Орудие времени

      Бернадетт смотрит и не смеет отвести взгляд. Она стоит за резной колонной в комнате госпожи — потолки высокие, расписанные узорами вручную, а лед под ногами холодный и скользит. Каждый когда-то живший в этом помещении цвет замерз насмерть, покрылся толстым слоем инея и уже больше никогда не будет благоухать. Девушка непроизвольно ежится, ощущая на себя бегущие по телу мурашки то ли от страха, то ли от холода или от непозволительного восхищения.       Царица стоит около высокого, до самого потолка витража и касается его пальцами в белых перчатках. Ее волосы, как всегда длинные, доходят уже до колен. Их хочется коснуться — переплетать пальцами, хочется помочь, хочется обнять, но Бернадетт знает, что касаться госпожи не стоит.       Она вся в черном, разве что волосы белые как и колье, что сверкает на шее в солнечном свету. Бернадетт вздрагивает, когда видит что Царица оборачивается и улыбается.       — Почему же ты боишься, моя милая Бернадетт? — спрашивает женщина. Она подходит ближе и сама касается девушки, проводя тыльной стороной ладони по щеке. Под глазами Бернадетт сыпется иней с белых ресниц, тает от тепла человеческой кожи и стекает словно хрустальные слезинки по лицу. Царица осторожно снимает капюшон с небольшим мехом, убирая волосы девушки перед ней за ухо. Сережка светится.       — Я…не знаю, — отвечает она и перехватывает руку госпожи, желая почувствовать могильный холод от прикосновения, но этого не происходит, — Я не чувствую. Я ничего уже не чувствую.       Царица смотрит на нее — сердце начинает биться чаще, губы приоткрываются в немом крике. Ей становится страшно.       — Ничего не чувствую… Ни холода, ни тепла. Ничего, — Бернадетт подаётся ближе, прильнув к женщине напротив, поддавшись секундному порыву, — И сейчас тоже. Госпожа, что я такое? Машина, созданная Дотторе или Сандроне? Кукла? Человек ли я вообще? — женщина отходит, мастерски выпутываясь из слабых и неумелых объятий Бернадетт. Девушка остается стоять там в одиночестве, пытаясь не всхлипывать. Уже настоящие слезы катятся по щекам, разбиваясь о слой льда на полу.       — Почему вы никогда не отвечаете мне?.. — в ответ лишь молчание. Бернадетт смотрит в последний раз и молча натягивает капюшон накидки обратно и оборачивается, но внезапно вновь слышит голос госпожи:       — Однажды, я тебе все расскажу. Все, что ты должна знать, Бернадетт.       — И когда это произойдёт? Никогда? — с упрёком спрашивает девушка, смотря на нее нахмуренно. Царица вздыхает, — Только вас самих и это веселит.       Женщина смотрит на Бернадетт удивленно, не сводя взгляд. Она даже не моргает, глядя в два разных, стеклянных и глубоких глаза. Девушка нахмурила брови, скрестив руки на груди, а после усмехнулась и повеселела. Царица не сводила с нее глаз, явно не принимая то, что сказала Бернадетт.       Она превратилась в смесь молодого Дотторе, Синьоры и Сандроне. В Бернадетт живет часть каждого Предвестника — ее детство среди них оставило частичку личности их всех. Злая, злорадная, в какой-то мере безумная и сильная. Ее ладони в мозолях и бинтах, взгляд, словно сталь, сильные, натренированные руки и ноги. Царица не видела ее в бою, но была уверена, что Восьмая прекрасно справляется со своими задачами как наставницы.       Бернадетт оборачивается и уходит, хлопнув дверью. Царица остается одна в своей ледяной обители, понимая что она с каждым днем все сильнее и сильнее отдаляется от нее. Она не знает, что ей интересно, она не знает, как Бернадетт себя чувствует здесь, в Заполярном Дворце, в Снежной. Может быть, она уже все давно знает и смысла скрывать от нее правду нет, как и держать здесь? Царица не понимает — оседает на пол, прижимая холодные ладони к лицу. Слезы превращаются в льдинки, застывая на щеках, а после падая на пол.       Царица понимает, что не сдержала обещание. Не стала той, кому Бернадетт может доверять — она похоже, никому не доверяет. Даже себе. Царица предала ее, потому что не рассказала все с самого начала.       Педролино смотрит на собственного бога с презрением.

***

      Цветное стекло под ногами хрустело и переливалось, купаясь в солнечных лучах. Зайчики танцевали на побитых окнах и зеркалах, пробегая по лицу идущей вперед Бернадетт. Девушка подошла к окну и одним рывком стянула старую, серую ткань, что закрывала собой витражи не менее старой, но и заброшенной часовни. У Царицы была особая любовь к окнам с «рисунком», так что все те здания, что были дороги ей, в каждом из них был витраж. Этот же здесь побитый, поросший замшелым мхом, что каждую зиму погибает под слоями снега, разбитый в дребезги и бережно укрытый слоем пыли и ткани.       Кто показан на изображении Бернадетт не знала — понять было уже невозможно. Где-то с прогнивших, деревянных балок, падали капли воды, разбиваясь, словно хрустальный сервиз. Солнце уходит за тучи, значит будет дождь. Это, впрочем, происходит совсем скоро. Капли ледяной, как и сама Снежная, падают на лицо Бернадетт, что молча наблюдает за деревьями без листьев, что загибаются под силой ветра.       Девушка слышит шаги и оборачивается, выуживая саблю из подпространства. Среди маленьких, молодых деревьев, разбитого стекла, чужих игрушек и чужой жизни, стоит Скарамучча, крайне удивленно осматривая часовню. Бернадетт не выдыхает — лишь просто ослабляет хватку.       — А я не знал, что здесь есть такое место, — говорит Сказитель, — Убери оружие, милая Бернадетт.       — Это уже давно не территория Заполярного Дворца, — девушка отворачивается и прячет лицо в сложенном капюшоне серой, как и ткань в ногах, накидки, что вся уже промокла. Черная, в которой она ходила к Царице, покрылась инеем и снегом, — Ты не знаешь, кто был изображен на витраже?       — Вероятнее всего, семерка Архонтов, — задумчиво говорит шестой, беря в руки осколок цветастого стекла, — Ее Величество особенной любовью уважала и доверяла Архонтам, но теперь, как видишь, она уже их не любит, — Бернадетт захотела задать еще один вопрос, но тут же осеклась, как только услышала голоса Скарамуччи, — Что произошло, я не знаю! Я не ее верный слуга и шут гороховый, чтобы она мне все доверяла.       — Верный слуга — это ты про Арлекино? — склонила голову набок девушка. Сережка качнулась, а сама Бернадетт отошла от витража и встала в углу, пока шестой продолжал ходить по часовне, подбирая куски витража.       — Да не. Про Пьеро. Он-то явно повернее будет, чем эта шавка-предатель, — съязвил Сказитель, а после выдохнул, поправив полы одежды.       — А ты? Разве не верен госпоже? — Скарамучча остановился, повернувшись и удивленно глянув на Бернадетт, что склонила голову набок и из-под прикрытых ресниц, наблюдала за его реакцией. На лицо осторожно падал бледный, едва видный, солнечный свет. Дождь закончился.       — Глупый вопрос. Мы, Предвестники Фатуи, верны ее Величеству Царице, как никто другой.       — Выученная фраза, что говорится на каждом посвящении новичков. Ты не верен ей, как и большинство из вас. В Фатуи вы лишь из собственной выгоды, — вздохнула Бернадетт, — Дождь закончился. Ты можешь уйти из этой развалюхи.       — Кажется, мы воспитали тебя как-то не так… — прошептал Сказитель одними губами, и когда собирался уйти, внезапно остановился, — Почему не уйдешь? Не сбежишь отсюда?       Бернадетт удивленно приоткрыла губы, а после сразу же закрыла, свернув их в трубочку и прикусив.       — Я ничего не знаю о внешнем мире. И кто меня примет? Фатуи, же ведь, враги всего нашего мира. Так смысл?       — Возможно, ты в чем-то и права… Ладно, спасибо за разговор. Надеюсь, еще свидимся, милая Бернадетт, — девушка хмыкнула, а после лукаво улыбнулась, обнажив небольшие клыки.       — Фотуе, — непринужденно слетело с ее уст, растворившись где-то в вязкой тишине монастыря. Скарамучча застыл, поднял на нее глаза. Бернадетт продолжала стоять, а после внезапно подняла с пола серую ткань и накинула ее на витраж, — Не хочу, чтобы он пострадал из-за солнца. Если оно, конечно, еще появится в этом году, — усмехнулась девушка, а после кивком головы указала Сказителю на выход. Шестой поспешно сбежал по дряхлой лестнице. Внизу о стену ударилась дверь. Бернадетт сползла по старой стене, прислонившись щекой к старому дереву.

***

      Пламя свечи танцевало на стенах небольшой мастерской Бернадетт, рисуя причудливые узоры на холстах. Девушка сидела на высоком стуле около мольберта с белым листом на нем без единого изъяна на нем, без единого штриха, без единой капли краски. Между ее пальцев был сжат Самоцвет.       Он с течением времени никак не менялся, в отличии от хозяйки. Продолжал быть фиолетовым, с золотой окантовкой, продолжал отравлять пурпурным светом вокруг. Бернадетт все еще интересовала его природа и что же все-таки он такое. И какое же отношение он имеет к ней самой.       — Интересно, что же будет, если я оставлю тебя в этой комнате и куда-нибудь, ммм… Уйду? — Бернадетт покрутилась на стуле, лениво оглядев пустой город в окне и капли, что бились о стекло, стекая дальше вниз. Зима будет холодной, но зато красивой.       Внезапно, девушка услышала стук в дверь. Осторожный, аккуратный и робкий. С губ Бернадетт слетел смешок. Она слезла со стула и открыла дверь, смотря прямо в янтарные змеиные глаза ночного гостя. Перед ней стоял Лэй, что неловко мялся в проходе. Бернадетт с интересом качнула головой, приоткрыв губы. Она поправила очки, что покоились у нее на переносице.       — Зачем ты пришел? — спросила девушка, положив очки на тумбу рядом с дверью. Парень перед ней хранил молчание. Бернадетт выдохнула, потерев переносицу и щелкнула пальцами перед носом Лэя. Он словно опомнился, кивнул сам себе и своим мыслям.       — Сможешь отвести меня к Педролино? — Бернадетт искренне удивилась, а после рассмеялась, чем смутила парня. Она отошла, натянула перчатки и накинула на плечи черный пиджак. Ее одежда шла вразрез с одеждой будущего Предвестника перед ней. Тот был одет в достаточно теплый свитер, явно накинутый поверх мятой рубашки, а сверху, на плечах лежала черная накидка в пол, — Тебе… Не будет холодно?       — Нет. Я не восприимчива к холодам Снежной, — девушка вышла в коридор, закрыв дверь, а ключ убрав под одежду. Бернадетт шла уверенно, держала осанку и на ее лице танцевали тени свеч, что освещали их путь по извилистым коридорам дворца. В здание, вернее в целом комплексе, было тихо. Лишь ветер гулял по комнатам с интересом заглядывая в приоткрытые двери. За окном успокоился дождь, похоже и вовсе пройдя. Капли стекали по темному в ночи стеклу.       — По тебе сразу видно, что ты росла в строгих условиях, — внезапно произнес Лэй, остановившись позади Бернадетт. Девушка качнула головой и начала ерзать ладонью по пыльном доскам над дверью. Она вытащила оттуда связку ключей и найдя нужный, вставила в замочную скважину.       — Да не особо они и строгие были, по сравнению с условиями дочерей местной знати и аристократов, — вздохнула Бернадетт. Они вышли в сад, что освещался лишь лунными лучами. В одном из окон основного здания, где Царица принимала гостей, где жили Предвестники, горел свет. Девушка подняла голову, кивнула себе, — Он не спит. Тебе повезло, — Лэй улыбнулся сам себе и проследовал вслед за своей спутницей.       Петляя по длинным коридорам-змеям, Лэй с каждым поворотом удивлялся тому, насколько хорошо Бернадетт знала Заполярный Дворец. Казалось, что эта волшебная девушка может вывести абсолютно любого к нужной ему двери, не идя огромное количество времени по «официальным» коридорам. Он не знал, сколько Бернадетт живет в этом месте, но создавалось ощущение, что она находится здесь очень давно и ее это особо не радует.       — Прости за вопрос, но сколько ты живешь здесь?.. — Бернадетт оглянулась и сухо ответила:       — Всю жизнь, — Лэй искренне удивился, остановился. Девушка перед ним напряглась, поджала губы, как будто желая не говорить об этом, но пылкое любопытство юноши что никогда не знал роскоши и подобного, нельзя было утолить одним сухим ответом.       — И каково это?       — Отвратительно. Когда ты живешь до десяти лет в окружении одних лишь сумасшедших Предвестников и не менее странного Архонта, чувствуешь себя как птица в золотой клетке, — вздыхает Бернадетт, останавливаясь около очередной двери. Лэй старается перевести тему разговора:       — Холодно здесь, — и вправду. Сквозняк гуляет по коридорам, свечи здесь не горят, и отопления, похоже тоже. Бернадетт этого не чувствует, из-за чего в груди вертится отвратительный комок очередных сомнений насчет того, кто она такая. Девушка выдыхает, сохраняет самообладание и внезапно вытягивает из-под пола накидки руку парня. Она переплетает пальцы, смотрит несколько секунд, чувствует кончиками фаланг чужое тепло, дрожь в руках и ведет покрасневшего от таких внезапных действий Лэя до нужной двери.       — Мы пришли, — Бернадетт несколько раз стучится и из комнаты слышится короткое войдите. Девушка кивает, уже собирается уходить назад к себе, как слышит оклик Педролино. Она вздрагивает, медленно оборачивается, будучи напуганной тем, что снова понадобилась Предвестнику. Девушка медленно переступает через порог, закрывает за собой дверь и не моргая смотрит на мужчину.       — У меня для тебя подарок. Не бойся, подойди ближе, — Бернадетт еле переступает через дрожащие от волнения ноги и подходит к Пьеро. Он достает из небольшого шкафчика карманные часы — позолоченные, с двумя фиолетовыми камушками, с красивыми стрелками и изящными цифрами на циферблате. Их очень много, как и стрелок — рядов цифр около четырех, вместо привычных двух, а стрелок и вовсе пять. Бернадетт смотрит очень удивленно, не понимая зачем ей это подарили и как этим пользоваться, если это с этим вообще можно как либо взаимодействовать.       — Я, конечно, признательна вам за такой подарок, но как этим пользоваться, вы мне не объясните, да? — хмуро произнесла Бернадетт, убрав часы в карман пиджака. Педролино удовлетворённо усмехнулся.       — Когда-нибудь объясню. Или даже не я, — вздохнул мужчина, — Совсем скоро ты все поймешь, Бернадетт, — девушка разочарованно опустила взгляд, а после сведя зубы до скрежета, с призрением пробурчала под нос:       — Оригинальнее ничего не придумаешь?.. — хлопнула дверь. Бернадетт ушла, оставив Лэя и Педролино наедине. Парень застыл, выдал дежурное «все в порядке, господин Предвестник, извините, что потревожил» и резво ретировался за дверь, вслед за девушкой. Пьеро вздохнул и вернулся к документам, но работа особо не шла. Перед взглядами стоял оттенок сережки Бернадетт, что потемнел пуще прежнего.       Мужчина потер пальцами переносицу, откинулся на кресле и сдавленно втянул ноздрями воздух. Он уже знает конец, если ничего ей не рассказать.       Логично, что Бернадетт умрет. Но ни Царица, ни ее верный шут не хотели этого. Единственная надежда потерянной нации должна жить. Любой ценой. Даже если это цена — смерть Архонта Снежной. Даже если это цена — отказ от плана.       Ах нет, Педролино не пожертвует этим. А вот Царицей он с радостью пожертвует, при условии что эта женщина настолько слаба, что плакала из-за непростой, конечно, девчонки у себя в покоях, сидя на полу.       Шут пожертвует всем миром, лишь бы вернуть потерянный дом и страну, имя которой Каэнриах.