Орудие времени

      Бернадетт продолжала сидеть у стенки, все ещё прижав ладони к лицу, зарываясь пальцами в волосы и сильно сжимая их у корней. Стоило вернуться в свою комнату и нюни распускать там, а не в общем коридоре, где ходят люди. Никто не должен видеть её такой. Такой слабой, запутанной в собственной сущности и родословной. Затравленной, словно дикий зверь, попавший в капкан.       Девушка поднялась на дрожащих ногах, будто раненная, побрела к лестнице. Сейчас ступени винтовой лестницы, ведущей в её отдельное крыло, казались непосильным испытанием. Колени подгибались от одной только мысли о матери и самоцвете, а жгучая боль от предательства Царицы и Пьеро не покидала её ни на секунду.        Возможно, если рассуждать логически, то не все могли знать о том, кто она. Например, Панталоне. Он оставался тем самым островком спокойствия среди океана проблем и, наверное, мог выслушать её. Но сейчас Бернадетт хотелось спрятаться от всего мира в темном углу, переварить то, что случилось пару минут назад, расставить все по полочкам. Или громить собственную комнату, разрушать и уничтожать. Так, как их вранье уничтожило её.       Теперь Бернадетт не имела права доверять Педролино и Царице. Остальные предвестники были под сомнением. Вряд ли она сможет отказаться от мягких рук Синьоры, что прочесывает остатки её сожженных волос гребнем каждое свободное утро. Вряд ли она сможет отказаться от уроков Капитано, от наставлений Пульчинеллы, от нежности голоса Коломбины, от взгляда Панталоне…       Бернадетт толкнула дверь, все-таки поднявшись по винтовой лестнице, и вошла в комнату. Она казалась ей чужой. Накрытые тканью холсты, неаккуратно заправленная ей же утром кровать. Даже снег за окном — и тот казался чуждым. Девушка прошла к постели, коснулась покрывала, провела рукой по дереву письменного стола, и вновь вернулась в центр, смотря на белую ткань, что закрывала нарисованные ей полотна. Хотелось… Хотелось разрушить что-то.       Бернадетт схватила мастихин и замахнулась в сторону картины. Ткань упала с полотна ей в ноги, а мастихин проткнул холст с нарисованным букетом цветов, которые никогда не смогли бы выжить в Снежной. Девушка со всей силы толкнула мольберт — и тот полетел вниз, с грохотом приземлившись на пол. Задело и другие холсты, ткани с них медленно оседали вниз, а Бернадетт продолжала рвать и метать, сопровождая эту замечательную сцену её слабости слезами, которые она даже не старалась глотать, и редкими криками. Ей было страшно кричать — ещё сбегутся стражники и нарушат то, чем она сейчас занимается.       Но так хотелось. Так хотелось выразить в крике всю свою боль от предательства столь дорогих и важных для неё людей.       Бернадетт пнула ногой последний мольберт и тот грохнулся на другие сверху, они лежали кучей посреди помещения. Девушка выдохнула, а после упала на колени, понуро опустив голову вниз и все-таки срываясь на крик полный злости и отчаяния, такого, который пробирает до костей любого живого человека.       Но она ведь не жива.       Бернадетт свернулась калачиком на полу, прижав колени к груди. Она тяжело и часто дышала. Осталась только разруха и глухие сожаления.       

***

      По ощущениям Бернадетт, валялась она на полу своей комнаты около часа, хотя за окном уже давно стемнело и лишь свет фонарей на улице освещал комнату и её сгорбленный силуэт. Девушка поднялась сначала на руках, а потом и села на полу, рассматривая последствия ее эмоциональной нестабильности. Она прижала руки к лицу и долго-долго растирала его, пока ладони не начало жечь сильной болью. Вдохнула и выдохнула по интервалу и поднялась на ноги.       Вероятно большинство предвестников уже знают об этом. Ну или те, кто был на этаже пару часов назад, слышали погром в её комнате. Бернадетт считала, что никто из них не должен сидеть с ней и успокаивать, они люди занятые и им явно будет не до девчонки, что уже успела сдаться и не начинала бороться. Построить что-то новое на обломках старого.       Девушка села на кровати, вытащила самоцвет из кольца и уставилась на странные, тёмные переливы внутри. Из пурпурного самоцвет превратился в темно-фиолетовый, а некоторые его остатки и вовсе стали чернее ночного неба. Бернадетт почувствовала резкое недомогание — закружилась голова, но она списала это на головокружение от стресса, что она пережила сегодня. После затошнило, вязкая и горькая слюна собралась на языке и никак не хотела растворяться. Девушка сжала зубы до скрежета, схватившись за голову и не понимая что ей делать.       С самоцветом души явно что-то произошло.       Нести его к Дотторе? Чтобы он разобрался или разбил его к чертовой матери, как Доктор любил делать? Ну, конечно, вряд ли он его разобьёт, но Бернадетт точно почувствует боль, что будет сильнее, чем в Подземном городе, или что еще похуже.       В дверь постучали. Девушка явно не хотела сейчас принимать гостей, но подумав о том, что это может быть Синьора, сиплым голосом произнесла «войдите».       Но на пороге стояла явно не женщина и явно не Синьора, а Педролино. Бернадетт тут же забралась с ногами на кровать и медленно начала отползать назад, рукой находя за своей спиной мастихин и замахнувшись им на Пьеро. Мужчина был спокоен, не реагировал на её глупые попытки защищаться.       Бернадетт заметила в его руке револьвер.       Девушка ощутимо вздрогнула и лишь сильнее сжала в руке мастихин, собираясь либо выпрыгнуть в окно, чтобы он не добрался до неё, либо защищаться. Хотя, как можно ранить лидера предвестников Фатуи одним инструментом для рисования?       Идея выскочить на подоконник и сделать шаг становилась все более и более манящей и девушка уже была готова сорваться с места, но Педролино примирительно покачал головой, убрав оружие за спину.       — Не хочу нанести тебе вреда, Бернадетт, — произнёс мужчина, подходя опасно близко. Остановить время и сбежать? Но к кому? К Царице, которая тоже приложила руку к нынешнему состоянию девушки?       Западня.       — Твой самоцвет потемнел, я прав? — спросил Пьеро и потянулся к револьверу, — Я помогу решить проблему, — Бернадетт сжала зубы до скрежета и чуть не грохнулась с постели, продолжая держать в руке мастихин. Окно было совсем рядом… — Покажи мне его.       Девушка не знала, что ей делать. Показать самоцвет? Атаковать или опять же сбежать в окно? Самоубийство — удел слабых, поэтому Бернадетт отмела идею с окном, хотя она была довольно манящей и привлекательной.       — Бернадетт, — жестко произнёс Педролино и она подчинилась, показав самоцвет. Он стал еще темнее, чем был, пурпурного света в нём уже практически не осталось, поменявшись на глубокий тёмный фиолетовый. Мужчина взял его в руки и молча поставил на тумбочку, — Не бойся меня. Сейчас станет легче.       Бернадетт не успела ничего толком понять, как револьвер упёрся ей в лоб холодным металлом и прогремел выстрел…              

***

      — Милый друг по ту сторону реки…       Мои руки холодные и голые.       Милый друг по ту сторону реки,       Я возьму то, что тебе не жалко отдать.       Я прошу у тебя одну мору,       Она станет моим состоянием.       Я прошу тебя без капли зависти…       Мы не воздвигаем могучих крепостей,       Наши дома построены из камня       Так переходи на другую сторону реки       И отыщи мир, что внизу.       Чье-то нежное пение вырвало Бернадетт из лихорадочного забвения. Девушка разлепила глаза и щурясь от света свечи, что бил прямо в глаза, увидела форму Фатуи. Значит, все-таки помешали. Но форма была женская — кто пустит рядовую в комнату, что закрыта от посторонних? Означает, что внезапный гость это женщина из ряда предвестников. Бернадетт млела от её пения и прикосновений к волосам.       — С-Синьора…? — еле разлепив губы, что были соединены коркой запекшейся крови, произнесла она, подняв взгляд на женщину, что медленно стирала с лица Бернадетт что-то тёплой, мокрой тряпкой.       — Тебе не стоит волноваться, — сказала предвестница, продолжая колдовать над лицом девушки, — Я рядом.       Это её «я рядом» стало для Бернадетт лучше любого лекарства и девушка подскочила на локтях. В памяти медленно всплывали последние произошедшие события, отрезвляющие её похлеще, чем ушат ледяной воды. Но встать не вышло, она упала назад на постель и заметила, что покрывало и подушки сплошь и рядом пропитаны кровью. Зрачки расширились, Бернадетт задышала чаще, хоть ей и мешали корки крови.       Револьвер. Педролино. Выстрел.       — Что со мной сделал Пьеро?! — прокричала Бернадетт, поднявшись на локтях. Синьора изрядно удивилась её живости и коснулась девушки, на что та испуганно отпрянула. Предвестница вздохнула, предприняв ещё одну попытку к прикосновению. Прикосновение случилось.       — Педролино… Педролино пристрелил тебя, — выдохнув, произнесла Синьора, вновь беря в руки мокрую тряпку и счищая запекшуюся кровь. В глазах Бернадетт застыли слезы и испуг, — Он сделал это во благо. Если бы лидер не пристрелил тебя, ты бы умерла.       — Я и так должна была умереть от прямого выстрела в лоб! Это все из-за самоцвета, да? Расскажи подробнее, — попросила она. Восьмая предвестница кивнула и начала рассказ:       — Пятьсот лет назад, в царстве без Архонта, Каэнриах родилась наследница престола и нарекли её Бернадетт. Это была последняя надежда для королевской семьи, ведь всех их дети умирали не дожив и до года. Бернадетт прожила спокойно всего около двух месяцев, когда начался катаклизм в Каэнриах. Тогда, существовала технология по переносу души во вместилище и его называли Самоцветом души. Все те, кто добровольно согласился на перенос души загадывали желание и желание это обязательно сбывалось. И твоя мать, то есть тогдашняя королева Каэнриах, его тоже загадала. И так появилась твоя сила управлять временем. Ни Царица, ни Педролино не знают, что это было за желание.       — Но… Почему я выжила после выстрела в упор? И что случилось с самоцветом, что он так потемнел?       — Потому что хозяевам самоцвета нужно было обновлять лимит, который накапливался при использовании силы самоцвета или при эмоциональных переживаниях. Твой лимит не очищали с момента рождения твоего нынешнего тела и ты, Бернадетт, была в одном шаге от смерти. Чувствовала недомогание? Теперь, если не хочешь умереть, то должна очищать лимит до того момента, когда самоцвет полностью потемнеет.       Бернадетт какое-то время молчала. После рассказа Синьоры многое встало на свои места. И действия Педролино, и их молчание на протяжении семнадцати лет… Он хотел как лучше — логично, что ребенок просто сойдет с ума от обилия информации и сейчас, Бернадетт вряд ли смогла бы пристрелить себя самостоятельно.       Девушка выдохнула, села на постели и молча достала самоцвет из кольца. Теперь он и правда был таким же пурпурным, как и обычно. Бернадетт откинулась на подушки, переведя взгляд на Синьору.       — Значит, Педролино хотел как лучше? Он спас меня… — она взяла свою собственную душу в руки и заглянула в фиолетовые переливы внутри, наблюдая за тем, как меняется и искажается её лицо в самоцвете, словно это был витраж в заброшенной церкви.       — Надеюсь, ты сможешь простить их молчание, детка, — сказала предвестница, отжимая тряпку и кладя её в тазик с водой, — Мне пора. Ложись спать и не о чем не беспокойся, — Бернадетт смотрела вслед уходящей Синьоре, наблюдала за тем, как закрывается дверь её комнаты.       Девушка поднялась с кровати — ложиться спать она явно не собиралась. Нужно было сменить постельное белье, убрать погром, который на удивление никто не трогал и желательно засесть в душе на пару десятков минут, чтобы отмыть высохшую кровь и смыть с себя все то, что произошло в этот невероятно долгий день.

***

      Когда Бернадетт закончила со всеми своими делами и уже собиралась ложиться спать, хоть за окном светало, в дверь постучали. Девушка посчитала, что это Синьора или Пьеро и подошла к двери, положив ладонь на ручку двери и нажала на неё, открывая.       На пороге стоял Панталоне.       Бернадетт порядком удивилась и пару десятков секунд стояла в недоумении, смотря ему прямо в змеиные глаза сквозь стекло очков. Он произнес:       — Впустишь меня? — Бернадетт оперлась плечом о стену и усмехнулась — пришёл поддержать? Она была не против и даже рада столь внезапному появлению банкира, хоть сама этого и не замечала.       — Впущу, — ответила девушка, отойдя от двери и пропуская мужчину в комнату. Он молча зашёл внутрь, по хозяйски осмотрелся и кивнул головой. Светлые тона комнаты выбивались из общих представлений о Заполярном дворце и в общем из тёмных коридоров последнего этажа крыла этой девчонки, — Зачем пришёл?       — Выяснить, почему ты так внезапно ушла. Что-то случилось? — в голосе Панталоне сквозило беспокойство. Внутри Бернадетт все еще сидела обида на предвестников, но она искренне удивилась его обеспокоенности, что отразилось на её лице. Девушка мотнула головой — не время. Неужели и правда кому-то из предвестников не было все равно на неё?..       — Вы, ребята, не должны ходить за мной и успокаивать. Вы стражи убеждений Царицы и я вам явно не нужна, — произнесла Бернадетт, все еще стоя у косяка двери, наблюдая с прищуром за действиями Панталоне, — Почему ты не спишь?       — Просидел всю ночь с бумагами, — махнул рукой мужчина, все еще осматривая комнату, — Так что случилось?       — Тебе вкратце или в подробностях? — уточнила девушка, подходя к банкиру.       — Как хочешь, — и вот он опять смотрит на неё, Бернадетт ловит его взгляд и цепко смотрит прямо в глаза, изучая змеиные зрачки сквозь стекло очков и неприступную стену статуса предвестника.       На самом деле он был таким же потерянным, как и она. Потерянным в собственной судьбе. Бернадетт знала его историю до вступления в Фатуи, которую она нашла в отчётах Педролино пару месяцев назад. Конечно, это было не очень красиво, но Лэй Чжу заинтересовал её с самого начала. Она наблюдала — наблюдала долго, внимательно, как и он за ней. Они оба любители внимательности.       Выросший в трущобах Ли Юэ, бросивший своего брата на произвол судьбы и уйдя за лучшей жизнью в Фатуи. Лэй, наверное не знал того как сейчас живёт его брат, да и вряд ли хотел бы знать.       — Тогда у меня ответная просьба, Лэй, — попросила девушка, — Расскажи мне что-нибудь любопытное про Ли Юэ. Это же ведь твоя родина? — уточнила она, наконец разорвав прямой контакт и отвернувшись. Кончики ушей покраснели.       — Договорились, — ответил Панталоне.