Rumour has it

Не желая мириться со своей гордостью, Бакуго согласился лишь на то, чтобы держаться за рубашку Тодороки сзади, пока тот шёл впереди. Время от времени Кацуки мельком видел своё окружение, но в основном он всё ещё был поглощён густым туманом черноты. Даже когда они поднимались на лифте в свою комнату, Кацуки ни разу не выпустил чужую рубашку из рук. — Почти пришли, — уведомляет Тодороки. — Я, чёрт возьми, это знаю. Чувствую это. Когда они возвращаются в свою комнату, Кацуки нащупывает путь к кровати, прежде чем плюхнуться. Он закрывает глаза, хотя это не имеет большого значения. — Почему, чёрт возьми, это дерьмо всегда происходит, когда я с тобой? — …Ты думаешь, это проклятие? — обеспокоенно спрашивает Тодороки. — Эй. Не смей начинать эту чушь, — рявкает Кацуки. — Я пошутил. — Тогда в тренировочном лагере и после того, как мы получили временную лицензию… — Тодороки. Прекрати это. Он должен был держать рот на замке. Это больное место для Тодороки. Он всегда винит в первую очередь себя, как бы иррационально это ни было. — Ой. Ты ещё там? Голос Тодороки звучит через всю комнату. — Я здесь. Кацуки вздыхает, чувствуя угрюмое настроение идиота только по его тону. — Иди сюда. Через мгновение Тодороки подходит к нему бесшумным шагом. Кацуки садится и похлопывает по месту рядом с собой на кровати, чувствуя как оно прогибается под весом Тодороки. Затем он протягивает руку, находит опору на плече Тодороки, прежде чем нащупать путь к его лицу. Он чувствует впадины знакомого шрама; наклон челюсти и надутые губы. — Я не это имел в виду, — заявляет Кацуки. — Так что перестань дуться, ты, ребёнок! Тодороки перехватывает его за запястье, удерживая руку на месте. — Ты знал? — Да. Тебе ничего не скрыть от меня. Даже когда тот парень пытался выглядеть как ты… Кацуки обрывает себя. Он и его грёбаный рот… «Ты много думаешь о нём», — сказал ему злодей. Как он мог взять и признать что-то подобное вслух? — Злодей пытался выдать себя за меня? Кацуки выдёргивает руку из его хватки. — Наверное, он видел нас вместе. — Я понимаю. — похоже, Тодороки не верит ему, но, к счастью, на данный момент он опускает эту тему. — Как твои глаза? Кацуки опирается на ладони и, прищурившись, осматривает комнату: — Я видел больше вспышек света. — Тогда процесс восстановления не должен занимать больше времени, чем предполагалось. — он пытается встать, но Кацуки дёргает его обратно. — Не двигайся, блять. — Я не собирался далеко уходить, — говорит Тодороки. — Я бы не оставил тебя одного, пока ты не в порядке. — Ты чертовски бесшумный, это жутко. Оставайся там, где я могу чувствовать тебя. Наступает тишина. И снова Кацуки ошеломлён собственными словами, будто они ударили его, отпинали и прибили к полу. … Что… какого чёрта? Почему он взял и сказал что-то подобное? Что, чёрт возьми, с ним не так? Он быстро отводит взгляд, его ладони потеют. — Я имею в виду, просто… просто оставайся там, где я могу определить, где ты. Чёрт… Но Тодороки смеётся, звук кажется непривычно низким и глубоким. Кацуки не может вспомнить, всегда ли это звучало так, или его обострённые чувства вкидывают ему новый фрагмент Тодороки, о котором его рот опять будет вопить направо и налево, отдельно от головы. Он берёт Кацуки за запястье, возвращая его руку к своему лицу. — Я останусь. Его пальцы касаются ресниц. Когда он чувствует, как губы Тодороки касаются его кожи, он отдёргивает руку и прижимает её к себе: — Я передумал. Потеряйся. Тодороки снова смеётся. Рука Кацуки дергаётся за телефоном, ей не терпится запечатлеть то, чего он даже не может видеть. Он остаётся рядом с Кацуки, пока его зрение не возвращается, периодически поглаживая тыльную сторону его руки, как бы говоря: «Я здесь. Не бойся». Это глупо — Кацуки не какой-то испуганный кот. Но он не мешает ему это делать. И когда мир возвращается в полном цвете, эта маленькая, раздражающе тёплая улыбка — первое, что видит Кацуки.

***

На следующее утро Кацуки снова просыпается в пустой постели. Если в его снах Тодороки продолжит ходить за хлебом, то Кацуки придётся подорвать все хлебзаводы в Японии — это было бы правильно и логично. Он замечает Тодороки на балконе, говорящего по телефону с кем-то вполголоса. Кацуки не может разобрать слов из-за разделяющего их стекла. Он не обращает на него внимания и готовится к дню. Когда он выходит из ванной, Тодороки как раз возвращается. — Ой. Ты проснулся. — Кто тебе звонит в… — он смотрит на часы. — семь утра? — Моя сестра. — он открывает рот, словно хочет что-то добавить, но колеблется. — … Что ты хочешь на завтрак? Кацуки фыркает. — Что, ты собираешься снова передать его мне? Почему бы просто не пойти на кухню и не спросить, что я мог бы приготовить сам… — он замолкает, когда его осеняет мысль, и разворачивается на пятках. — Ты подлизываешься ко мне для чего-то. — Да. — маленький засранец даже не скрывает этого. — Выкладывай. — Ты давно проверял свой телефон? Кацуки не проверял. Но этот вопрос отдаёт в его голове тревожными звоночками. Он подходит к своей постели, чтобы взять телефон, но Тодороки встаёт перед ним, преграждая ему путь. Кацуки недоверчиво смотрит на него. — Чёрт возьми, что ты творишь? — Давай сначала поедим. — Я сказал двигайся. Тодороки вздыхает и отступает в сторону. — В преддверии всего, скажу, что я сломал его камеру. Но у него, должно быть, осталась резервная копия. Кацуки не отвечает. Он хватает свой телефон, игнорируя постоянные уведомления от своих мессенджеров. Он бездумно просматривает статью, ссылка на которую есть в групповом чате класса, и заголовок уже покалывает голову. «Узнайте последние новости о многообещающей паре ЮЭЙ!» — название читается крупным жирным шрифтом. Он делает глубокий вдох. Когда он проверяет количество просмотров, статья уже набрала более трёхсот тысяч кликов. Фотографию Тодороки, склонившегося над ним под вызывающим углом, с рукой, обхватившей его лицо, скачали более миллиона раз. … Это нормально. Всё в порядке. В конце концов, какая разница, сколько ещё человек думают, что ему нравится Тодороки? Да в целом — какая разница, один это человек или весь мир? Ага. Это чертовски хорошо. Его это больше не должно волновать. Мир выдал его замуж за Тодороки. Он привыкнет. Кацуки спокойно откладывает телефон в сторону. — Бакуго, — через мгновение говорит Тодороки. — Что-то ещё? — Мой отец сказал, что может снять статью. — Забудь об этом, — говорит Кацуки. — Даже если он удалит одну, это уже тысячу раз перепостили. — Это не повредит. — затем Тодороки говорит после очередного внутреннего спора: — Кроме того, всё же есть кое-что ещё. — … Чёрт возьми, что? — Кацуки взрывается, теряя рассудок. — Мама в курсе. Кацуки садится на кровать, точно зная, что сейчас произойдёт, и чувствуя необходимость собраться. — Она попросила пригласить тебя на ужин в следующие выходные. Кацуки долго не двигается и не моргает. Затем: — Что ты ей ответил? — … Я сказал, что спрошу тебя. Кацуки закрыл лицо руками, чувствуя как ярость, которую он так старался подавить, наконец закипает внутри него. Покраснев от разочарования, он кричит: — Какого чёрта ты не сказал ей, что мы не встречаемся?! — Она будет разочарована. — Просто разочаруй её! — Ей было бы грустно. Заставь её грустить! Кацуки хочется закричать, но даже он не может произнести такие слова вслух. Он начинает ощущать своё безвыходное положение. — Блять… с чего бы ей грустить из-за чего-то подобного… — Ты слишком нравишься маме, — объясняет Тодороки. — Она меня почти не знает, — жалуется Кацуки, хотя аргумент слаб даже для его собственных ушей. Они общаются почти регулярно. В основном о её сыне, но всё же. И он бывал у них слишком много раз, чтобы любое подобное оправдание звучало убедительно. — Угх… Просто… скажи ей, что я приду. И сам объясню ей. Ебать… Он падает на кровать, не в силах больше даже смотреть в свой телефон — лицом к лицу с реальностью — больше. Тодороки смотрит на его распростёртое тело и нерешительно говорит: — Ещё кое-что. Кацуки едва сдерживает желание размахивать конечностями, как ребёнок в истерике. — Что ещё за хрень?! — Кто-то продолжал пытаться дозвониться до тебя этим утром. — Тодороки засовывает руки в карманы, пытаясь выглядеть непринуждённо и терпит в этом неудачу. — Я думаю, это была твоя мама. — … Бля, — снова произносит он. Собравшись с духом, он звонит домой и прикладывает телефон к уху, ожидая гудка. — Тебе лучше быть готовым, придурок. Моя мама далеко не такая милая, как твоя, и ты ей не нравился с самого начала.