У нас сегодня дождь

Сегодня серое небо. Плотное, ровное, нагнетающее. То ли снегом вот-вот выпадет и в белый окрасит, то ли так до ночи и провисит, незаметно чернея тон за тоном. И не ясно, как скоро: утро, день, вечер за этим покрывалом любят играть в прятки, сменяться и смеяться сверху: «Попробуй угадай, кто на этот раз». Только на внутренние часы надежда и остается. А у Намджуна, как назло, шестеренки в них слетели. Когда утро, день, вечер и с ними ночь ― не логическая цепочка, а обрывки между короткими часами забытья, то смысл весь теряется. Чувство границ в нем притупилось вместе со всеми остальными ощущениями. Даже хорошо: в размытом мире, где от событий остаются только неявные силуэты, существовать было… терпимо? С трудом, но да. Намджун вырезал из кадра всё больное, смещал фокус, раз не мог изменить ситуацию, и оставлял в поле зрения единственное, что утешало. Творчество, которое делало реальность выносимой. Тексты, упавшие на пол в тот роковой грозовой вечер, на долгое время стали последними. Сентиментально, пусть, но он сохранил их в коробке на верхней полке шкафа, не получалось выбросить. Писать что-то после ― тоже. Языка не хватало для нового порядка, где из мелодий выкачали все мажорные ноты. Музыка не оставляла, все-таки вечная, но и говорить Намджун не мог. Как справляться? От безысходности начать выкладывать биты на продажу. Тем более, когда это оказалось подозрительно просто. Там не нужны слова, просто создаешь пространство, где фантазия слушателя сама разгуляется и заполнит пустой холст. Люди ― существа предсказуемые: придумают смыслы даже там, где их не закладывали. Вот настолько не способны выносить пустоту. В этом смысле Намджун от них ничем не отличался. Он день за днем учился снова жить один. Поначалу даже слышал о Джине с трудом, каждое упоминание от Хосока отдавалось клубком змей в животе и передавленным горлом. Пришлось в итоге рассказать, что произошло тогда, что происходило с Намджуном весь последний год. И это было мизерным, но облегчением. То, что Хоби перестал при нем расписывать, как Джин невероятно восхитительно чувствует себя на новом месте ― облегчением гигантским. Еще помогало сбегать в круглосуточную работу, чтобы времени думать о больном не оставалось. Намджун брался за каждое предложение, не заботясь о собственном интересе и иногда даже забывая стрясти обещанную оплату. Забывая себя. Что это за тело, похороненное под горой задач? Какое-то чужое, работает на автомате по заданной программе. Свести, сохранить, отправить. Выслушать правки, ни разу не раздражающие, плевать же. Просто дай им, что просят. Выйти на смену, вернуться. Снова свести, сохранить, отправить. Выкроить пару часов сна где-то между. Щелк щелк щелк. У роботов нет эмоций. Удобно, хорошо, да, так хорошо. Словесная импотенция не напрягала. Намджун игнорировал её и был уверен, что раз ему дела нет, то никому не будет. Пока спустя несколько месяцев не выбрался наконец в мир и не получил с батловой сцены в лицо от одного премерзкого типа: «Воу, вы посмотрите, кто у нас тут в угол забился! Наконец-то понял, где его место». Зря, конечно, Бобби это сказал. Зря не учел, сколько в Намджуне за время отшельничества накопилось. В тот вечер прорвало плотину молчания, вылилось кислотными потоками злости и яда, а следом девятым валом потопило самого Намджуна в шуме орущей толпы. Он бултыхался, цеплялся за плечи знакомых и не очень людей, душивших его в объятиях, и до последнего боролся за хотя бы за один спасительный глоток воздуха. Только на крыльце бара, наконец выплыв на поверхность, понял, что произошло. Оказалось, долгое воздержание могло вот так обернуться. Оказалось, кто-то залил видео с того батла в сеть. И сеть взорвалась. Ударной волной накрыло на следующее же утро, выбило затемненные стекла каморки, где Намджун год за годом взращивал свои треки подальше от чужих глаз. Тысяч глаз, слишком многих тысяч. С чего все они взяли, что он вообще этого внимания стоит? Окей, следом другие его записи всплыли, и что? Что? В них? Такого? Разбитые стекла склеить обратно так и не удалось. Из соцсетей удалился, замуровался в квартире, но поток восторженных комментариев всё равно находил, где просочиться. Да, всегда хотел признания среди своих, как иначе? Нет, не хотел популярности. Какое ему дело до по большей части ленивой публики, не желающей обременять свой разум? Вот только Юнги к ней не относился. Он появился спустя неделю буквально из ниоткуда, черной тучей из темноты клубного коридора, куда по просьбе старого знакомого пришлось наведаться. Намджун не был уверен, от чего тогда охренел больше: от силы, с которой это некрупное тело затащило его в первую попавшуюся тихую подсобку, или от факта, что оно принадлежало Мин Юнги собственной персоной. Agust D был… легендой? Слегка мифическим персонажем, который начинал в подвалах перед тремя калеками, а теперь площадки на тысячи фанатов по всей стране взмахом руки собирает. Само собой ни один разговор о нем не обходился без комментариев, что тот продался и зажрался, но давайте честно. Там каждый раз зависти было больше, чем конструктива. Намджун тогда его выслушал. Вроде. Невнимательно, но суть уловил. Вроде. Пришлось еще раз встретиться, уже смирившись с шоком, что вот так может происходить не только в жизнеутверждающих наивных мюзиклах. Да, было у него это guilty pleasure: залипать за движущиеся картинки, где люди в неадекватных ситуациях поют и танцуют. Особенно под дождем. Но это вспоминать не стоит. А Юнги, просто Юнги без всяких приличий и регалий, продолжал вытаскивать его то в студию, то на эфиры, то просто выпить без повода. Показывал, что жизнь за пределами уютного темного подземелья не всегда фальшива. Что типичная андеграундная отмазка «я не хочу популярности» ― часто прикрытое «я не хочу напрягаться». ― Подумай вот о чем, ― говорит ему Юнги слегка приказным тоном. ― Попса формирует вкус огрооомной толпы, которые хавают всё, что им предлагают. Не задумываясь. Не фильтруют вообще, а я, а мы, мы можем кормить их не говном, а своими словами, понимаешь? В обход системы. Вот смысл тебе не вылезать из батлов? ― А смысл завязывать? ― Намджун не знает, как можно ответить иначе. ― Там моя стихия, мои люди… ― Так они уже твои! Уже всё понимают, к черту им твоя помощь, она нужна остальным! Они этого еще не поняли, ну значит достучаться надо, постучишь в одну дверь ― может откроют, может нет, постучишь в миллион ― найдешь сотню, кто прислушается. ― Ко мне-то? Щас их отпустит, переключатся на кого-то посвежее и до свидания, кто такой вообще был этот RM. ― Мдааа, ― тянет Юнги, ― тяжелый случай. Короче кончай ломаться и пошли запишемся вместе, сам всё увидишь. И Намджун сдается. Увольняется с осточертевшей подработки, перевозит свои три с половиной коробки вещей к Хосоку и селится на гостеприимном диване. Всё равно в квартире почти не появляется. Будь студия Юнги хотя бы на пару квадратных метров просторнее ― мог бы сразу туда переехать, если наглеть ― так окончательно. А тот только за: учит обращаться с оборудованием, на которое поначалу дышать-то страшно, и день за днем вдалбливает в его голову, что думать надо меньше. Над треками, делами и миром в целом ― окей, но не над своими загонами. Не то чтобы это срабатывает. Но Намджун готов притворяться послушным, чтобы и дальше работать вместе, когда узнает, что это такое ― создавать не в одиночку. Их идеи резонируют и расширяют амплитуду до заоблачных значений. Их один плюс один дает как минимум три. Но ненадолго. Юнги закидывает на флешку общие наработки, чтобы в дороге додумать, и исчезает на три недели, оставив код от студии и напутствие просто, черт возьми, делать то, что Намджун до этого все годы делал. Хорошо, что в списке городов его тура Токио не значился. А то было бы уже даже не смешно. И Намджун снова остается один. Ну как один, теперь под прицелами. Понимает, что вот сейчас никак нельзя показывать, какое немощное создание за его жесткими текстами кроется. Тут же вспоминает, как Джин убеждал его дать шанс мягкому и лиричному. Запрещает себе вспоминать. Запихивает тот год под замок стального сейфа, а на утро успокаивается и думает: а зачем? Неужели он, уже привыкнув и смирившись, обязан забывать даже хорошее? Просто храни ключ в одному тебе известном месте. Заглядывай, когда совсем сил не останется держаться подальше, но ненадолго, а то мало ли. Это часть его, важная и нужная, ну нельзя так просто вырезать из себя кусок по живому. Так что Намджун бережно складывает воспоминания в тайник и убеждает себя, что ни одна душа их здесь не найдет. А потом Юнги возвращается, приносит куплет со строчкой «не важно, девушка ты или парень» и всё равно становится вторым человеком, кто узнаёт о Джине. Тогда плотину снова прорвало, несмотря на аргументы со стороны, что оно того не стоит. Они даже на этой почве ссорятся в первый раз. И не в последний. Перед рождеством, когда засели в студии допиливать материал перед релизом, Намджуну приходит короткое поздравление с незнакомого японского номера, и всё, от подписи размазывает в лужу. А Юнги какие-то проблемы с ноющими людьми, и никаких ― с прямолинейностью. Это было громко. И это через скандал, но вернуло обратно. Туда, где Намджуну должно быть достаточно самого себя. Он всё еще оставался патологически недовольным, но постепенно учился затыкать внутренний осуждающий голос. Принимать, что он возможно, возможно чего-то стоит, не загоняться в поиске ошибок, потому что вот одна, вторая, тысячная, а значит куда ему такому бракованному вообще лезть? Вот был бы он сильнее, настойчивее, идеальнее… Но он не был. И так долго цеплялся за легкое оправдание, что только поэтому и проиграл. Как будто исправь он шероховатости уже тогда ― смог бы удержать, как будто причина всегда в ком-то одном, а не в пространстве между. Решение Джина ― только его решение: взрослого, отдельного и всё еще удивительного в его глазах человека. Да и смысл упрекать кого-то другого в равнодушии, если возразить не готов? Если видишь в отражении то, что привязанности не достойно. Намджун честно хотел себе понравиться, но не таким, как сейчас, хотел всё делать правильно, мог бы делать правильно, так много всего делать… И только понимание, насколько каждый чертов упрек, брошенный в зеркало, его тормозит, убедило попытаться закрыть глаза. Выдох за выдохом начать прощаться с идеалом, который кричал: «будь ты мной ― всё бы получилось», и заставлять себя слушать другой тихий голос. Тот шептал, что недостаточно хорошим быть ― не достаточная причина для одиночества. Намджун всё еще чувствовал себя неуместным, затерянным между «хочу» и «есть». Между вдоль и поперек изученным мраком подвалов и пока незнакомыми трибунами, где всё залито светом прожекторов. Но он больше не отворачивался. Ни от лучей, ни от своего отражения, ни от людей вокруг, кто оставался и появлялся рядом. Хороших людей. Но самой отдушиной были даже не они. А слова, которые вернулись. Намджун снова писал часами, сидя под луной, даже если из-за облаков разглядеть ее не мог. Знал, что где-то за стальной серой завесой она продолжает сиять. Правда раньше одиночество было добрым другом и успокаивало, а теперь тупо болело. Юнги, кстати, оказался таким же неизлечимым полуночником, но без боли. Свою еще не встретил. Ту, от которой однажды останутся рваные тексты на верхней полке шкафа. Намджун со времен того прощального вечера не сказал Джину ни слова, но завтра придется. Приезжает к Хосоку на день рождения. Восемь месяцев спустя. Намджун не будет по-детски сбегать, он готов, восемь месяцев спустя у него получится выдержать. В конце концов это всего лишь Джин: может всё еще родным остался, а может изменился тоже. Чего загадывать, завтра покажет. А сегодня снег всё-таки пошел. Но всех переиграл: дождался, пока стемнеет достаточно. И не белый он, и не черное небо, сумели ведь договориться. Намджун не хотел отрывать взгляд от окна. И не хотел засыпать. Физически уже вырубало, чертов сбитый график, но и чертова привычка доводить себя до полного бессилия. До состояния, когда под вечер движения сводятся к самым жизненно-необходимым, а в мышцы отдает тонной разгруженных кирпичей, даже если весь день из студии не вылезал. Вот тогда вечно недовольная упрямая часть устает, затыкается и дает согласие, что теперь и ей пора отдохнуть. Та самая, с которой он научился договариваться иначе. Поэтому нужно попытаться заснуть. И, пожалуйста, отгонять сценарии, в которых они с Джином снова живут в одном городе.