Орудие времени

      В Снежной максимальная странная смена времён года — зима обычно идёт круглый год, а если лето и наступает, то заканчивается в августе. Всего лишь один месяц и то, тот наполнен дождями, грозами и эффектом так называемой ранней осени.       Море со стороны страны обычно покрыто толстой коркой льда, которую морякам приходится разбивать вручную, а после поездок в Снежную ещё и приводить судно в порядок и латать поцарапанное дно или ещё что похуже.       Из окон Заполярного Дворца видно огромное озеро, что разделяет одну часть Снежной от другой — столица находится на левой, тут все разговаривают на первом диалекте, а на правой стороне находится другой мир, да говорят там фактически на другом языке. Чтобы добраться до правой части Снежной по указу Царицы построили железную дорогу. Хоть она и является достаточно короткой — всего-то около пяти, а может и четырех километров, она была выложена страданиями и кровью людей. Там, под тяжёлыми рельсами и под непроглядными снегами покоятся сотни костей каторжников, что ее и строили.       Книжка захлопнулась и приземлилась на мягкий подоконник рядом с ежедневником в коженной обложке. Бернадетт уныло откинулась к стенке, свесив ногу к батареи. За окном хлестал дождь. Капли грубым градом разбивались о стекло, стекая словно кровь вниз, а там уже они оставались на траве под дворцом. Вдалеке, со стороны моря сверкали фиолетовые молнии. Их было еле как видно, они терялись среди столба дождя, словно это была стена из снега, как всегда.       Девочка осторожно слезла с подоконника, подобрала блокнот и книгу, любезно одолженную Катей и задернула штору позади себя. Она вздохнула, села на кровать и задумчиво уставилась на Самоцвет, что состоял на тумбочке нерушимой крепостью без единой трещины. Бернадетт всегда думала — что же он такое? Самоцвет был с ней самого рождения. Фактически, у неё есть одно правило что точно нельзя нарушать; никуда не отходить от Самоцвета Души дальше, чем на сто метров.       «Бред», — думала Бернадетт, но всегда и везде брала серёжку в изогнутом, чёрном креплении с фиолетовым камнем на конце, что служил пристанищем для Самоцвета. Сейчас серёжка тоже была при ней, была на ухе, а камушек покачивался от ветра, что исходил из приоткрытого окна.       На вешалке около двери в комнату висел белый плащ с капюшоном; около стены рядом с кроватью стояла сабля с чёрной кисточкой и серебряным лезвием. На тумбочке злосчастный Самоцвет, керосиновая подрагивающая лампа и браслет.       Бернадетт падает мешком на кровать, задумчиво крутя в руках Самоцвет. Лампа внезапно сама собой затухает, развивая лёгкий дым по комнате. Она вскочила, притянула к себе одеяло и прижала к груди Самоцвет и осторожно пошла к стене, где весь замечала какую-то странную тень, похожую на крест. В другой руке была крепко сжата сабля.       Выдыхая тяжёлые клубы морозного дыма (хоть его и не должно здесь быть), Бернадетт подходит к стене и видит перед собой крест.       Там, на этом чертовом кресте, распята девушка. Руки прижаты к его верху по двум сторонам, а ладони прибиты ржавые, гнилые гвозди. К ногам, а вернее к щиколоткам прибиты такие же. На верхушке креста птичий череп, измазанный в крови — похоже, это был ворон…? Бернадетт вздрагивает и отскакивает, сабля с грохотом падает на пол, как и Самоцвет.       До нее медленно, но верно доходит что это она. Только из будущего. Такие же белые волосы, тот же символ на том же ногте. Бернадетт повинуется своему странному желанию поднять голову ей и внезапно, на нее начинают смотреть два глаза — один белый, другой янтарный.       Из горла не лезут звуки, лишь сдавленный хрип и какие-то глупые обрывки. Бернадетт падает на пол, все ещё смотря на мёртвую. Голова её падает назад, в ту же позу что и раньше. Девочка отходит, падает на пол и еле дышит. Сердце ударяется о рёбра громко-громко, так что сейчас выскочит из груди. Словно там вместо нее самой из будущего, Бернадетт сейчас, в настоящем распятая на кресте и именно над её головой лежит птичий череп.       Она начинает задыхаться и отползает ближе к кровати, хватаясь за простынь. Трупный запах наполняет комнату, развивается по воздуху словно дым из-под керосиновой лампы. Бернадетт плачет — слезы бусинками падают в раскрытые ладони. Труп на кресте заполняют синие, блестящие во тьме бабочки. Бернадетт теряет сознание.       

***

      Девочка вскакивает на кровати, блестящими от слез глазами смотря на серую дымку, что летела по воздуху от лампы. За окном тихо капал дождь, маленькими каплями оседая на стекле и подоконнике. На улице было светло.       Небо затянуто серыми тучами, вдалеке снова звучит гром. Бернадетт пытается успокоить быстро бьющееся сердце, что ударяется о ребра словно птица в золотой клетке. Дышит она тяжело.       На тумбочке стоит Самоцвет, отравляя фиолетовым светом её жизнь.       Бернадетт осторожно берёт его в руки, убирает в серёжку и поднимается с пропитавшейся потом постели и осматривается — креста, как и девушки на нём к счастью нет, как и никаких следов её приключений. Она выдыхает сдавленно, одевается; простая гражданская рубашка и чёрная юбка. Поверх белый плащ с капюшоном.       Бернадетт выходит из комнаты, осматривает коридоры Заполярного Дворца. Все как обычно — высокие окна, длинные коридоры и огромное количество винтовых лестниц вокруг.       Прошло два года с момента её знакомства с Катей. Ничего не менялось за это время, разве что в этом году пришло «лето». Бернадетт спускается по лестнице и видит стоящих около главных дверей Колумбину и Арлекино. Девочка резво спускается к ним и обнимает третью Предвестницу со спины       Коломбина оборачивается.       — О, малышка Бернадетт, — она улыбается, оглаживая её по голове, хоть та и стояла у неё на уровне груди.       — Вы куда-то идете? — спросила она, наклонив голову вбок. Арлекино кивнула, сильнее натянув на себя небольшой чёрный плащ. Бернадетт отошла от третьей, оперевшись спиной о стену.       — Фабьен, — сказала слуга.       — Что? — переспросила Бернадетт, выгнув бровь.       — Новый Предвестник. Так понятнее?       Лицо девочки вытянулось, а в глазах сверкнул огонёк любопытства. Она покачала ногой, затем выгнула бровь, а после и вовсе пальцем коснулась серёжки. Пробежал ветер. Бернадетт волнуется и думает про то, как перестать навязываться другим Предвестникам. Девочка театрально прикрывает глаза, теперь уже смотря на женщин перед собой из-под белых ресниц. Было впечатление что она ведёт с кем-то не мой диалог, или скорее, монолог.       Это привычка — вся жизнь Предвестников за стенами Заполярного Дворца простой театр. Наигранный, хоть и богатый. Представление проходит в большом зале, который боги словно любезно осыпали золотом. Они играют роль — сама Бернадетт тоже играет, но какую, пока что не знает. Она пустое место во Дворце. С самого начала девочка знала что к ней особое внимание и отношение. Чуткое. За ней наблюдают.       Может быть, Лину тоже заставили играть роль?       Бред.       — Ты хочешь сходить с нами к порту и встретиться с Пьеро и этим… Фабьеном? — последнее слово Арлекино произнесла с долей сухости и томно вздохнула. Бернадетт распахнула глаза и заметно оживилась.       — Да-а… — девочка отошла от стены. Двери легко поддались и открылись, заставив Бернадетт на мгновение прикрыть глаза.       На главной улице не было людей, лишь изредка проходящие прохожие не доверчиво смотрели на Предвестниц. И кошки. Они смотрели на Бернадетт из окон, своими осознанными глазами, рассматривали её вдоль и поперёк. Девочка вздрогнула и отвернулась, прижавшись к руке идущей Коломбины.       Везде был туман. Он заволок собой все пространство, заставляя теряться недалеких путников Снежной. С крыш капали воды, разбиваясь и утопая в лужах, словно хрусталики. С крыш на девушек глядели совы.       

***

      В порту было более оживлённо. На деревянных пристанях стояли люди с чемоданами в руках, смотрели вдаль. На них всех была форма Фатуи. Спустившись по небольшой лестнице вниз, девушки остановились. Бернадетт все ещё боязливо держалась за руку Колумбины. Предвестница кивнула в другую сторону, диаметрально противоположной той, где они сейчас стояли. Они вернулись на вверх и пошли влево.       Там, порт уже не был скрыт под крышей, а находился под открытым небом. Начинал капать дождь. Бернадетт ежится и внезапно для себя надевает капюшон, молчаливо смотря в сторону приближающегося корабля. Без символов, без каких-либо обозначенний, но даже глупому было понятно что там кто-то важный. Кем-то важным был первый Предвестник Фатуи и некий Фабьен.       Спустя пару минут к пристани пришвартовался корабль. По трапу спустились две фигуры — одна статная, высокая в белых одеждах и с жуткой маской на лице. А другая совсем маленькая и хлипенькая, с светлыми голубыми волосами, которые были красиво уложены. Когда-то. Сейчас это просто голубое месиво. В руках Фабьена были папки с бумагами, которые отдалены напоминали чертежи. Бернадетт хихикнула, на что паренёк моментально отреагировал, подняв на девочку взгляд ярких алых глаз. Лицо, усеянное бинтами и проглядывающими открытыми ранами девочку испугало. Она подошла к Коломбине. Голубка погладила испуганную Бернадетт по голове, прикрыв глаза и улыбнувшись.       — Это учёный. Его выгнали из Академии Сумеру, — Фабьен кивнул. Педролино же выглядел как всегда статно, скрестивший руки за спиной мужчина изредка поглядывал на своего нового подчиненного.       Насколько сильно изменилась Бернадетт за месяц его отсутствия в Заполярном Дворце… Волосы отросли, чёлка приобрела форму; глаза её все ещё любопытно блестят. Серёжка на ухе несколько помутнела, что заставило Педролино вглядеться в нее, словно в какую-то стену. Бернадетт отвернулась под пристальным взглядом первого и зашла за спину седьмой и третьей.

***

      Что происходит с теми, кто не очищает лимит? Что происходит с теми, кто погряз в отчаянии?       Этим вопросом юный советник короля Ирмина задавался давно, сидя за столом под мигающим светом лампы, чуть ли не клюя носом собственный дневник. Он ещё молодой, амбициозный, только пришедший на службу к королю — сидит теперь над бугами. Рэйндоттир, сокращенно Рэйн, создала новую технологию. Называлась она «Самоцвет Души». Она создала ковчег, накачала его хонкаем, что должен сдерживать что-то в собственных оковах и переместила туда душу рандомного рыцаря. Он все ещё жив — приобрел новые способности, стал более быстрее и проворлив, выше прыгает, стал невосприимчивым к морозам и жаре, ему теперь не нужна еда, сон и вода. Он мёртв. Мертвец с лучезарной улыбкой на лице, чьи глаза блестят и мерцают.       Но Самоцвет постепенно мутнеет. Рыцарю становилось с этим все хуже и хуже — появились странные голоса в голове, тошнота, рвота и резкие головные боли. Рэйн говорит что нужно очистить некий лимит (за все нужно платить) посредством самоубийства, но… Рыцарь боится.       — Господин!.. — советник оборачивается, отрывается от бумаг и смотрит на стоящего в дверях его покоев рыцаря, что держится за двери, — Тот рыцарь… Он умирает!       Спускаясь вниз по винтовой лестнице, советник и его спутник видят это — Самоцвет пошел трещинам, помутнел и почернел так, что стал непрогляднее ночи на поверхности. Рядом с ним сидел Дайнслейф, сжимая ладонь своего подчинённого. Рыцарь плачет.       — Баланс отчаяния и надежды. Это то, про что мне всегда говорили. Я не очищал лимит, я не соблюдал баланс. Я хотел отчаянно защищать нашу страну. Я хотел быть героем. Но теперь в итоге лежу и умираю. Какой же я все-таки дурак…! — Самоцвет разбился на мелкие кусочки, упав на постель. Грудь перестала вздыматься. Глаза опустели. Дайн закрыл их, встав со стула и забрав остатки Самоцвета с собой. Голд подошла к своему творению, посмотрела на него несколько секунд, пялясь в закрытые веки и тоже ушла.       

***

      Педро стоит на коленях перед Её Величеством, взглядом сверля пол. Женщина вздыхает, осматривает свои ледяные владения и поправляет волосы.       — Ты можешь подниматься, Педро, — нежно говорит она, когда последний подчинённый тактично ушёл. Мужчина поднялся и подошёл ближе к Царице, встав рядом с ней на растоянии метра. За окном снова пошел дождь.       — Ваше Величество… Когда я могу рассказать Бернадетт всю правду? — спросил Глава Предвестников. Царица вздохнула, прикрыла глаза и не отводя взгляда от окна, ответила;       — Я не знаю, мой милый Пьеро. Сейчас она слишком мала для этого, хоть и достаточно умна и образованна.       — Я не исключаю этот факт, но… Что если она сорвётся? Сделает что-то с Самоцветом?       — Так тому и быть. Мы не можем вытащить её душу назад и вернуть в тело. Мы уже ничего не можем сделать, Пьеро, — Царица поворачивается и на её губах играет лёгкая улыбка.       — Тогда…       — Когда Бернадетт узнаёт правду — запрети ей перемещаться во времени.