Орудие времени

      Открывая глаза, Бернадетт видит застывший мир. Он явно посветлел — стал другим, странным, неживым, таким непривычным. Вставая на ноги, девушка замечает красное пятно на животе и замирает.       Первые её мысли — «Я, что, умерла?»       Не хочется верить в это, ведь она ещё столько всего не увидела! Вокруг неё солдаты Фатуи, группировка из подземного города, ради которой они сюда и пришли и Панталоне. На его лице отражалась паника и страх. Страх, что Бернадетт умерла. Страх, что всё закончится здесь и сейчас. Девушка подходит к нему — касается лица, проводит рукой по скуле и замирает вновь. Вокруг летают странные частички чего-то, возможно, силы которая остановила время. Бернадетт отходит, крутит головой — кажется, всё сходится. Часы, самоцвет Души, её невосприимчивость к холодам Снежной — всё это вина самоцвета. Вина Педролино и госпожи.       Бернадетт хочется горько плакать, желательно рыдать и упасть на землю пластом и больше не подниматься. Она не понимает, как ей вернуть время в нормальное его течение и как сейчас вернуться домой. Ничего, теперь у неё есть всё время мира.       Девушка идёт к лестнице, поднимается по ступеньками и выходит на улицу. Время остановилось и тут. Кажется, оно остановилось во всём чертовом мире, который Бернадетт никогда не видела и не увидит, если ей не придумать то, как снова запустить время. Доставая часы, она внимательно на них смотрит и решает вновь вернуться в Подземный город, чтобы убить там всех, кроме солдатов Фатуи и Панталоне.       Становясь напротив одного человека из группировки, она достает саблю — на конце двигается кисточка, что редкость для нынешней ситуации. Бернадетт режет воздух и содрогнувшейся поток останавливается около его горла. Так она проделывает со всеми самозванцами.       Вскоре, девушка села на землю и прижала колени к груди, уткнувшись в них носом и изредка посматривая на предвестника. Она не знала, как ей вернуть время в его обычное, нормальное течение. Все застыло — шли минуты, никаких мыслей в голове Бернадетт не появлялось. Все безрезультатно. Она навсегда останется заперта в остановленном времени, никогда не станет предвестницей, не увидит мира, не узнаёт правду об этом глупом самоцвете!       Самоцвет!       Ее словно осенило и девушка поспешила достать его из кольца. Спустя пару секунд самоцвет лежал в её раскрытой ладони. Бернадетт никогда не проводила с ним никаких экспериментов, не отдавала на опыты Дотторе, что в теории могло приоткрыть тайну этой фиолетовой штуковины, вытащив её из сладкого неведения. Когда время пойдет своим ходом (а Бернадетт надеялась, что оно пойдет), она обязательно расспросит и Царицу, и Педролино, да вообще всех предвестников и всех, кто к этому причастен.       Бернадетт понимала, что вечно так продолжаться попросту не может и нужно действовать. Девушка прикинула — у неё есть самоцвет, часы и остановленное ей же время. Сначала она попробовала надавить на самоцвет души и почувствовала резкую сильную боль в солнечном сплетении. Бернадетт согнулась пополам, сплюнула кровавую слюну от прикушенного языка. Самоцвет выпал из руки и прокатился к ноге Панталоне, пока девушка корчилась от боли, что сковала цепями её грудную клетку. Казалось, что ей сломали все ребра разом!       Спустя ещё пару минут мучений, боль начала медленно отступать, сменяясь страхом — что будет, если самоцвет разобьётся? Она умрет или почувствует боль, что будет еще сильнее, чем этот приступ? Бернадетт выдохнула и медленно потянулась к самоцвету, теперь смотря на него с ещё большей ненавистью. В пурпурном свете мерцало и переливалось её собственное лицо. Девушка поняла — опыты с самоцветом к добру не приведут. А что было бы, если она отдала его на опыты Дотторе? Наверное, боль не оставила на ней живого места. Её передернуло — мысли о Докторе сейчас были настолько далеки от неё, что хотелось смеяться.       Сейчас бы вернуться обратно в Заполярный дворец, увидеть знакомые витражи и шпили, лечь в свою теплую постель и уснуть, уснуть надолго. Но дом ли ей теперь Заполярный дворец? Она всегда считала его местом, куда можно вернуться несмотря ни на что. Бернадетт нравилось считать, что и люди там тоже её дом. Но кажется, теперь у неё нет ни родных, ни друзей. Ведь они скрывали то, что она способна повелевать временем! А может ли Бернадетт в теории заглядывать в будущее, менять прошлое и соответственно настоящее?       Но времени на раздумья не было — нужно как-то вызволять солдатов Фатуи и Панталоне из этого временного плена. Да и себя, наверное, в том числе.       Бернадетт убрала самоцвет и потянулась за часами — пришло время провести опыты и над ними. Она надеялась, что в этот раз её не пронзит острая боль, словно кинжал.       Девушка пригляделась к стрелкам часов, медленно и внимательно рассматривая камни, цифры на циферблате, золотые стрелки, что застыли и не двигались. Разве что камни продолжали светиться алым сиянием. Бернадетт подняла бровь и потянулась пальцем к стрелкам часов. Вроде бы, она надавила на них и время остановилась, но произошло это так стремительно, что девушка толком и не успела ничего понять. Словно… Бернадетт всегда знала, чувствовала, что она может повелевать временем.       В голове промелькнула мысль — теперь у нее есть время всего мира.       Бернадетт надавила на стрелки. Свет камней словно качнулся, цифры на циферблате зажглись, к миру вернулись прежние краски, а удары девушки достигли своей цели.       Она словно заново родилась и впервые вдохнула спертый воздух Подземного города. Время вновь пошло своим ходом, стрелки двинулись дальше, а камни потухли.       Бернадетт вскочила на ноги, смотря в ошарашенное лицо Панталоне. Тела самозванцов рухнули на промерзлую землю. Пули, выпущенные и солдатам Фатуи и врагов, отскочили и попали в «потолок» над ними.       Девушка облегченно выдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание. Она быстро натянула на лицо дежурную безразличную каменную маску, спрятала часы в карман и обвела взглядом всех присутствующих, особенно долго задержавшись на Панталоне.       — Проверьте… Проверьте живы ли они и закончите без нас, — голос сперва дрогнул, но она вернула себе привычную для банкира холодную манеру говорить, словно все ей должны. Девушка обернулась спиной и чуть сгорбившись, пошла к выходу, оставляя всех на рядовых солдат. Панталоне двинулся за ней — за прошедший десяток, а может и меньше, секунд что-то в Бернадетт, преемнице двенадцатой предвестницы, поменялось, что-то случилось. Словно что-то надломилось и во взгляде её произошли изменения.       Панталоне всегда был внимателен к деталям — и при жизни в Ли Юэ, и при работе в Фатуи так и предвестником, так и рядовым работником банка Северного королевства на его родине. Его внимательность не раз спасала жизнь и ему, и его брату. Они жили в нижних районах Ли Юэ, как этот район называли местные, Шлак. В Шлаке собирались похитители сокровищ, торговцы нелегалом, изредка туда захаживали Фатуи, но Шлак был домом для бедняков, таких же как и Панталоне когда-то.       Мать родила их с братом и тут же быстро угасла, ведь муж погиб спустя пару месяцев после их рождения. Женщина не справилась с нахлынувшей на нее задачей прокормить и вырастить два голодных детских рта и вытащить их из Шлака. Мать не особо хорошо питалась, собственно говоря, как и её дети. Но она была настолько слаба, что не могла найти себе адекватное пропитание. Так что помогали соседи — женщина работала на местном рынке, куда были и не прочь зайти миллелиты, полакомиться свежей пойманной рыбой, что в Шлаке продавалась за бесценок, ведь сам район находился рядом с морем. Кто-то работал на рынке, кто-то ловил рыбу — приличным людям в этом, как говорят, государстве в государстве, было не место…       Панталоне вынырнул из этих воспоминаниях о давно забытых, забитых и прибитых гвоздями к гробу временах, только когда они с Бернадетт выбрались на поверхность. Мужчина вдохнул свежий, привычно морозный воздух. Вскоре, выбрались и солдаты Фатуи, отчитавшись ему и будущей предвестнице о результатах вылазки. Все самозванцы — мертвы, что собственно говоря и ожидали от Бернадетт и Панталоне. Дверь в подземный город закрылась.       Нижний город всегда напоминал Банкиру о Шлаке и каждый раз, когда его хотели туда отправить, он избегал этой возможности, ссылаясь на сильную занятость и не боеспособность, но в этот раз, к сожалению, не вышло.       Казалось, что словно все его существо пропахло запахом бедности и смерти. Но пропахла всего лишь шуба, которую можно легко отмыть.       Бернадетт тем временем шла впереди под конвоем солдат Фатуи, уткнувшись взглядом в брусчатку, что была усыпана свежим снегом. Вокруг кричали зазывалы за прилавками, но как только на горизонте выплывали хмурые, как снеговые облака, предвестники сразу же стихали и стушевались, боясь заглянуть в глаза Бернадетт, что по ощущениям Панталоне могла прожечь взглядом даже Капитано.       Вскоре торговая аллея закончилась и начался центр города. Выросли шпили Заполярного дворца, медленно рос уровень жизни горожан, дома становились богаче, а люди разодеты в разные заморские наряды. Бернадетт продолжала сверлить взглядом дорогу и подняла голову, только когда они подошли к главным дверям в тронный зал, и словно затравленный зверь оглянулась в сторону Банкира.       В её взгляде так и читалось — никто не должен знать.

***

      Попрощавшись с Панталоне и отпустив временно предоставленных солдат в ее подчинение, Бернадетт уверенно направилась в сторону покоев Педролино и Царицы. Но, с каждым шагом ее самоуверенность исчезала. И когда она подошла к заветным дверям, дверям где скрывалась правда о ее сущности, былой уверенности не осталось вовсе. Все слова с языка ежесекундно пропали, оставив лишь вязкую слюну. Девушка застыла перед входом в небольшой зал, где по словам снующих туда-сюда работников дворца находился Педролино. Потянулась рукой к ручке массивных дубовых дверей, но вновь была не в силах открыть ее или хотя бы постучать.       Одна часть Бернадетт так и говорила ей — ну же, открой эти чертовы двери, выпытай у него всю правду! А другая, наоборот, боялась до чертиков и лишь поддакивала остаткам здравомыслия девушки. Решать нужно было здесь и сейчас, ведь другого выхода не оставалось.       Жить в сладком неведении и вечном вранье или приоткрыть завесу тайны о ее сущности и самоцвете?       Бернадетт выбрала второй вариант.       Ладонь в шелковой перчатке легла на ручку двери. Девушка надавила и те сразу же поддались. Бернадетт вновь застыла в дверях, находя Пьеро в рабочем кресле за бумагами. Мужчина удивленно поднял голову, но когда увидел гостью, застывшую в дверях, тут же расслабился, словно им предстоял простой и обыденный разговор. Но разговор предстоял сложный и тяжелый.       В помещении было темно — лишь свет из окон и пламя камина разбавляли привычную мрачность его кабинета. Но теперь эта мрачность казалась Бернадетт пугающей, давящей и непривычной, хотя при каждом походе в кабинет лидера предвестников, самого хозяина кабинета и гостья сопровождал полумрак.       — Проходи, Бернадетт. Что-то произошло на задании? — первым нарушил тишину Пьеро, жестом приглашая девушку войти или сесть на кресло, стоящее перед столом. Бернадетт не стала мяться и с ровной осанкой прошла вглубь кабинета, встав прямо напротив Педролино. Девушка по привычке, словно при отчете, скрестила руки за спиной и вкрадчиво, дрожащим от страха голосом начала:       — Да, случилось. Я остановила время, — во взгляде мужчины засел огонек удивления, но тот быстро пропал, словно Бернадетт сказала обыденную вещь, такую, которую после работы семье рассказывают! — Вы… Вы знали?       — Знал, — спокойно отозвался Педролино, вновь не поднимая взгляда на девушку и сосредоточившись на бумагах, — И госпожа знала, — злость закипала в душе (если она вообще была) Бернадетт, ярким пламенем плескаясь в ее глазах. Ее выводило из себя спокойствие мужчины, его обычный вид, как будто слова девушки дежурный отчет Пульчинеллы о закупках продовольствия для города на ближайший месяц!       — Но почему вы молчали?! Молчали как рыбы! — напряжение росло, казалось, что еще одно слово и ее выкинут из кабинета.       — Ты была слишком мала, чтобы использовать эту силу и свои… Так сказать, полномочия, в хороших целях. А сейчас, кажется, пришло время поведать тебе о твоей семье и корнях, — Педролино поднялся из-за стола и подошел к Бернадетт, заглянув в ее глаза и аккуратно взяв за руку, поднес ее палец, на котором надето кольцо с самоцветом, к ее же глазам, — Смотри внимательно, Бернадетт, внимательно…       И Бернадетт увидела. Она увидела и собственную мать, что в страхе относила ее маленькую, совсем еще крошку в подвал к ученой, как погибала нация Каэнриах, как люди падали замертво и в их взгляде навсегда застывал кроваво-красный небосвод. Она видела то, как ее бывшее, наверное, настоящее тело рассыпалось в прах, а вся ее душа оставалась заперта на веки в самоцвете, что ярче прежнего пылал в руках королевы пурпурным светом.       Девушка отшатнулась от Пьеро, вырвала свой палец из его цепких рук и испуганным, затравленным взглядом уставилась на лидера предвестников. До нее дошло само — в этом самоцвете ее душа, что последняя королева Каэнриах поместила во вместилище, а после и сама погибла. Бернадетт никогда не была человеком.       Ей врали — все ее знакомые, все те, кого она считала друзьями или товарищами! Весь ее хрупкий и хрустальный мир разбился на мелкие кроваво-красные осколки, словно небо в тот самый злополучный день… Лгала и Синьора.       Теперь Бернадетт казалось, что весь этот чертов мир ее враг.       И Царица и Пьеро олицетворение этого врага.       — Как я вижу, ты и сама все прекрасно поняла. Можешь идти, Бернадетт. Дальнейшие указания получишь позже, — Педролино вернулся за стол, а девушка так и осталась стоять, словно она снова и снова переживала тот день. Бернадетт медленно, на негнущихся ногах побрела к выходу и когда дверь за ее спиной наконец захлопнулась, она медленно сползла по стеночке, прижав ладони к лицу.       Слезы сами по себе хлынули из ее глаз, оседая на ладони большими каплями. Бернадетт в отчаянии стучала кулаками по собственной голове. Казалось, что она выдернула себе минимум клок волос, а слезы что все еще продолжали литься по щекам, лишь размазывали кровь по ее рукам.       Мир рухнул. Теперь остались лишь глухие сожаления.