркая на бумаге собственными руками. Обычно, этим занималась доверенная свита прислуг или Педролино, но теперь женщина решила начать заниматься этим самостоятельно, чтобы показать ребёнку свою человечность.       Два глаза разных цветов с интересом рассматривали Царицу. Рядом с ней валялся яркий Самоцвет Души. Девочку всегда интересовало его происхождение — но спрашивать прямо у самой Царицы и тем более, Пьеро, она боялась. А вот у остальных Предвестников, например у Синьоры или Скарамуччи, было можно. Только вот, ответа они никогда не давали, либо отмалчиваясь, либо и вовсе не отвечали, как делал Шестой Предвестник.       Бернадетт знала его название, но не понимала к чему тут души.       — Ам… Госпожа, что это такое? — девочка держала на раскрытой ладони Самоцвет. Архонт задержала дыхание. Кто же знал, что дети бывают такими любознательными? Бернадетт бесстыдно рассматривала её, рыскала глазами по телу и по атласному белоснежному одеянию. На удивление всего Заполярного Дворца, эта юная девочка, имени которой большая часть прислуги и вовсе не знала, умела складно говорить. Прямо целыми предложениями!       Пьеро говорил что все дети в Каэнриахе опережали своих сверстников по развитию из остальных семи королевств. Если душа одна и та же, значит и сознание тоже, правильно?       Царица тяжело вздохнула и с её губ слетел морозный воздух. Бернадетт покачала головой, уже смотря ей в глаза. Взгляд был осознанным, серьёзным и твёрдым. Явно не взгляд ребёнка. А спала ли она все эти 480 лет…?       — Тебе ещё слишком рано об этом знать, милая, — насколько тепло смогла это проговорить Царица? Не обидела ли она девочку? Бернадетт лишь покачала головой и скрыла Самоцвет в браслете на руке — собственно говоря, ещё одна особенность этой странной штуки. Она могла скрываться в любых украшениях, но Бернадетт выбрала себе кольцо с красивыми, фиолетовыми камнями.       — Вы все не отвечаете, — говорит ребёнок. Девочка попробовала спрыгнуть с кровати так, как это делают взрослые, но ноги её подвели и она чуть не упала на паркет. Все-таки, по умственному развитию она явно превосходила остальных детей, а вот по физическому стояла с ними на одном уровне. Царица поймала ее вечно холодными руками и усадила назад на постель. Ладони её были в красивых, серебрянных перчатках, чтобы не обжечь Бернадетт холодом, исходящего от олицетворения Северного Королевства.       Девочке позволялось гулять в саду — под присмотром Синьоры, Педролино, прислуги или Её Величества. Но последний случай бывал крайне редок, но Бернадетт любила Царицу особенно. Как родную мать. Как бы она любила Аморет.       Архонт не считала себя достойной любви наследницы потерянного государства — она создала Фатуи, решила свергнуть богов Селестии, и вообще, сделала много всего ужасного. Она холодна, непреступна, как горы Ли Юэ, строга и заставляет бояться своих поданных одним лишь взглядом глубоких, синих глаз. Но в её душе, такой гнилой и чёрной, где-то там, отголосками, проявлялись остатки той самой юной девы — Архонта Любви. Царица хотелось бы любить Бернадетт как дочь, хотелось не отвечать ей на все ледяными ответами. Но она не могла. У нее есть долг — сжечь этот старый мир. И она этого добьётся.       И к тому же, Аморет не была бы рада, если бы Царица любила её дочь, как собственную. Все-таки, в голове, женщина отмечала то что Бернадетт все ещё дочка Аморет, хоть и в другом теле. Не её семья. У Архонта нет семьи. У нее точно нет. Насчёт других Царица не знала — она давно не видела их, наверное, со времен катаклизма и благоухания цветов в Каэнриахе. Иногда ей было интересно, как самой Бернадетт, а как там Моракс и Барбатос? Вельзевул? Баал?       Бернадетт никогда не видела большого мира. Никогда не видела шести королевств и лишь могла наблюдать из огромных витражей на живующий, бушующий и кипящий жизнью город — на столицу, на Снежную. Про другие ей рассказывали предвественники — Синьора говорила любопытной девочке о Моншданте, а Скарамучча рассказывал о Инадзуме. Другие её либо вовсе не долюбливали, либо не обращали на нее никого внимания.       — Как думаете, госпожа, я смогу однажды стать Предвестницей?       Царица поперхнулась воздухом.       Иногда, такие вопросы ребёнка поражали и порой пугали, прямо как этот. Позволить ей стать Предвестницей… Архонты, и впрямь глупо.       — Это очень опасная, и по-правде говоря, скучная работа, — вздыхает женщина. Она старается, пытается быть с ней как можно добрее, но в силу своих, так сказать, ледяных замашек, получается плохо.       — Что там скучного?       — Вечные бумаги. Их очень много, по-правде говоря. Ещё и постоянные бои.       — Бой — это не опасно, — говорит Бернадетт, — Это иногда помогает отгородиться от реальности и восприятия проблем.       — Это кто тебя такому научил?! — Царица всем своим видом показывает недовольство такими высказываниями девочки. Слишком она взрослая. Хотя, во дворце и правда легко быстро повзрослеть и отринуть детство.       — Капитано рассказал. А ещё если искусно сражаешься, то и впрямь легко, — мечтательно тянет она, покачивая ногами и невинно хлопая ресницами. Царица тяжело вздыхает и пытается вернуться к работе, но выходит плохо, — Отключиться от реальности. И в случае чего показать свою обиду на мир через бой. Капитано говорил, что ему помогает подобное.       Женщина вздыхает. Самоцвет Души в руках Бернадетт сверкает ярко-ярко. В глазах плескается фиолетовое пламя, доставая до кончика звёздочки в зрачках.       Сама девочка невольно рассматривает свою госпожу. Длинные руки, облачённые в серебрянные перчатки и атласное белое платье до пола. На её шее блестит яркий, красный камень, похожий чем-то на турмалин. Эта горная порода есть в Моншданте, Ли Юэ и Фонтейне. Так Бернадетт прочитала в книжках. Длинные, серебрянные волосы с белыми вкраплениями, заплетены в широкую и на вид тяжёлую косу. Глаза Царицы, такие же как и небосвод в ясную погоду, голубые, наполненны серьезностью и стальным льдом. Впечатление такое что, если докоснешься до такого далёкого Архонта — то рассыпешься либо сам на мелкие-мелкие снежинки, либо разобьешь хрустальную фигурку Её Величества.       Внезапно, Бернадетт захотелось коснуться её. Сама девочка не понимала причину таких внезапных желаний, например, коснуться Пьеро или Синьоры, ощутить от первого колючий мороз, от второй тепло. Конечно, её постоянно трогают во дворце, даже сама Царица, но когда касаешься сама — ощущения другие.       Девочка потянула руку вперёд и коснулась оголенного предплечья госпожи. Она ощутила острый холод, который до этого скрывали перчатки. Да, Царица олицетворение Снежной.       — Ой, — смеётся Бернадетт, видя на кончике пальца небольшие снежинки.       — Тебе пора идти, Бернадетт, — говорит женщина, — А ещё пора спать, — глянув в окно, женщина увидела там лишь непроглядную метель и темноту. Девочка вздохнула и осторожно слезла с постели Её Величества.       — До свидания, госпожа.

***

      Следующий день.       Заполярный Дворец славился своей красотой — высокие потолки, огромные помещения и витражи — визитная карточка этого чудесного места. Поговаривали, в самой глубине Дворца, скрытое от людских глаз место — сад Её Величества. Те кто однажды были в этом месте, рассказывали о никогда не замерзающем озере, деревьях, которые вечно покрыты инеем и о огромном количестве статуй разных людей, которые наверняка были особенно дороги госпоже.       Снег под ногами хрустел. Бернадетт шла впереди Синьоры, что любезно вышла с ней на прогулку в сад. Девочка с интересом рассматривала замерзшие и покрытые инеем деревья, застывшие во времени и снегах пионы. Возможно, они однажды расцветут, за все пять лет своей жизни, Бернадетт никогда не видела цветущих цветов и далее, далее, далее в этом саду.       Особенно её интересовало не замерзающее озеро в конце аллеи. Это место — личная отдушина госпожи, её оранжерея, что вряд-ли когда-нибудь снова расцветет. Но сама Бернадетт редко видела её здесь во время своих прогулок. Лишь ранним утром, буквально на рассвете, ребёнок могла застать Царицу, стоящую у замёрзших цветов в своих прекрасных платьях.       — Синьора… Я недавно подслушала разговор прислуг обо мне, — подала голос Бернадетт. Розалина же, которая каждый раз как в первый засматривалась на растения вокруг, отвлеклась и перевела взгляд на девочку.       — И про что они говорили?       — О том что я ненастоящая, — ответила девочка. Синьора искренне удивилась.       — Как это — ненастоящая?       — Буквально. «Эта девочка ненастоящая Бернадетт».       «Откуда обычная прислуга может знать о таком?» — ураганом пронеслось в голове восьмой Предвестницы, — «Нужно будет доложить Её Величеству.»       — Почему они так говорят, Синьора? Почему я ненастоящая? — спрашивает Бернадетт дрогнувшим голосом то-ли от обиды на эти слова, то-ли от холода, — Раз я ненастоящая Бернадетт, то кто тогда настоящая? — спрашивает девочка удивительно осознанно. В её руках сверкнул Самоцвет Души, — Может, она как-то связана с этим?       Женщина застыла.       — Бернадетт, — прошептала она. Восьмая Предвестница подошла и обняла девочку, скрыв её от посторонних глаз в тканях шубы. Между ними словно был барьер — этот треклятый Самоцвет Души, что фиолетовым светом освещал пространство, — Ты настоящая. Никогда не слушай слухи прислуг, — вздыхает женщина. Она осторожно поглаживала её по затылку, изредка поглядывая на самоцвет в её все ещё раскрытой ладони.       Розалина знала, кем была Бернадетт. Наследницей Каэнриах, погибшей цивилизации. Женщина догадывалась что в этой «штуке», как Самоцветы Души звал весь Тейват, содержится душа малышки. Она понимала что Бернадетт даже не человек — ходячий мертвец, что в будущем, если оно наступит, будет неуязвим к внешним раздражителям. Поговаривают, что войны Каэнриах, души которых были заключены в Самоцветах, стояли на одном уровне с Архонтами. Продать свое существо за чудо… Душу Бернадетт продали без её ведома. Интересно, что же загадала Аморет?       Если будущее не наступит, у них сейчас есть время побыть в одиночестве, стать людьми на время и забыться в людских заботах. Синьора на время переставала думать о своем титуле Восьмой Предвестницы, о свержении богов Селестии и далее, далее, во время нахождения с девчонкой. Она спокойна, умна для детей своего возраста и к тому же умеет слушать и иногда похожа на губку.       — Ладно, пойдем дальше. Ты же ещё хотела сходить к озеру, верно? — уточнила Розалина. Бернадетт кивнула, скрыв Самоцвет в браслете. Они пошли дальше по аллеи, приковывая к себе внимание отдыхающей прислуги во дворце.       Девочка бежала впереди, звонко смеясь. Она раскинула руки по сторонам и внезапно упала в огромный сугроб. Синьора ахнула, подбежав к ребёнку. Но Бернадетт как ни в чем не бывало продолжала лежать на снегу, вся девственно-белая. На чёрное пальто налепился снег, а сама она, радовалась как не в себя.       — Я каждую прогулку хочу нырнуть в этот сугроб, — мечтательно говорит Бернадетт, комкая снег в снежки и кидая их дальше, прямо в деревья, — Но-о-о прислуга мне не разрешает, а Скарамучча постоянно хочет стряхнуть на меня вон ту ель, — она указала пальцем на высокую ёлку, которая достаёт своими иголками до потолка оранжереи.       — Ничего, я поговорю с ним на эту тему, — вздыхает Синьора, — Поднимайся. Пойдём с тобой к озеру, — Бернадетт встала, отряхнулась и радостно побежала впереди восьмой снова. Она вздохнула и пошла за ребёнком.       Спустя десять минут, они пришли к тому самому озеру. Бернадетт ахнула, как будто видит его впервые. От водной глади исходил пар, застывая под стеклянным, расписанным потолком. Озеро само, было маленьким, но все же очень красивым. Вокруг него застыли цветы — интейват. Усыпанные инеем, снегом и закалённые морозом Снежной, они все равно цвели. Красивые белые лепестки и жёлтая сердцевина. Царица сохранила их семена, стараясь спасти хоть что-то такое малое, но оставшееся от Каэнриах, увековечив эти цветы во льдах своей оранжереи.       — Красивые цветы. Интейват, да? — спросила Бернадетт, осторожно срывая один из них. Синьора кивнула, улыбаясь девочке. По-правде говоря, около этого озера может расцвести абсолютно все, начиная интейватом, заканчивая шелковицей прямиком из Ли Юэ и морской водорослью из Инадзумы.       — Ну что. Пошли домой? — спросила Розалина, подав руку Бернадетт. Девочка охотно за нее схватилась, улыбнувшись. В голове Синьоры пронеслась мысль — «Она доверяет нам.»