У нас сегодня дождь

Сегодня гроза. Выкручивает себя на полную громкость. Лупит стробоскопом по небу, кромсает его в мясо рваными белыми линиями. Долбит басами так, что даже машины под окном пугаются и истерят сигналками в нестройном каноне. А Намджун смеется в голос. Потому что гром заглушает все звуки, выходящие из него дикой смесью. Он ходит по острой грани истерики, режется, но не чувствует ни тела, ни слез. Только смеется. Потому что погода в очередной раз решила поиздеваться и заготовила идеальный саундтрек. Этот треск, когда молния ударяет в землю: так же два часа назад прозвучало «нет» Джина, не прикрытое хотя бы притворным сочувствием. Оглушающее, короткое, после которого ― только пепел. Звук, с которым бьются хрустальные надежды. Намджун не захотел умереть. Не в тот момент. Просто в голове резко опустело, а время стало вязким и бьющим слабым током по каждому из нервов. Пробралось под ребра, заморозило до нуля, чтобы сохранить хотя бы жизненно важные органы. Хотя зачем они? Это сейчас он хотел, чтобы гроза лютовала уже тогда. Чтобы молния ударила прямо в него. Разве он не заслужил? Сгореть за секунду, красиво и незаметно, осесть серыми хлопьями на асфальт, смешаться с потоками воды и раствориться в земле, растекаясь по всем континентам. Быстро и резко, без мучений. Но нет, Джин убивал мягко. Говорил, что переезжает в Токио по рабочему контракту. Якобы устал от этих косых взглядов и злых языков, не устающих припоминать, в какой семье он родился. Видите ли хочет начать с нуля, доказать им, в ком всё это время было дело. Оставить всё позади. Всех позади. Вот так просто. А эти его слова, что не верит в отношения на расстоянии, что им будет не по силам… Какие же отмазки. Зачем вообще напрягался, если слова «мне не нужны отношения» с любого языка переводятся одинаково. По буквам: «мне не нужны отношения с тобой». Джин даже не потрудился возмутиться из серии «как так, мы же парни, мы же друзья» и далее по списку. Спокойствие в каждой его фразе кричало: «Я в курсе, как глубоко я в тебе, и не дам ни искры. Ты не сгоришь. Ты будешь тлеть, ведь сам виноват, а знаешь почему?» Да потому что Намджун сам придумал себе чертову надежду. Это только его ответственность. Да, общались, да, временами ходили по грани, но это не обязано что-то значить. А каждый раз, когда он видел рябь во взгляде напротив… Да это его собственные чувства там и отражались. И больше ни-че-го. Этой надежды ему не давали. Но и не забирали ее, даже сейчас. И правда: зачем Джину хоть что-то от него оставлять себе? А Намджун бы запросто отдал все свои мечты, только попроси. Только скажи, что не хочешь, отвергаешь, прощаешься, что не для тебя вселенная меня таким блядски идеальным растила. Но эти совершенные люди не могут позволить себе выглядеть жестоко. Они прикроются белым пушистым «так будет лучше для тебя» и сами же в это поверят. ― Когда ты решил? ― первое, что смог выдавить Намджун, когда слова вернулись. ― Две недели назад, перед выходными, ― Джин помешивал свой кофе, и что-то в этом жесте было противоестественное. ― Я правда тогда хотел приехать, но…. Прости. Последнее слово резануло по ушам своей абсурдностью. Ну конечно. Две недели назад Намджун был в своем родном городке, где у отца случился лежачий режим после внеплановой операции, а у мамы ― и так с трудом найденная работа, не позволяющая двадцать четыре на семь дома оставаться. Его отношения с родителями были прекрасными, сколько себя помнит, вопроса «ехать или не ехать» не стояло. Так и завис почти на месяц среди узких улочек и рыбного запаха. И всё это время скучал только по одному человеку. Из всех вещей, что ждали его в Сеуле, возвращался мыслями не к новому синтезатору, на который в кои-то веки удалось скопить, не к подработке, с которой его точно попрут, хотя и пообещали войти в положение. Только к Джину. Так отчаянно, что в итоге психанул и пригласил его в гости на выходные. А тот возьми и согласись. Комната Намджуна никогда в истории не бывала чище, чем в то утро. Родители шутили, что этот его друг, должно быть, особенный, раз ради него даже шторы пошли в стирку. Они тогда не знали, насколько правы. Намджун тогда не знал, что одно входящее сообщение способно вдавить его лицом в свежие наволочки. Только Джин тогда уже знал, что пора начинать рвать все нити, связывающие его с людьми по эту сторону границы. Это объясняло, почему с того дня переписки стали короче. Дело было не в расстоянии и не в горе неотложных дел, за которой Джин ловко прятался. И от этого тоска только разрасталась шире. Захватывала комнату, уже снова запылившуюся, выползала в кухню, где они так и не попили чай с круассанами. Это была их старая шутка: что в гости без круассанов ― дурной тон. И правда старая, почти год прошел. Достаточное время, чтобы в себе разобраться. Поэтому Намджун решил, что дальше молчать нет смысла, и попросил встретиться сразу, как в Сеул вернется. А Джин ответил, что да, хорошо, ему тоже есть, что сказать важного. Хах, мог бы и по телефону. Зачем так? ― Ты просто слегка запутался, ― говорит человек напротив. ― Это то, как я на людей действую, ну знаешь, лицо это и всё остальное… Но это быстро проходит. Увидишь, скоро пройдет. Бред собачий. Для Джина люди ― легкое чтиво, он не мог не видеть правды. ― Серьезно? То есть по-твоему я из тех, кто по поверхности судит? ― Намджун впервые срывается на эмоции и понижает голос, чтобы всех в кафе не распугать. ― Не перевирай меня. ― О, значит ты в курсе, что я серьезно. И будешь не против, если начну тебя добиваться. ― Зачем, Джун? ― их глаза наконец встречаются. ― Вот скажи, зачем? ― Мы хотя бы попробуем. ― И станем всего лишь плохой попыткой. Не такого я для нас хочу. А какого, Джин, какого? Раз решил всё за обоих, то давай, расскажи! Обиднее всего было за свою тупость. Эти наивные мечты на качелях ― они для детей, для их радужного мира из семи ярких цветов без полутонов. Где всегда солнце, небо и «я, я, я». Намджун из-за дождя не разглядел, что в своих воздушных замках, где каждая комната выстроена на двоих, ему суждено жить в одиночестве. Какой же он слабак. Джин сильнее: соблюдал технику безопасности, вовремя разглядел табличку «не влезай, убьет». Вот только… Зачем он так усердно весь вечер мешал кофе? Пьет же без сахара. Почему гроза началась, как только Намджун переступил порог квартиры? Ни минутой раньше, и такая громкая, что даже сквозь заложенные месивом эмоций уши докричалась: тебя не одного сейчас разрывает. Ты не одинок, хоть и не поверишь, нет. Может ли Джин плакать? Может ли Намджун быть неправ? И сколько вообще раз можно ошибиться в одном человеке? Он так хочет ошибиться. Но сделает всё, чтобы вырасти и больше не строить песочных замков из сыпкой надежды. ― Даже ничего не скажешь на прощание? ― окликает его Джин, когда смысл в разговоре иссякает. А Намджун перекидывает ремень сумки через плечо и наклоняется ближе к лицу, чтобы глаза в глаза отпустить последнюю фразу: ― Всего хорошего. Он знает, что тот сможет расслышать её правильно. Он говорит: «Всего плохого». И жизнь вернулась на круги своя. Намджун шел до дома на автомате, смотря под ноги на трещины в асфальте, как до встречи с Джином бывало. Чтобы эти улыбки на лицах вокруг не тригерили. Парад играющих в счастье, как они могут в этой реальности? Существовал он, а параллельно ― мир внутри кривого зеркала, где люди гладят щенков и носят друг за другом тяжелые пакеты с покупками. Руки мелко потряхивало, когда доставал карточку в магазине и расплачивался за бутылку крепкого и прозрачного. На кассе знакомая продавщица, но стыда ноль. Даже не улыбнулся ей. Пусть и она вспомнит, что мир не всегда вежливый и дружелюбный. В венах кипело. Он чуть не вышиб входную дверь квартиры, долбанув ей со всей силы о тонкую стену и сколов кусок штукатурки. Вот так, пусть и соседи знают. Если терпеть паршивый вечер, то не ему одному. Метался шаровой молнией по углам, не находя, за что схватиться, и не мог понять: почему не накрывает? От такого пиздеца должно. Что с ним не так, что даже заплакать не может? В итоге прорвало с откровенной хуйни, когда уже не ждал. Просто увидел корешок книги, а он пепельно-розовый, как у Джина любимое пальто, один в один… И всё, по щекам полилось. Так же быстро, как и прекратилось. До следующего приступа. В какой-то момент рука уже тянулась к телефону, чтобы сорваться на Хосока: что не предупредил, не уберег. Обошлось. Вовремя вспомнил, что тот даже не в курсе. Разве что догадывается, но тактично отводит взгляд. Логикой не объяснишь, почему Намджун не поделился, когда для себя всё понял. Это просто ощущалось слишком личным. Оголенный нерв, к которому прикасаться нельзя, даже близким, а тот бы мог влезть без анестезии и с гениальными планами, как двух друзей свести. Хах. Это было бы не так тупо больно, как сейчас. Хоби единственный из всех вокруг, кто не отвернулся бы от фразы: «Мне отказал парень, и знаешь, это полное днище». Знает. И многое о Джине тоже, ну вот чего стоило расспросить? Может тот никогда не упоминал личную жизнь, потому что там всё слаженно и укомплектовано? Может сотню раз произносил: «Хорошо, что я для него просто друг, и пусть так и остается»? А может для него парни вообще под грифом «неестественно». Хотя тогда Хосок — последний, кому бы прилетело признание в гомофобии. Да и все те взгляды под кожу, от которых Намджуна расклеивало в сопли: ну не могло оно показаться, такое громкое, не могло! Да что за… Какого черта надежда, уже растоптанная, всё еще продолжает рвано дышать? Напиться оказалось банальным и правильным решением. В дешевых драмах героям еще советуют разбить что-нибудь, чтобы стало легче. Желательно свои кулаки. Не важно, как: о чье-то лицо или о любую поверхность, на которой кровавые разводы будут эффектно смотреться. Но для этого нужно хотя бы поднять руки. А всю энергию уже атмосфера выкачала. И выпустила в небо смертельными зарядами. Единственное, на что сил хватало ― тонкую бумагу рвать. Разрушение на минималках. Слова выливались на нее чернилами, тут же распадались на неверные слоги и ложились слой за слоем на потертый ковер. Намджун так же, неровными кусками, следом. И если было что-то хорошее в этом ебучем вечере, то вот она. Музыка, которая не бросила. Её не звали, её не пускали, но ей виднее. Знает, что нужна, даже если отгораживаются трехметровым бетоном. Что ей эти стены? Она бережно просочится и будет готова вытерпеть всё: и гром, и молнии, и затишье после бури. Говорят, что грустная музыка может вылечить чье-то горе. Намджун не уверен, уже ни в чем не уверен, но… Посмотрим.