с ног на голову

Они ехали уже около десяти часов подряд, и сказать, что все были измотаны и чувствовали себя некомфортно, было бы бесчувственным преуменьшением. Они все устали, Джонатан не мог следить за дорогой, а Аргайл был под кайфом и бормотал всякую ерунду то тут, то там, не особо способствуя снятию напряжения в фургоне. Тела Уилла и Майка болели и ныли; не помогало и то, что в фургоне не было обогревателя, поэтому они мёрзли в кузове, отчаянно пытаясь согреться. Уилл использовал найденный им брезент, который Майк счёл отвратительным и продолжал говорить о том, что это антисанитарно, но Уилл предпочёл не обращать на него внимания, потому что ему было тепло, а Майк отмораживал себе задницу, так кто же здесь проиграл? Только к одиннадцатом часу Джонатан решил высказаться и предложил остановиться на ночь в мотеле. Никто не возражал против этой идеи, и вскоре они оказались на зловещей парковке с единственным фонарем, освещавшим улицу. Все они почувствовали, как по позвоночнику пробежала дрожь. — Что ж, это место выглядит многообещающе, — сказал Майк таким тоном, каким говорит только тогда, когда не может удержаться от того, чтобы не произнести что-нибудь саркастическое. — Оно выглядит роскошно, как один из тех больших шикарных отелей класса люкс, понимаешь? — Аргайл осматривает здание мотеля, прищурив глаза. Уилл бросает взгляд на Джонатана, на что тот отвечает лишь извиняющимся пожатием плеч. Младший вздыхает и входит через двери в вестибюль раньше всех. Они все следуют за ним, медленно, как потерявшиеся щенки, но им удаётся войти в здание. Джонатан и Аргайл подходят к человеку, стоящему у стойки регистрации, и у них был быстрый разговор, поэтому Уилл перестал обращать на них внимание после слов "доброго вечера". Он просто так устал, и всё, чего он хотел, это рухнуть на кровать, пусть даже с грязными, пыльными простынями, и тонким, как бумага, одеялом, которое точно не согреет его ночью; пусть даже в крошечной, тесной комнате со сломанным кондиционером и неисправным электричеством. Ему просто нужно было поспать, хотя бы немного, чтобы перевести дух и отключить мысли. — Уилл. Он открывает глаза, услышав, как его имя эхом отдаётся в холле, и от этого звука волосы встают дыбом. Это Майк. Когда Уилл поворачивается к нему лицом, брови первого хмурятся. — Эй, ты в порядке? — спрашивает он тихо, неслышно для всех, кроме Уилла, как будто боится, что задаст глупый вопрос. Это был глупый вопрос. Но Уилл решил не упоминать об этом, в основном потому, что Майк впервые интересовался его самочувствием, и как бы это ни было глупо, Уиллу нравилось тёплое чувство в груди, когда Майк так смотрел на него, как будто ему не всё равно. — Да, всё хорошо, Майк, — отвечает он шёпотом. Брови Майка сходятся вместе, образуя морщинку между ними. Уилл внимательно наблюдает за ним; он не обращает внимания на то, как Майк медленно подходит ближе, или на тонкое движение его глаз; они оба смотрят друг на друга, и ни один не знает почему. Губы Майка раздвигаются, снова появляется эта складка, и он как будто хочет что-то сказать, но Уилл никогда об этом не узнает, потому что в этот момент между ними вклинивается Джонатан. — Ладно, детки, погнали, — вздыхает он, покачивая ключом в руке. Майк бросает взгляд на Уилла, и он выглядит таким отстранённым: его тело напряжено и холодно; что-то щемит в глубине сердца Майка. Он не знает, что это, но знает, что ему это не нравится. — Йо, в этих залах так много дверей, чувак. Видишь, Уилер? Роскошь в лучшем виде, чувак, — Аргайл фыркает, его пальцы проводят по выцветшим обоям, которые отслаиваются по углам. Майк делает не совсем приятное выражение лица и закатывает глаза. Когда они подходят к двери, Джонатан отпирает её ключом и толкает, позволяя всем остальным войти первыми. Странно пахло палёными волосами, и это было первое, что заметил Уилл. Если бы это был любой другой день, это бы насторожило его, но сейчас шёл 36-й час пути, и ни одна косточка в теле Уилла не имела сил на заботу о чём-то. Всё, что он хотел сделать, это закрыть глаза и мечтать, и только о приятных вещах, пожалуйста. Комната оказалась маленькой, как и ожидалось. Там было всего две кровати, две очень скромные кровати. Уилл взглянул на Майка, который уже смотрел на него, и, казалось, он только что подумал о том же самом, потому что на его бледных щеках появился цвет, и что-то редкое, определённо не то, что, по мнению Уилла, хоть когда-то могло бы быть предназначено ему. Такой ласковый, такой нежный взгляд, который он видел на его лице только когда он был с Одиннадцать. Уилл отвернулся первым, к своему удивлению. Он сел на край кровати поближе к окну, иногда ему нравилось засыпать с видом на звёзды. Телевизор стоял на шатающемся ящике, и он почувствовал облегчение. — Ребята, вы голодны? — спросил Джонатан, нарушая тишину. — Чувак, теперь, когда ты это сказал, чёрт возьми, да. Я бы не отказался от ризотто прямо сейчас, — Аргайл медленно кивнул, прикусив нижнюю губу и глядя вверх, предположительно представляя себе кусочек ризотто. — Я могу поесть, — просто говорит Майк. Уилл кивает, откидывается на спинку кровати и испускает глубокий вздох облегчения. Джонатан щёлкает языком, достаёт бумажник и быстро просматривает его. Когда он засовывает бумажник обратно в карман, его уголки губ тянутся вверх. — Так, хорошие новости, у меня достаточно денег на пиццу. Но единственная пиццерия в округе — та, которую мы видели за пятьдесят пять километров отсюда, — объяснил он младшим мальчикам. — Так что мы с Аргайлом поедем за едой, а вы, ребята, оставайтесь здесь и отдохните, может быть, примите душ или ещё что-нибудь. Ага? Уилл и Майк медленно кивают, показывая, что их мысли не полностью сосредоточены на еде. Джонатан бросает на Уилла взгляд, который показался ему знакомым. Это было разрешение, заверение, двойное понимание; он хочет убедиться, что Уилл в полном порядке, ему нужно, чтобы он был в порядке, и Уилл быстро посылает ему едва заметную улыбку, слабую и вымученную, но хоть какую-то, чтобы успокоить нервы брата, потому что он знает, что если бы он этого не сделал, Джонатан, ей-богу, бросил бы всё, выбросил бы все обязанности в окно, только чтобы остаться с Уиллом. Именно в такие моменты Уилл вспоминает, каким невероятным был его брат на самом деле и как он бесконечно благодарен за то, что он у него есть. — Хорошо, мы скоро вернемся, не покидайте эту комнату, хорошо, ребята? — Джонатан ещё раз посмотрел на Уилла, когда его рука лежала на дверной ручке. — Уилл, пожалуйста, не выходи из комнаты, — он останавливается, колеблясь, его тон меняется, и если бы Уилл не был так отвлечён тем, как упал его голос, он бы, возможно, заметил взгляд Майка. — Пожалуйста, будь осторожен. Уилл чувствует, как что-то сжимается в его горле, и сморкается, как будто он только что снова впервые вступил в вонь комнаты мотеля. Для любого другого человека это значило бы не больше, чем должно, но, судя по тому, как слегка смягчились глаза Джонатана, напряжённые и затаенные, в глубине души он знает, что за этими глазами скрывается какое-то послание, и, конечно, Уилл не такой как все. У них есть секрет, надёжно запрятанный между книжных строк, и его понимают только те, кто сейчас смотрят друг на друга. Вот почему Уилл уверен, что Майк ничего не заметил. Ни взгляда, ни движения. — Хорошо, — вот и всё, что говорит Уилл, и силы, заключённой в строчках этого единственного слова, достаточно, чтобы Джонатан поверил ему, оставив в доверии. Его младший брат уже не такой маленький. — Хорошо, — повторяет он, улыбаясь. Он поворачивает ручку, открывая дверь, и зовёт Аргайла, наклонив голову. — Пойдём, большой мальчик, — бормочет он, когда Аргайл выходит за дверь. — О, мне нравится, когда ты называешь меня так, Байерс, — поддразнил Аргайл, на его лице появилась самодовольная ухмылка. Джонатан фыркнул и закатил глаза, бросив последний взгляд на Уилла, прежде чем закрыть дверь. И вот так они остались одни. Одни. Уилл не успел понять, что их оставили одних, как его глаза нашли глаза Майка, и осознание этого пришло к нему в тот самый момент, когда эти же тошнотворные глаза пронзили его. Они были одни, и от одной мысли об этом у него в животе затянулся узел — ощущение было настолько жестоким, что почти прекрасным. Они молча смотрели друг на друга, и это молчание заставляло тело Уилла зудеть от желания двигаться, говорить, кричать, плакать, что угодно, Боже, что угодно. Именно тогда Майк решил, что настал подходящий момент, чтобы подойти ближе, и то ли подсознательно, то ли намеренно, Уилл услышал, как колотится его сердце в груди. Одно только молчание гложило его, меньше всего ему хотелось, чтобы Майк вторгся в его личное пространство. Не сейчас, не так. Но с каждой секундой, с каждой новой видимой веснушкой на лице, Уилл начинал таять под пристальным взглядом Майка Уилера, и он не мог найти в себе силы, чтобы избавиться от этого. На лице Майка появилось выражение, которое само за себя говорило, что у него в голове роятся слова, горящие желанием на кончике его языка, он хочет что-то сказать, и если он этого не сделает, Уилл боится, что может взорваться. Его сердцебиение учащается, если это вообще возможно; он в трепете от возможности, от того, что он может сказать, от того, что может означать этот взгляд. Губы Майка медленно раздвигаются, и Уилл задерживает дыхание. — Я беспокоюсь об Оди. Уилл чувствует, как что-то ломается внутри него. Конечно. Он мог бы рассмеяться, но его сердце было слишком тяжёлым, и вдруг он не смог найти в этом юмора. Конечно. Это был вопрос времени, когда он снова заговорит о ней. Она была здесь, такая настоящая на его языке, знакомая в его сердце, навсегда в его мыслях. В груди у него защемило, он не мог не задаться вопросом, каково это. Иногда он думает о ней, желая быть ею, желая быть девушкой, надеясь, что Майк наконец-то посмотрит на него так, как он смотрит на неё. — А, — шепчет Уилл, едва слышно. Затем, прежде чем он успевает сделать ошибку, он ловит себя на мысли и напоминает себе, что сейчас он говорит и о его сестре. — О, точно, да. Да, я тоже. И он был честен, это не было ложью или попыткой прикрыться, чтобы не показаться засранцем. Он действительно беспокоился о ней, как же иначе, ведь Оди была его сестрой, и он любил её. Да, он любил её очень сильно, он чувствовал, что за этот год стал ближе к ней, чем к некоторым из своих друзей; она была просто замечательной. Она относится ко всем милостиво, даже с горечью на сердце, потому что знает, она знает о жестокости в этом мире лучше, чем кто-либо другой, но для неё это не имело значения — она без колебаний умерла бы за любимых, и Уилл считает, что в этом есть что-то невероятное. Той осенью Уилл понял, почему Майк влюбился в неё, и как легко было её полюбить. — Я просто так боюсь за неё, понимаешь? Что если она сейчас в опасности, и я... мы ничего не можем с этим поделать, — сказал Майк, с отчаянием, бьющимся внутри него. — Я знаю, Майк, мне тоже страшно, но ты должен понять, что иногда вещи выходят из-под нашего контроля, и, Майк, это не в нашей власти. Нам просто нужно верить в то, что мы поступаем правильно, и верить в Оди сейчас; это всё, что ей нужно от нас, — Уилл говорит, и каждое произнесённое им слово пропитано искренностью, заставляя Майка чувствовать себя странно неполноценным. Майк смотрит на порванный ковёр, весь выцветший и грязный, и это что-то напоминает ему. Это ощущение настолько ясно, что он чувствует вкус откровения на своём языке, горький и черствый. Он хочет отвернуться, ему это необходимо, но его взгляд упирается в землю, наблюдая за тем, как она смотрит на него сверху, почти как будто знает обо всём, дразнит его. — Это так глупо, Уилл, — слова проскальзывают мимо его губ, прежде чем он успевает их обдумать. И вскоре они витают в воздухе, задерживаясь с чувством агонии. Уилл. Уилл кривится, всё его тело напряжено; когда он произносит его имя таким образом, всё, что ему хочется сделать, это забиться в угол и проклинать тот день, когда его мать наткнулась на это имя. Он произносит его в жестокой манере, которая заставляет его желать разорвать себя на куски, удалить из себя всю душу, пока не останется ничего, с чем его можно было бы идентифицировать: ни тела, ни имени. Он хочет стать чем-то новым, надеяться стать чем-то лучшим, кем-то приемлемым для общества. Уилл ничего не говорит, он даже не вздрагивает, у него нечитаемое выражение лица, которое Майк с трудом пытается расшифровать. Уилл кивает один раз, твёрдо, и это оставляет Майка с таким сырым предвкушением. Затем, ничего не говоря, он подходит к кровати и робко садится на неё. Затем он поворачивается к Майку с тем же мучительным взглядом, который заставлял Майка стоять на кончиках пальцев ног, и поднимает брови, подавая Майку сигнал продолжать. — Что? — Майк огрызается, нахмурив брови. Уилл просто пожимает плечами, свободно прижимая губы друг к другу, притворяясь невинным. — Я буквально ничего не сказал, Майк, — насмехается Уилл, устало растягивая уголки рта. — Давай, не стесняйся, — в его голосе нет ни капли искренности, он звучит тускло и саркастично, и у Майка сжимается живот от мысли, что он мог стать причиной этого, дёргая за ниточки сердце этого парня, пока не осталось ничего, кроме одной ниточки, которая едва держалась. Взгляд Майка смягчается, едва заметно, а в груди появляется колючее чувство. Неужели это сделал он? — Что? Теперь ты наконец-то решил помолчать? Однако это нежное чувство длится недолго, потому что не успел Уилл закончить предложение, как Майк уже агрессирует в ответ. — Что, чёрт, это значит? — он резко выплёвывает слова, в его голосе звучит злоба, и Уилл понимает, что он запустил что-то в теле этого парня — что-то, что не предназначалось для него, но оно так долго копилось, кипело, грызло его, что ему просто необходимо было вырваться, взорваться. Уилл горько смеётся, его смех тихий и слабый, но ему удаётся усилить гнев Майка. — Да ладно, Майк. Ты когда-нибудь умеешь просто затыкаться? — тихо простонал он, чувствуя новую глубокую уверенность, которая течёт по его венам, накачивая его кровь, как кислород. Майк удивлённо откидывает голову назад, из его рта вырывается тихий вздох. Он не знает, что делать, его губы медленно расходятся, но так и продолжают молчание. Он потерял способность говорить, впервые в жизни Майк Уилер потерял дар речи. Уилл прикусил язык в мгновенном сожалении. Выражение лица его лучшего друга, морщинка, эта дурацкая грёбаная морщинка, которая всегда идеально сидела между его бровями, почти разрывает его сердце, не такой он хочет её видеть, не такой. Всего этого достаточно, чтобы довести его до слёз. — Что ты хочешь сказать этим, Уилл? — шепчет Майк, его голос напряжён, слишком напряжён, чтобы понравиться. Уилл. Опять это пронзительное, дурное имя, Боже, как он его ненавидел. — Я что-то хочу сказать, действительно, Майк! Ты только и делаешь, что говоришь об Оди, как будто ты не способен думать ни о чём другом, кроме неё. Это как-то жалко. Она не единственный человек в мире, здесь есть и другие люди, Майк. Я здесь, Майк. Он хочет закричать, но вместо этого проглатывает язык, и слова умирают в его горле. Лицо Майка искажается, он качает головой в недоумении, как будто не может поверить в то, что слышит. Его мысли сталкиваются с зовом сердца, и он чувствует, как они оба одновременно колотятся и кричат у него в ухе, и ему трудно дышать. — Ты серьёзно злишься из-за этого? Мне жаль, что я забочусь о своей деву... — он ловит себя как раз вовремя, слово обрубилось и сломалось, он поморщился, вспомнив, что Одиннадцать больше не его девушка. Он вспоминает ссору, крики, слёзы, что-то похожее на это, достаточно комичное. Он вдруг снова там, в комнате Оди, сидит молча с глупым лицом, пока она плачет, пока она практически умоляет его любить её. Он сходил с ума, слёзы неистово текли по её лицу, одна за другой, по чёртовому невыносимому кругу. Он смотрел на неё как идиот, немой, застывший, такой чертовски растерянный, эмоции поглощали его. Его грудь сжалась, в ушах звенело, и всё, чего он хотел, это чтобы Одиннадцать замолчала, но он боялся, что этого будет недостаточно, нет, он хотел, чтобы мир замолчал, стал совершенно неподвижным, он хотел, чтобы земля разверзлась и поглотила его целиком, и тогда, возможно, он сможет избежать всего этого, предотвратить следующее предложение, которое Оди собиралась пробормотать. — Между нами всё кончено, Майк. Сердце Майка сжалось, но ничего не сломалось. Вот он, всё ещё целый и невредимый, он был в порядке. Мир не рушился вокруг него, земля не дрожала, птицы всё ещё пели, и его тело не таяло в ткани одежды, он был здесь, и всё было хорошо. Он был так растерян, так, так чертовски растерян. Это было оно? Всё было не так, как в фильмах, или как описывалось в книгах, или как Нэнси рассказывала ему об этом. Его сердце не разрывалось, и он всё ещё мог дышать, как такое возможно? Майк задавался вопросом. Боже, как он удивился. — Своей... подруге. Разве это так плохо, Уилл? — Майк заканчивает, и он надеется, что Уилл не заметил этой небольшой промашки. Но он заметил. Он уловил это так быстро, что это было почти забавно — то, как быстро цвет всколыхнулся на его щеках. Но он не упомянул об этом, совсем нет. — Нет, Майк. В этом нет ничего плохого, — прошептал он, и он устал, он знал, что звучит жалко, его лёгкие были изношены, но с последней ниточкой силы, которой обладал этот парень, он поднял глаза на Майка и с простым вздохом произнёс предложение, которое чуть не поставило его на колени. — Я просто хочу сказать, что, возможно... если бы ты не был так одержим Оди, ты... ты мог бы вспомнить о моём дне рождения. И вдруг где-то внутри сердца Майка Уилера сработал курок, и оно разорвалось. Одна слеза потекла по щеке Уилла, и Майк не мог дышать. Затем Уилл направился к двери и ушёл, не сказав больше ни слова, оставив Майка с его разбитым сердцем на земле, всего в крови и трещинах. Он не мог дышать, кислород перестал поступать в его лёгкие, а кровь не переставала, задушив каждую часть его тела. Его голова пульсировала, и миллион вещей одновременно проносились в ней, их было слишком много; он чувствовал себя таким маленьким, что ему хотелось кричать. Он забыл о дне рождения Уилла. Он забыл день рождения своего лучшего друга. Он забыл о его дне рождения. Только тогда до Майка дошло, что Уилл вышел из комнаты. Он должен был пойти за ним, он должен был найти его. Он должен был всё исправить, и, ей-богу, он собирался это исправить. Но он знал, что ему нужно сделать в первую очередь. Майк вышел из комнаты с идеей.

***

Через двадцать пять минут Майк нашёл Уилла сидящим у бассейна. Его колени были подтянуты к груди, а руки свободно обхватывали ноги. Он выглядел так, как будто плакал, и Майк почувствовал, как его желудок скрутился от ужасающего вида. Ты сделал это, придурок. Майк посмотрел на предмет в своей руке, жалкое подобие подарка, и его губы дёрнулись в разочаровании. Он подошёл ближе к нему и нерешительно сел рядом. Уилл не осмелился бросить на него взгляд, и Майк понял: конечно, он это заслужил. Майк смотрел на его лицо, единственную часть, которую ему разрешалось видеть, и там, в лунном свете, отражавшемся от его кожи, и в воде, благосклонно плескавшейся в глазах, Уилл Байерс выглядел прекрасно. Майк тяжело сглотнул, его горло сжалось. Боже, почему он так нервничал? Он поднял пакет с подарком, вытирая пот другой рукой о джинсы. — Привет, Уилл... Я кое-что тебе принёс. Это глупо, правда, но я просто подумал... чёрт, чувак... — Майк заикался, его рот просто выплёвывал слова, а разум не мог этого остановить. Как будто родной язык потерял для него смысл; всё, что у него было, это буквы, но он не знал, как ими пользоваться. Майк знал, что Уилл наблюдает за ним через его отражение в воде, и это почему-то заставляло его чувствовать себя ничтожнее, чем он когда-либо чувствовал. Нет, знаешь что, нет. Он должен сделать всё правильно. И именно так он и сделал. Майк сделал глубокий вдох, слабый рваный, и резко встал, слегка испугав Уилла. — Ладно, чувак, вставай, — говорит Майк, и брови Уилла взлетают вверх. — Что? — отвечает Уилл, не обращая внимания на то, как он должен быть расстроен сейчас; он никогда не был гордецом. — Вставай, давай, вставай, — бормочет он бесстрастно, так непринуждённо, что Уилл задумывается, не попали ли на него хлорные химикаты. — Зачем? Майк закатывает глаза и выдыхает воздух. В нетерпении он берёт Уилла за руку и осторожно тянет его вверх. Теперь они стояли друг перед другом и неловко смотрели друг на друга. — Ударь меня, — неожиданно говорит Майк, и Уиллу приходится сдерживать себя, чтобы не разразиться приступом смеха. — Что? — Уилл насмехается, часть его смеха вырывается наружу. Майк улыбается, и это такая глупая улыбка, но как же она заставила сердце Уилла подпрыгнуть в груди. Он ненавидит себя за то, что находит её такой очаровательной именно сейчас, когда он должен был злиться на него. — Я серьёзно, Уилл, ударь меня. Уилл качает головой слева направо в полном неверии. Он смотрит на Майка так, словно тот действительно сошёл с ума, и, честно говоря, Майк и сам подумывал об этом. Когда Уилл ничего не говорит, Майк издаёт разочарованный стон, как будто ему есть из-за чего расстраиваться. — Давай, Уилл, ударь меня! Просто ударь меня, чувак. Я заслужил это! На этот раз Уилл действительно смеётся, потому что он просто не мог этого сделать, не когда Майк так себя ведёт. — Я не собираюсь бить тебя, Майк. Ты с ума сошёл? Майк пожимает плечами, его губы кривятся в ухмылке. — Возможно. Рот Уилла открывается, предположительно, чтобы возразить, но Майк не даёт ему шанса. — Выпусти свой гнев наружу, я знаю, ты хочешь этого; ты солжёшь, если скажешь, что в тебе нет хотя бы малой части того, что не хочет побить меня. Даже я хочу ударить себя прямо сейчас, Уилл, я просто такой ничтожный, и это такая прекрасная возможность. Некоторые сказали бы, слишком хорошая, чтобы упустить её. Так что, чёрт, давай, Байерс! Ударь меня! — голос Майка становился всё громче, он размахивал руками в воздухе, и он понимал, что устраивает спектакль, но, честно говоря, ему было всё равно. Уилл хихикал, очаровательное маленькое действие, и, чёрт возьми, это было лучшим, что Майк когда-либо слышал. — О боже, просто прекрати говорить, пожалуйста! — воскликнул Уилл, но на этот раз за этим замечанием не было жестокого намерения, безжалостного мотива, ни капли враждебности в голосе парня. Майк наконец-то смог вздохнуть. — Я не собираюсь тебя бить... я не хочу, чувак. Я... я просто хочу извинение, Майк, — говорит он, немного более серьёзно. Майк кивает в знак согласия, вдыхая смехотворное количество воздуха, настолько, что его лёгкие начали гореть, но это легко могло быть вызвано тем, что Майк ужасно умел извиняться, и его грудь сжималась от одной только мысли об этом. Но это был Уилл, перед которым он был в долгу, и он прекрасно знал, что ради этого парня он готов на всё. Ладно, ты справишься, Майк. — Уилл, — начал он с трещиной в голосе. — Мне жаль, мне так жаль. Последние пару дней я вёл себя как полный кретин, — Уилл бросил на него усталый взгляд, который заставил Майка немедленно исправиться. — Знаешь что, к чёрту это, я был полным мудаком весь этот год, чувак, я знаю, и мне очень жаль. Ты был прав, я был одержим Оди, настолько одержим, что умудрился отмахнуться от самого важного человека в моей жизни, — дыхание Уилла сбивается в горле, и Майк неуверенно наблюдает за тем, как что-то блестит в его глазах. — Потому что это так, Уилл. Ты — самый важный человек в моей жизни, и я начинаю верить, что ты — единственный человек, который имеет для меня значение, не то что другие. Я не думаю... нет, я знаю, что не смогу жить без тебя, — голос Майка дрожит, он в ужасе; то, в чём он признаётся, это слова, в которые он никогда не верил, что они когда-нибудь доживут до этого дня, он не думал, что они когда-нибудь выйдут из этого страшного, удушающего, тёмного угла мыслей. Он никогда не думал, что будет настолько смелым. — Я серьёзно говорил, когда вспоминал, что встретил тебя на качелях в первый день в школе. Это действительно было лучшее, что я когда-либо делал. Я не могу представить свою жизнь без тебя, Уилл Байерс, — всё его тело словно горело, ещё одно слово, и он испугался, что может вспыхнуть. Но если это означало, что Уилл получит возможность услышать всё то прекрасное, что он заслужил, он решил, что это не имеет значения. — И с моей стороны было несправедливо полагать, что ты не беспокоишься об Оди, конечно, беспокоишься, просто я был настолько погружён в свои собственные проблемы, что мне было всё равно. Мне чертовски жаль, Уилл. И о боже, твой день рождения, я забыл про твой день рождения. Я даже не знаю, что сказать тебе. Я худший друг, когда-либо ходивший по этой земле, такой дерьмовый человек, что я не жду, что ты простишь меня. Я пойму, — Майку пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание, и только тогда он понял, что не позаботился о том, чтобы глотнуть воздуха во время разговора; всё, что имело значение, это передать слова в мир. Незаметно для ушей Уилла, он был единственным, что волновало его в этот момент, настолько, что он скорее умер бы от удушья, чем хоть раз оторвал взгляд от Уилла. Глаза Уилла казались такими мягкими в лунном свете, они были яркими на грани слёз. Он был таким тихим, таким молчаливым, что кожа Майка зудела, а уши звенели, создавая звук, чтобы компенсировать отсутствие шума. Никогда ещё он так не скучал по чудесному голосу Уилла. — Какой же ты идиот, Майк Уилер. Майк всегда ненавидел своё имя, если быть честным; слишком простое, короткое и обыденное, оно никогда нисколько не забавляло его. Он всегда думал о том, что однажды может сменить имя, обновить себя и открыть кого-то нового. Но всё это вылетело в окно в ту секунду, когда Уилл Байерс решил произнести его имя вот так, так по-особенному, так лично, что внезапно его имя стало чем-то заветным, и чёрт возьми, он никогда не посмеет сделать ничего, чтобы изменить его. — Я прощаю тебя, — эти три слова освободили что-то глубоко похоронённое в теле Майка, эмоцию, освободили правдивость. Прежде чем он успел подумать об этом, его тело начало двигаться за ним, и вскоре он обнаружил, что его руки крепко обхватили Уилла. — Слава Богу, — пробормотал Майк, его голос приглушённо звучал у его плеча. Он и не подозревал, как сильно боялся, что Уилл его не простит. Когда Уилл оправдал его надежды, его плечи расслабились, а руки скользнули на талию. Он не смог бы жить с этим. Прямо здесь, вот так, их тела идеально сплелись, и они почувствовали себя живыми. — Хорошо, теперь я могу вручить тебе твой подарок, — Майк усмехается, отстраняясь, слегка наклоняясь, чтобы поднять подарок с земли. — Или, ну, это плохой предлог для подарка, на самом деле. Мне снова очень жаль, что я забыл про тебя. Я бы точно подарил тебе что-нибудь намного лучше, — Уилл пожимает плечами, на его лице появляется слабая улыбка. Майк протягивает ему пакет, и Уилл, не раздумывая, открывает его и достаёт то, что находится внутри. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. — У меня было не так много вариантов... Как ты, наверное, можешь сказать, мы находимся в глуши, и мне пришлось пройти около трёх километров, прежде чем я нашёл ту круглосуточную заправку. Я провёл добрых пятнадцать минут, пытаясь найти что-нибудь для тебя, но у меня ведь не было много денег... — Майк! — вскрикнул Уилл, прервав его юношеский бред, и слава Богу, что он это сделал, потому что Майк начал думать, что он никогда не заткнётся. — Мне это нравится, — Уилл пробормотал себе под нос, на его губах появилась детская ухмылка. Майк расплывается в улыбке, жар приливает к его щекам. Ему это нравится. — Это невероятно просто, но мне нравится. Это был KitKat, шоколадный батончик. Для любого другого человека это ничего бы не значило, некоторые даже сочли бы это скучным, но не Уилл. Для Уилла это было лучшее, что Майк мог ему подарить. Думать, что что-то настолько простое может значить так много... Это было необычно. Майк был необычным. — Да? Тебе правда нравится? Или ты просто говоришь это, чтобы пощадить мои чувства?.. Потому что если это так, то всё в порядке, я не расстроюсь! — Майк снова начинает бредить, его взгляд метался повсюду, кроме лица Уилла. Уилл закатывает глаза и хихикает. Он действительно скучал по этому; Майк, всё в нем заставляло Уилла снова почувствовать себя ребёнком. Просто мальчиком без забот, с улыбкой на лице каждую минуту каждого часа, с лучшим другом рядом. Уилл осторожно взял Майка за подбородок указательным пальцем, а большим пальцем медленно притянул его к себе, и их взгляды встретились. — Мне это нравится, дурачок, — говорит Уилл, его рука движется к щеке Майка. Майку хочется плакать. Ему хочется плакать, потому что к нему никогда не прикасались так, с такой нежностью и чувствительностью; его пальцы хрупки на его коже, он боится, что если он сдвинется хоть на волосок, то может сломать его. А он не хочет его ломать, Боже, нет, он хочет, чтобы Уилл держал его так всегда. Он хочет эгоистично запечатать это чувство в бутылку и хранить его подальше от чужих глаз, чтобы никто, кроме него, никогда не смог почувствовать вот так, всё сразу. Уилл Байерс был самым большим кайфом в его жизни, он был несбыточной мечтой, он был небом номер девять, он был теплом, он был кислородом, он был его первой любовью. Майк Уилер был ядовитым, а Уилл Байерс никогда не хотел умереть таким молодым. — Я люблю тебя, — он даже не осознаёт, что сказал это, пока не чувствует холодную пустоту на своей щеке, где раньше была рука Уилла. Он хочет проглотить их обратно, удалить с Земли, но не может, слова теперь там, в воздухе, с присутствием чего-то нового, смелого, другого, хорошего другого. Он сказал "я люблю тебя". Уилл замирает, его сердце перестаёт биться в груди, а разум борется за то, чтобы обработать эти три простых слова, потому что это был первый раз в его жизни, когда Майк сказал ему, что любит его. Впервые за десять лет их дружбы Майк сказал ему, что любит его. Майк любит его. — Я тоже тебя люблю, чувак, — он обязательно добавляет последнее слово, зная, что именно это Майк и имел в виду — иллюстрацию дружбы, не более этого, даже если это разбивало ему сердце. — Я люблю тебя, правда, люблю, — говорит Майк под дых, и ему нравится, как эти слова звучат из его уст. Уилл поднимает бровь, на его губах играет забавная ухмылка. Подойдя ближе, он поднимает голову выше. — Так я слышал, Уилер. Я тоже тебя люблю. Майк наблюдает за тем, как Уилл неуловимо приближается, поэтому не отдаёт себе отчёт в своих действиях, когда решает сделать смелый шаг вперёд, ставя сантиметры между ними. Их дыхание замедлилось, почти совпадая с ритмом биения их сердец, так безупречно согласованных друг с другом. Они оба знают, что переходят границы дозволенного, стоя так близко, шепча друг другу такие ласковые слова, но в тот момент им было всё равно. — Итак, ты планируешь делиться шоколадкой со мной? Делиться — значит заботиться, — Майк шутит, обожая то, как Уилл вздыхает и закатывает глаза, так сильно скучая по этому. — Я шучу, шучу, — говорит он, осмеливаясь подойти ближе. Концы их ботинок соприкасаются. — Да, лучше бы шутил, — ворчит Уилл, его глаза переместились на водоём рядом с ним, и над его головой словно включилась невидимая лампочка. Он снова посмотрел на Майка с почти опасным блеском в глазах, но поскольку Майк ничего не замечал, он и этого не заметил. — Да, я шу... — и в следующую секунду Майк понял, что находится под водой. Он мгновенно вскочил на ноги. Эхо смеха Уилла звенело в его ушах. Он задыхался, пытаясь осмыслить только что произошедшее, а ледяная вода прилипала к его телу. — Какого чёрта, Уилл?! — кричит Майк, его зубы стучат друг о друга. Уилл всё ещё смеется, он не может сдержаться, в его голове постоянно воспроизводится звук, который издал Майк, когда упал. Он слегка наклоняется, опираясь одной рукой на колено, и смех становится громче. Майк, как бы драматичен он ни был, явно не так весёл, как Уилл, и вся эта ситуация кажется ему неинтересной. — Прости, ты просто... просто это слишком смешно, чувак, — хрипит он, говоря между приступами хихиканья. Майк замечает, в каком положении оказался Уилл, беззащитный, незащищённый, и о, хо, хо, хо, он больше не будет смеяться. Был ли Майк готов к этому? Возможно, но он был насквозь мокрый и отморозил себе задницу, так что Уилл получит по заслугам. Затем, прежде чем Майк успел передумать, он схватил его за запястье и потянул в бассейн, вызвав громкий всплеск. Майк был единственным, кто смеялся сейчас. Через секунду Уилл вскочил на ноги, провёл руками по лицу, чтобы вытереть воду, волосы упали назад. Смех Майка постепенно затихал, уступая место внезапной тишине, и только звук воды, бьющейся о бортик, звучал на заднем плане. Уилл выглядел таким красивым. — Ладно, я виноват, — признаётся Уилл, тихонько хихикая. Майк хмыкает, слегка приподнимая губы. Ему так и хочется протянуть руку и прикоснуться к Уиллу, и он думает, можно ли это сделать? Уилл улыбается, эта улыбка Уилла Байерса, игра губ, от которой физически невозможно было отвести взгляд. Боже, эта улыбка. Майк не замечает, что смотрит на него, не знает, что Уилл заметил, и он даже не заметил, как Уилл придвинулся ближе, пока не почувствовал тепло тела Уилла, прижавшегося к нему. Майк перестал дышать, и, возможно, Уилл увидел это, потому что следующее, что он делает, — смеётся, настолько беспечно, насколько это вообще возможно. Майк воспользовался возможностью, его руки нерешительно переместились на талию Уилла, притягивая его к себе, пока кончики их носов не встретились. — Мне этого очень не хватало, — шепчет Майк. Уилл слегка морщит нос, пробормотав: — Чего? — Твоей улыбки, — говорит он так нежно, так хрупко. Улыбка Уилла светлеет, он чувствует себя таким лёгким в воде, как сейчас, с руками Майка вокруг него, он наконец-то чувствует покой. — Ты такой банальный, — Уилл дразнится, их носы касаются друг друга, когда он хихикает. — Что я могу сказать, Байерс? Ты открываешь меня с новой стороны, — говорит Майк, пожимая плечами. — И если я такой банальный, тогда я с радостью заберу назад этот KitKat, я умираю с голоду. Уилл фыркает и легонько подталкивает его в плечо. Майк засмеялся, притягивая Уилла ещё ближе, если это вообще возможно. Их лбы соприкасались, и Уилл мог сосчитать каждую веснушку на лице Майка. — Ни за что, этот KitKat мой, — их носы были расположены рядом, и если бы кто-нибудь решил наклониться хоть на волосок, их губы соприкоснулись бы. — Что? Мы не можем скушать его вдвоём? — Майк надулся. Уилл медленно опускает глаза к его губам, наблюдая за тем, как они двигаются, за каждой трещинкой, за цветом, цветом, который, как решил Уилл прямо здесь и сейчас, навсегда останется его любимым. Уилл мотает головой в знак отрицания, его губы кривятся в ухмылке. Лицо Майка краснеет — он знал, что Уилл смотрит на его губы, он мог не замечать, но он не настолько глуп. Он знает это, но ему всё равно, потому что всё, что это значило для него — теперь он мог смотреть так же, так же безрассудно и так долго, как только ему предоставлялась такая возможность. В теле Майка что-то горело, искра, что-то, пронизанное новой глубокой уверенностью, что-то, что заставило его наклониться. Их губы едва заметно соприкоснулись, и Уилл лишился воздуха самым лучшим образом. Майк закрыл глаза, он больше не был растерян, он знал, чего хочет, он хотел Уилла Байерса, и, Боже, он надеялся, что Уилл тоже хочет его. — Мы... должны... — Уилл выдохнул, положив руку на грудь Майка, создавая расстояние между ними. Желудок Майка скрутило всеми неправильными способами, когда он задержал дыхание. — Мы должны вернуться в комнату... Джонатан и Аргайл, вероятно, ждут нас, — он закончил, его голос дрожал и был медленным; он был напуган, нет, в ужасе. Даже вот так, на расстоянии двух сантиметров друг от друга, Майк чувствовал, как колотится его сердце. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, он всё испортил, не так ли? Он зашёл слишком далеко, и Уилл... Сердце Майка опускается в низ живота, и всё вокруг кажется таким тяжелым, таким тесным, что мир вокруг него начинает дрожать. Он отдёргивает руки от Уилла, они дрожат, он винит холод. — Да-да, — вспоминает Майк, пытаясь не выдать обиды, но в конце раздаётся щёлк, который заставляет его закрыть глаза от смущения. — Эй, эй, ты дрожишь, Майк, — говорит Уилл, сжимая их руки вместе. — Господи, ты должен был что-то сказать. Прости, что толкнул тебя, — он нервно хихикает, поднимаясь на бетон. Он встаёт и протягивает руку, чтобы Майк за неё схватился. Майк колеблется, хотя каждая косточка в его теле умоляла его просто протянуть руку и коснуться его. — Давай, Майк. Чего ты ждёшь? — Уилл поднимает бровь, жёстко улыбаясь. Майк качает головой, наконец, берёт его за руку и вытаскивает себя из бассейна. — Давай-ка высушим тебя, Уилер, — Уилл вздыхает, ухмыляясь. Когда они вернулись в номер мотеля, то заметили, что Джонатан и Аргайл ещё не вернулись, они вновь были вдвоём. Майк, несомненно, нервничал, если не сказать больше; между ними возникло новое напряжение, и он не был уверен, как с ним справиться; он думал, что будет менее неловко, если здесь будет больше людей. Но нет, они по-прежнему были одни. Одни. Одни. Уилл выходит из ванной, держа одно полотенце в руке, а другое свободно висело у него на шее. Он плотно обхватывает им плечи Майка, задерживая пальцы на несколько секунд дольше, чем следовало бы. — Лучше? — ласково спрашивает Уилл. Майк медленно кивает, его губы слегка поджаты. Он поднимает полотенце к своим волосам, высушивая их, чтобы комната не залилась каплями воды. — Вот, дай мне, — говорит Уилл, протягивая полотенце, когда руки Майка опускаются по бокам. Уилл начинает сушить его волосы, осторожно проводя тканью по локонам, его ногти впиваются в кожу головы; неужели Майку безумно нравится это ощущение? Майк не может сдержать улыбку, которая появляется на его лице, то ли потому что Уилл выглядит так очаровательно, то ли потому что он сосредоточен. — Ты слишком хорош для этого мира, Уилл, — говорит Майк. Уилл делает паузу, его глаза опускаются и встречаются с глазами Майка. На его губах появляется что-то похожее на хмурый взгляд, и это заставляет Майка прикусить язык от стыда. Уилл опускает руки, и полотенце падает на пол, но никто из них этого не замечает. — Не говори таких вещей, Майк, — шепчет Уилл, в горле у него сжато, хрупко, и это вызывает узел в груди Майка. — Почему? — ему нужно знать, он заставляет себя произнести эти слова, бессознательно двигаясь вперёд. Уилл хмурится ещё сильнее. — Потому что... потому что... — он делает холодный вдох. — Это даёт мне надежду, — он говорит едва слышно, почти неслышно для человеческого уха, и Майк благодарен, что он стоит так близко. — Что ты имеешь в виду? У Майка есть догадка, но она недостаточно сильна, и в мире не хватит веры, чтобы заставить Майка произнести её вслух без полного подтверждения. Уилл прикусил нижнюю губу, его взгляд упал на пол. Его практически трясло, и они оба знали, что причиной тому не холод. Боже, неужели он действительно собирался это сделать? Уилл снова посмотрел на Майка, его губы слегка разошлись, но так же быстро сомкнулись. Майк делает ещё один шаг, и их носы оказываются в нескольких дюймах друг от друга. Майк обхватывает его щеки, слегка наклоняет его голову, чтобы он мог посмотреть на него. — В чём дело, Уилл? — Майк шепчет, и Уилл чувствует слова на своих губах. — Когда ты... делаешь такие вещи, говоришь такие вещи... Это заставляет меня думать, что... может быть... — его глаза наполняются слезами, и он начинает запинаться. — Что, возможно, я нравлюсь тебе в ответ, — он заканчивает. Всё его тело напряжено и холодно, сожаление гложет его, и всё, о чём он думает, это о том, что лучше бы он пропал снова, чем имел дело с жестокими, бесчеловечными, оправданными словами, которые Майк собирался крикнуть ему сейчас. Но они так и не прозвучали. Глаза Майка смягчились так, как Уилл никогда раньше не видел. Он чувствует какое-то облегчение, но ещё слишком рано, чтобы перевести дух, и Майк быстрым движением сокращает расстояние между ними. Уиллу требуется мгновение, чтобы осознать, что Майк его целует. Чёрт возьми, Майк целовал его. Уилл немедленно отвечает взаимностью, его руки поднимаются к шее. Майк принимает это как разрешение углубить поцелуй, их губы безупречно двигаются друг с другом, это страстно и эмоционально, интенсивно и голодно, и это десять лет чувств, излитых в одном поцелуе. Майк опускает руки на талию Уилла, притягивая его ближе, их груди плотно прижимаются друг к другу. Майк хотел, чтобы он был рядом, после стольких лет потерянного времени, каждого мгновения, которое он принимал как должное, он нуждался в его близости. Уилл улыбнулся, и Майк почувствовал, как он отстранился от его губ. — Что? Я плохо целуюсь или что? — Майк шутит, разрываясь на части. Его голос хриплый и нуждающийся. Уилл хихикнул, делая паузу, чтобы перевести дыхание. — Нет, нет. Просто... я мечтал об этом с тех пор, как узнал, что такое влюблённость, — Уилл смеётся, и его сердце облегчённо замирает в груди от осознания того, что ему не стыдно признаться в этом. Майк ярко улыбается, делая ещё один быстрый поцелуй. — Я так влюблён в тебя, Уилл Байерс. Я без ума от тебя, — признаётся он, и его ухмылка становится шире. Так и есть, он влюблён в него по уши. И ему больше не больно признавать это, он свободен, он справился. Он способен любить, он наконец-то может показать самому любящему парню во вселенной, что такое любовь на самом деле.