Mercenaries

      Они выработали привычку смотреть друг на друга перед сном, наблюдать за мимикой лица, тянуть руки к лицам друг друга в ночной темноте, как будто ища своеобразную опору; оглаживать кончиками пальцем скулы, рисовать ими дорожки от висков и, далее, проходя по щекам, немного забегать на линию челюсти, а доходя до конечной точки – касаться чужих губ.       Снайпер смотрел на Шпиона, ища в его глазах хоть какое-то объяснение, почему тот выбрал его – этого деревенщину из австралийских пустынь. В свою очередь, он также думал о том, как ему повезло наблюдать широчайший жест доверия, когда Шпион немного стягивал с себя балаклаву перед ним.       Назвать это как-то по-другому Манди не мог. Несмотря на интимную близость, Снайпер мало чего пытался рассмотреть во внешности лазутчика. У Шпиона был красивый вырез голубых, как лёд, глаз от которых тянулись линии морщин; тёмные каштановые волосы, чуть переходящие в бакенбарды; немного просвечивающаяся седина, а где-то на лице проскакивающие маленькие тёмные родинки. Но несмотря на доверие, Шпион, всё-таки, рано или поздно закрывается обратно, как моллюск, который давал немного времени для того, чтобы понаслаждаться видом жемчужины, что он прятал в себе, по итогу захлопываясь, не давая ни секунды больше. Мик это понимал, а потому натягивал его балаклаву обратно на лицо, попутно приближаясь и целуя лазутчика в угол губ, и наконец шепча в его ухо что-то романтичное, но звучащее абсолютно глупо.       Не мог он нормально в романтику, хотя и пытался. Шпион смеялся, отстраняясь от Снайпера и пряча лицо в подушку, чтобы не ржать с этого неудавшегося купидона так громко. Когда уже кончалось желание ворковать, то Шпион всегда ложился рядом с Манди, рассказывая что-то ему, пока второй устраивался под боком француза поудобнее. Голову Снайпер всегда клал на плечо Шпиона, либо на подушку выше его головы, одной рукой подбирая и соединяя их пальцы в крепкий замок.