Венец шести царевичей

Он приходит ко мне первым.       Я делал ставку на Чимина или Намджуна, на него — в последнюю очередь.       Я надеялся первым увидеть Чимина, а его — последним.       Но он становится первым царевичем, пришедшим со мной поздороваться.       Я думал, встреча произойдет несколько иначе — я не ожидал, что окажусь придавленным к кровати одной его рукой — он почти и правда хочет задушить меня: он невысокий, но сил у него почти столько же, сколько и у его отца, который однажды одной рукой проломил череп лошади.       Гневный, мокрый после дождливой дороги он появляется в моих покоях, когда я собирался ко сну — из-за его резкого движения подол рубашки задрался, и живот мой обнажен, но он глядит только на лицо.       Когда он меня душит, я думаю не о том, что в этот раз действительно могу умереть, а о том, как и почему он разгневан; на лице его грязь из злости, гнева, в глазах — холодный страх; чуть позже я все понимаю — только этим утром его отец умер от раны на охоте, а он в одночасье перестал быть принцем и стал царевичем.       Я кладу свою руку на его ладонь, но не собираюсь бороться: так было в детстве, так будет и сейчас — я отдаю свою жизнь тем, кому она принадлежит, пусть распоряжаются ей. Я — его пленник: если он хочет, чтобы я был мертв, пускай. Мне не за что бороться.       Но наши взгляды цепляются, и он чувствует мое прикосновение к руке: думаю, мое лицо безобразно — я хватаюсь губами за воздух, чувствую, что кожа моя краснеет, что-то в шее почти трещит и ломается.       В его глазах темно от ужаса и страха, и я легонько прохожусь пальцами по чужой холодной ладони.       Он отступается почти сразу же, отворачивается, массируя переносицу, а я только и слышу что свое тяжелое дыхание и пульсацию крови в ушах. Быстро проверяю себя: я жив, я все еще жив? Точно?       Голос его низкий, озлобленный, слова — того хуже, я сразу понимаю, что небеса еще не приняли меня к себе.       — Ну и что в тебе такого особенного? — царевич вновь поворачивается ко мне лицом, пока я держусь за горло, откашливаясь.       Царевич Брадоса Юнги подходит ко мне вплотную, приподнимает за подбородок, рассматривая, лицо его кривится будто от отвращения; возможно, я знаю, о чем он думает: теперь я принадлежу ему и еще пяти царевичам. И он, и они могут делать со мной все, что захотят…       До меня это тоже доходит впервые — все, что захотят… прошлые владыки были добры ко мне, но чего мне ожидать от молодых царевичей, чья кровь бурлит и кипит в жилах? В голове моей мелькает все, что я знаю о царевичах, их увлечения и предпочтения, их репутацию и страсти, но об этом своем господине я почти ничего не знаю — да и никто вокруг. Он скрытен, но от чего он прячется?        Готов ли я свыкнуться с мыслью, что они могут использовать меня так, как хотят…? Всеми… всеми способами?       Я снова смотрю в его глаза, он смотрит в мои, я повторяю себе собственную мысль: он может сделать со мной все, что ему захочется… он может взять меня силой. Но я расслабляюсь, потому что понимаю — Юнги не сделает этого. Я ему противен.       — Ну? — сжимает он мой подбородок, — отвечай, когда я спрашиваю.       — Не знаю, — голос мой тих и спокоен, — наверное, ничего, господин.       — Ничего? — хмурится, — ничего? Если бы и впрямь не было ничего особенного, обрек бы нас царь Яконт на тебя? Связал бы с тобой?       Я не знаю деталей моего перехода царевичам: пленникам такое обычно не рассказывают. Почему Яконт так распорядился? На каких условиях? Что требуется от наследников? Что они обязаны делать со мной? Я учтиво молчу, чтобы не выдать своего незнания — не хочу показаться несведущим, уязвимым.        — Наверное, у меня хорошо язык подвешен, — улыбаюсь, — я отлично болтаю даже с такими невоспитанными царевичами, как вы, царевич Юнги.       Наверное, он хочет меня ударить — я вижу, как одна ладонь его трясется, а лицо застывает в изумлении: я действовал наугад — только сейчас я догадываюсь, что раз я принадлежу не одному ему одному, значит, все-таки есть определенные границы: убить он меня не сможет, изуродовать тоже — остальное переживу; у Кихона я забыл о своем высоком происхождении, так что многое могу пропустить через себя.       Царь Юнги только поворачивает мою щеку ближе к свету, тщательно рассматривает. Что он надеется увидеть на мне? Думает, на мне написана причина происходящего? Хотел бы и я, чтобы все было так просто.       — Попробуйте взглянуть в глаза, если ищете ответ, — вдруг вырывается из моих уст: эта идея приходит ко мне слишком быстро — должен ли я раскрывать это? Действительно ли в них что-то есть? Действительно ли во мне есть что-то от матери?       Я будто бы начинаю что-то вспоминать.       Когда моя мать ушла, мне было пять лет — тогда это оказалось мимолетным исчезновением: я не помню похорон, не помню прощания с ее телом — ее просто не стало. Она не оставила следа, сделала это так, будто ее никогда не было. Отец говорил мне, что он всего лишь исполнил ее волю, но так ли это на самом деле? Я не знаю места ее могилы, есть ли она вообще? Успокоена ли ее душа или она блуждает по свету бестелесным духом?       Это было самым легким прощанием, но в том-то и дело, что я никогда не чувствовал, что она мертва, и до сих пор порой мне кажется, стоит протянуть руку — она ласково схватит мои пальцы в ответ.       Я начинаю вспоминать, что в детстве много разговаривал сам с собой, пока отец не ударил меня так, что я навсегда забыл о том, чтобы открывать рот лишний раз. Теперь мне кажется, что говорил я тогда не с собой, как остальные дети. Мне кажется, моя мама была тогда со мной.       Быть может… и сейчас? Быть может, стоит царевичу взглянуть в мои глаза, и я все пойму, я почувствую ее так явно, что это прольет свет на… все?       — Ты просто шут, — Юнги отпускает меня, не глядя более ни на лицо, ни в глаза, — думаю, царевич Тэхён славно с тобой развлечется, — молодой человек отходит, оборачиваясь ко мне уже на выходе, — но я вернусь. Не думай, что ты просто так от меня отделался. Ты теперь мой.       Последние слова опаляют меня искорками звуков, в которых смешались яркие чувства царевича.       И я не хочу признаваться себе в том, что мне понравилось.