Орудие времени

      Предвестники умирают. Как бы того не хотелось Пьеро и Царице, их верные псы умирают. Иногда жестоко, иногда до ужаса просто, так, что становится смешно. Никто из них не умирал героем — они ими по-попросту не были. Фатуи не делают ничего хорошего. Они враги в глазах народа. Символ всемирной ненависти. Если в мире произошло что-то плохое — во всем виноваты Фатуи. Впрочем, так всегда и было.       Четырнадцать лет назад погибла большая часть Предвестников — тогда выжили лишь Пьеро, Капитано, Синьора и Скарамучча. Теперь они покоятся в огромном коридоре Заполярного Дворца, неживыми глазами смотря на всех проходящих рядом.       Бернадетт уныло рассматривала уже приевшиеся картины, что запечатлели лица тех Предвестников. Никто не знал когда Фатуи приступят к исполнению их главного плана, но Царица и Педролино верили, что в этот раз, что с этим составом, все точно получится. С полотен на девушку смотрели знакомые лица, но все они были словно мертвы.       Она вздохнула, завернула за угол, не желая больше смотреть на них. Бернадетт двигалась по коридору, сжимая в ладони саблю, изредка кивая знакомым агентам. Девушка вошла в комнату для тренировок и поставила саблю около двери. На небольшом столе лежало ружьё, а рядом патроны. Бернадетт берёт в руки оружие, уходит на определенное расстояние, прижимает приклад к груди и стреляет.       Пули как назло промазывают мимо мишеней, падая на пол с тихими хлопками. Только лишь под конец одна из пуль чётко стреляет в голову небольшому человечку. Бернадетт откладывает ружьё на тот же стол, смотря на результат своих стараний. Девушке кажется что Фатуи, что находятся за дверью разбежались от этой злосчастной комнаты. Бернадетт посмеивается.       Дверь позади её открывается, из-за чего та быстро хватает ружьё и направляет на пришедшего сюда человека. В проёме застыла Синьора, что подняла руки. Бернадетт выдохнула, пока сердце чуть ли не прижалось к лопаткам от испуга. Девушка отложила оружие, оперевшись о стол и смотря на пришедшую женщину. Синьора довольно кивнула.       — Почему ты такая довольная?       — Потому что ты показываешь хорошие результаты.       — Я попала только одной мишени в голову, когда хорошо это попасть во все.       — Раньше ты и вовсе не попадала. И кто тебе так сказал?       — Я сама для себя так решила, — Бернадетт вздохнула, всем своим видом показывая что разговор окончен и она хочет продолжить тренироваться.       Розалина не могла себя вспомнить в подростком возрасте, поэтому поведение Бернадетт казалось ей чуждым. Она выросла, стала по-другому смотреть на мир, стала делать что-то лучше, или наоборот хуже. Бернадетт теперь что-то решает сама для себя, не рассказывая об этом никому. И взгляд её теперь кажется чужим, хотя один глаз остался ярко золотым, а другой стерильно белым, а зрачки звёздочки все ещё при ней, как и бледность аристократов Каэнриах. Даже простая чёрная лента на волосах. Но она теперь словно чужая.       Синьора ни раз задавалась вопросом — а что будет, если Бернадетт однажды узнаёт правду о Самоцвете, принадлежности не просто к Каэнриах, а к королевской семье. Розалина все знает, но молчит так, как будто ей в рот насыпали песка или она вовсе притворяется удавом или мёртвой. Бернадетт однажды все сама поймёт, или её придется столкнуться с жестокой реальностью, что влетит в нее словно локомотив на полной скорости. Влетит в лоб, или она сама в него врежется. Проще говоря, Бернадетт однажды забудет Самоцвет и умрет.       — Синьора? Лина! — Предвестница вернулась в реальность из своих крайне пессимистичных рассуждений. В реальности перед ней улыбающееся чудо, что звалось Бернадетт или… Девушка держала в руках ружьё, а позади нее было две мишени с вмятинами на лбу. Синьора кивнула головой, улыбнулась.       — Ты молодец. Можешь отдыхать.       — И все? — удивлённо спросила Бернадетт, наклоняя голову вбок.       — Ага. Иди. Совсем скоро сюда придут новобранцы Фатуи, — девушка скривилась, но все-таки положила ружьё на стол, подобрала саблю и ушла, хлопнув дверью.

***

      Здесь пахнет мертвечиной. Тухлое мясо вокруг меня и шепчу безмолвную молитвуи голос мой утопал в какофонии звуков вокруг. Я даже не могу поднять руки — лишь смотрю на чисто-голубое небо, надеясь что на меня не приземлится очередной труп. На проводах висят ботинки, завязанный бантик из шнурков в крови. Втягиваю носом воздух, что пропах кровью и дрожу, дрожу всем телом.       Вокруг меня чьи-то трупы — но чьи, разобрать я не могу. На меня с неба летит маска и падает прямо на живот, заставляя меня отхаркнуть кровь. Она упала прямо мне на лицо. Боже, как же омерзительно! Капли стекают вместе с мясом по лицу, падая с кончика носа на губы.       У них блондинистые волосы и одежда белая. Они святы — я нет. Ведь надо мной, считая считалочку, нависаю я же. Черная одежда, длинные рукава, распущенные белые волосы, что развивает ветер. Глаза у нее пустые, а одного кажется и вовсе нет?..       Ее губы растягиваются в улыбке и она касается меня кончиком окровавленной сабли, проводя разводы, что после соединяются в безумную улыбку. Я дрожу, продолжая шептать молитвы себе под нос, осознавая что это вряд ли то и поможет.       Она оборачивается ко мне спиной, ее волосы развиваются на ветру. Он играет с ними, плетет косы. Больше ее лица я не вижу — ну и хорошо же!.. В моей голове мысль; я же могу спрятаться в куче трупов. Как только я думаю об этом, вспоминая что я все еще лежу среди них меня выворачивает наизнанку. Зелено-желтая жижа падает на меня, на мою одежду. Хочется кричать, хочется сбежать, но я даже не могу подняться. Мне плохо. Я умираю. Умираю среди кучи трупов двух человек.       — Если я не убью тебя — ты убьешь меня, — говорит Она, оборачиваясь, — Тебе суждено умереть.       Теперь я понимаю — этот кто-то передо мной точно я. И я шепчу молитву, и я рисую улыбку кровью на собственных щеках. Она живет во мне, в моих ладонях, в моих глазах и губах. И мир окрашивается в кроваво-красный второй раз моими руками. Нет. Я схожу с ума.       Внезапно в голову приходит Дотторе, что кажется сейчас чужим, как и его опыты над людьми по сравнению с тем, что сейчас происходит в моем сознании. Он говорил о том что безумие Фатуи заразно — может, и я в правду обезумела? Ведь, такие сны снятся мне не в первые. Считаю до десяти и снова сбивчиво шепчу молитву. Бесполезно.

***

      Бернадетт поднимается на кровати, тяжело дыша. Перед глазами все еще Она, кучи трупов и ботинки на проводах. Девушка все еще шепчет молитву, которую когда-то еще в детстве услышала из храма. Спустя время она успокаивается и озирается по сторонам — на улице все еще глубокая ночь. За окном мерно падают на землю хлопья снега. В этом крыле мало кто живет — так уж вышло что каждые два года ее переселяют ближе и ближе к госпоже, так что не единая ее комната не выглядит обжитой.       В другом крыле горит и мигает свет. Бернадетт понимает, что это комната Коломбины. Девушка достает Самоцвет и он приземляется ей на ладонь. Самоцвет дарует ее спокойствие, но как это работает она не знает. На столе рядом с кроватью догоревшая во сне свеча, открытая на середине книга и бокал чая, который так и остался недопитым. Ей холодно. Близится годовая и одна из сильнейших метелей.       Она приходит каждый пять лет, словно циклон. В это время из Снежной не уехать, не въехать. Все связи и дороги перекрыты и даже в Заполярном Дворце, где круглый год тепло наступает кромешная темнота и пронизывающий до костей холод.       Было то что Бернадетт во всем этом откровенно пугало — она не чувствует холода во время этой метели. Но сейчас почему-то, ее руки царапают льдинки мороза, щеки и нос алеют. Это из-за страха, верно,       …но чего она боится?       В зеркале на столе мелькает и силуэт; она тихо, на цыпочках, выходит из собственной комнаты, вооружившись свитером по вверх рубашки и Самоцветом. Его свет не так силен, чтобы ее нашли рядовые, что открывали вход в покои госпожи.       Девушка тихо открывает дверь и тихими, кошачьими шагами двигается по холодному полу. Самоцвет в руке переливается и освещает ее путь. Бернадетт до конца и не понимает куда идет и как это вообще взбрело ей в голову — пойти в другое крыло дворца в глубокой ночи?.. А что если она ошиблась и придет (боже упаси) в покои Капитано, а не к Коломбине?       Теперь уже Бернадетт стоит на улице, рукой в темных перчатках прикрывая Самоцвет Души от черт знает чего: то ли от равнодушно падающих снежинок, то ли от злобы этого мира. Бернадетт в последнее время начала носить перчатки и играть на скрипке, как и хотела Коломбина в ее восемь или десять лет. Она сама, вообщем-то уже и не помнит когда ей эту скрипку подарили и на какое день рождение.       Снег под голыми ногами хрустит, оставляя царапины на ступнях. За девушкой тянется кровавый след, словно здесь подстрелили птицу. Бернадетт — птичка, что выбралась из своей золотой клетки. Но ее сердце, что было не раз штопано заплатками, гниет изнутри.       

***

      В комнате Коломбины трещит огонь в камине. Сама комната оказалась просторной — около окна двухспальная, заправленная кровать с белыми простынями и одеялами. Окна завещаны. На тумбочке небольшая статуэтка, тоже белого цвета. Женщина. За столом около стены сидит сама Коломбина, что склонилась над бумагами. В ее руке подрагивает перьевая ручка — она прямо-таки как Капитано, что тоже решил не изменять традициями своей страны и не променял перьевые ручки на фонтейский аналог. Все остальные Предвестники эти ручки встретили крайне радушно…       Бернадетт закрывает за собой дверь и она как на зло скрипит, что привлекает внимание третьей. Коломбина смотрит на нее из-под своей маски; брови приподнялись, лицо вытянулось. Удивлена. Девушка в проходе кивает и молча проходит к столу, садясь на свободный клочок площади от бумаг.       — Бернадетт?.. — спрашивает Коломбина. Она кивает, глазами пробегаясь по бумагам.       Хоть ничего из написанного там ей понять так и не удалось, но она косвенно поняла что все плохо, раз третью по силе Предвестницу заставляют заполнять бумагами связанные с… Финансированием? Для этого же есть Пульчинелла и Педролино, что Предвестник-по-всем-вопросам-начиная-от-тренировок-и-набора-новеньких-заканчивая-финансами-Фатуи. Бернадетт усмехается собственным мыслям, где-то в глубине души надеясь что она это не спизданет перед самим Пьеро. Да, пусть надеется. Так становится легче принимать наказание после спизданутого…       — Я, — отвечает девушка, убирая Самоцвет обратно. Света теперь и так достаточно, — Увидела что у тебя в комнате горит свет и пришла.       — Почему? — Коломбина выдыхает, уже прикидывая варианты ответов девушки перед ней, прекрасно понимая по дрожащим рукам и ладоням в черных перчатках что ей приснился кошмар. Конечно, ведь к Царице она явно так просто придет.       — Мне стало скучно.       — Тебе приснился кошмар? — выдохнула третья, откидываясь на кресле. Бернадетт подскочила, явно испугавшись таланту Коломбины понимать что к чему по одному ее поведению.       — Как ты поняла? — Коломбина усмехнулась и провела рукой по ее ладони. Бернадетт дернулась, отскочив.       — Ты одела перчатки… Пришла ко мне через улицу, хотя не любишь холод… Хм, что же еще? Может, покрасневшие глаза? — Бернадетт отвела взгляд, пытаясь изначально что-то сказать, но после затихая, — В последнее время тебе часто сняться кошмары. Может, попросить что-нибудь у Доктора?..       — Нет! Все, что не создано Дотторе, я сожру хоть без воды! — воскликнула Бернадетт, заставляя Коломбину посмеяться, прикрыв рот рукой.       — Останешься здесь? — спросила третья. Бернадетт кивнула и молча подошла к кровати, все еще не снимая перчаток. Девушка упала туда лицом, а спустя пять минут забралась под стерильно белое одеяло, вспоминая кровавый-красный вокруг. И трупы. И Ее, — Спокойной ночи, Бернадетт.       — Спокойной ночи, Коломбина.       — Ты не сняла перчатки. Не бойся, я не буду касаться тебя.       — Точно?       — Конечно.       Бернадетт так и не сняла перчатки.