Венец шести царевичей

Меня будят в ночи, дергая за руку. Сердце сразу начинает колотиться слишком быстро, заставляет кровь по телу бегать вприпрыжку.       Я понимаю, что это значит.       — Царевич Яконт, — сообщает мне прислужник, и по тихому взволнованному голосу я понимаю, что час того пробил, — требует к себе.       Мои ноги несут меня по спящему в ночи коридору, в котором уже притаилась смерть; легкая ткань хитона приятно льнет к телу, напоминая о том, что сам еще я полон жизни. Я и с закрытыми глазами мог бы найти путь в покои Яконта, но сейчас мне кажется, что движения мои невозможно медленные, а дворец царевича слишком большой — я теряю драгоценное время, оно сыпется через мои пальцы, словно песок. Только в последнюю секунду, перед тем как зайти в покои, я ловлю себя на мысли о том, что беспокоюсь я только о его здравии, а не о том, что еще один мой владыка вновь умирает.              Что будет со мной?       Через открытые ставни темной комнаты до меня доходит шуршание моря о берег; Луна сюда не светит, в комнате лишь темная синь и прохлада с улицы. Тут пахнет смертью — всегда понятно, что это именно она.       Царевич тянет руку ко мне, и я падаю на колени, прижимая губы к сухим костяшками: царевич за последний месяц постарел на двадцать лет.       — О, господин… — шепчу я, и вижу, что на его лице смерть уже начала накрывать стол для своего пира: щеки его впали, на лбу проступил липкий пот, редкие волосы прилипают ко лбу.       — Она пришла, — хрипит его голос, глаза выпучиваются, — и я покорно последую за ней.       — Вы отправили за Мирхом? — то его лекарь: я оглядываюсь по сторонам, будто желая разыскать его, но мы в покоях одни, — вы ведь еще так молоды! Еще можно…       — Ее уж не прогнать, я ее чувствую, — царь улыбается, и по мне бегут мурашки; он добавляет: — ты тоже чувствуешь, что она здесь, прямо на мне…? Сенестия… Сенестия, Хосок….       Царь Яконт — великий объединитель, верховный царь шести царств, владыка земель… Единственный в своем роде: ни братьев, ни сестер… ни детей. Я поджимаю губы: он должен был знать, на что обрекает Империю, не оставляя наследников… неужто последует новая война? Неужто не избежать новых сражений за титул верховного царя? Брат вновь пойдет на брата? Или на прошлом собрании он избрал себе наследника — от того и были лица шестерых такими задумчивыми?       — Что станется с Сенестией без вас, мой господин? — мне хочется плакать: я вспоминаю дивные луга Мироса и голубые бухты Брадоса; плодородные земли Ливандии и суровые, но прекрасные края Мирры; думаю о лесистой Асмии и пограничной Кромансии — если эти места не погубит междоусобная война, соседняя Демантия не оставит без внимания Сенестию, оставшуюся без сильного правителя.       Неужели Яконт, мудрейший из правителей, обрек нас всех на новые войны? Меня даже берет злость: отчего он не оставил наследников?       — Она будет процветать еще ярче, чем сейчас, Хосок. Амира, — он говорит про столицу Сенестии, — засияет как никогда прежде! — Царь закрывает глаза, и я хочу потрясти его: мне нужно еще столько всего узнать, спросить, услышать от него! — твои глаза…       …Глаза матери? Отец всегда говорил, что в них плещется вода, а в воде плавает все: и прошлое, и настоящее, и будущее — таковы они были, глаза моей мамы. Ее взгляда я уже почти не помню. Но о чем говорит царевич? От мамы у меня лишь только цвет глаз, разве я могу то же, что и она?       — Ты припозднился. Я подумал, что ты упущен, что ты — не тот. Жаль, что я засомневался в тебе в последний момент.       Я молчу не потому что мне нечего сказать: сказать хочется даже слишком много, но я не знаю, с чего начать.       — Я не могу даровать тебе свободу и отпустить тебя на все четыре стороны, Хосок. Это не твоя судьба. Ты не будешь свободным, — Яконт смотрит своей темнотой на меня, и в его глазницах я вижу танцующую смерть: должно быть, он горит от боли, но виду не подает, — на свободе ты задохнешься, как рыба. Воде нужен сосуд, чтобы иметь форму, без формы от тебя мало толка. Теперь мало, где тебе будет безопасно. Доверять ты сможешь не всем…       — Отчего же вы говорите обо мне сейчас, а не о Сенестии? Разве она не важнее? — я произношу это и только потом думаю о том, что, возможно, я и не должен знать о дальнейшей судьбе Сенестии — наверняка, он поделился планом со своим ближайшим советником, а я… я просто пленник. Он и не должен сейчас говорить о царстве.       Но он вдруг…. говорит.       — Потому что ты и есть будущее Сенестии, — царь кашляет, будто давая мне время для раздумий, — в твоих глазах… вода, а в воде плавает все, — меня обжигает, я вдруг слышу голос отца — другого своего отца; сглатываю, понимая, что отдаю смерти уже второго, — тебе нужен сосуд, чтобы не потерять форму, но у тебя их будет… шесть.       Безмолвно я склоняю голову, будто задаваясь вопросом: я не ослышался? Что ты имеешь в виду, царь Яконт?       — У тебя новые владыки, — тяжело вздыхает, — Имена их Намджун, Сокджин, Юнги, Чимин, Тэхён, Чонгук… теперь ты… принадлежишь им.       Уши горят: я все слышу правильно? Я не ослышался? Или, быть может, смерть играется со мной, смеется, путает слова царя Яконта?       — Как же это возможно…? — кусаю губу, — я… принадлежу… шести царевичам? Но как же это… возможно?       Смерть вмешивается в наш разговор и хватает царя за остатки разума: он начинает бредить — про воду, про глаза, про кровь на руках и про ядовитые стрелы, про меч в спине — возможно, говорит не он, возможно, со мной общается кто-то другой.       Я понимаю это намного позже.       Но в тот же момент осознаю причину тяжелых мыслей царевичей около года назад. Они уже тогда знали обо мне, о пленнике Хосоке с глазами, в которых плавает прошлое, настоящее и будущее. Они знали, что я буду принадлежать всем им.