Глава десятая
31 августа 2022 г., 00:00
Впервые за все это время я вижу царевичей в одном помещении, но между каждым из них огромная дыра — она скрывается под громкой музыкой заморского театра, приехавшего в наши края из страны за Горами; дыру не видно и под бокалами вина, дыра скрывается за горстью винограда и спелыми фруктами.
На моем бедре чужая рука — большая, теплая — на ней несколько массивных перстней с драгоценными камнями, но тяжесть в этой руке по другой причине: Сокджину неловко касаться меня, но он делает это для того, чтобы показать другим царевичам, что он так же близок со мной, как и они.
Я не знаю, отчего они начали борьбу за мое внимание — это даже смешно: разве я такая большая причина для того, чтобы разжигать меж царевичами негласную конкуренцию? Я не собираюсь говорить им, что у меня нет фаворитов — я хочу посмотреть, к чему это ведет.
Пока они смотрят представление на сцене, я смотрю представление в зале: он небольшой, тут только царевичи и те, кого они захотели пригласить; царевич Тэхён почти не обращает внимания на действо на сцене — весь он тонет в смуглом черноволосом юноше из Асмии, его родной земли. Тао красив и высок, молчалив. Моего взгляда он избегает, как и меня самого, но я украдкой вижу его улыбку и блеск в глазах. Я внимательно присматриваюсь к нему, но для меня он чистый лист, пустой сосуд.
Потом, я уверен, царевич Тэхён в одну из наших встреч расскажет мне о нем.
Рядом с царевичем Намджуном сидит Прия — ее он не касается ни руками, ни губами, но все во дворце знают, что ее он выделяет среди прочих: ученая умная девушка под стать такому, как он — я рад на них глядеть, но Прия выглядит скованной, смущенной. Черные глаза ее смотрят на сцену, аккуратные ушки с украшениями слушают музыку, но мысли ее не спокойны, не гладки.
Самого младшего из нас, Чонгука, я знаю плохо — у нас с ним еще не было знакомства, он приехал лишь несколько дней назад; но, что удивительно, его я вижу яснее прочих: на нем все написано так, словно он исписанный чернилами свиток. Он жаждет моего взгляда, он жаждет общения со мной, в нем так много желания, что оно достает до меня через всю комнату, но сегодня на моем бедре чужая рука. Я лишь улыбаюсь младшему царевичу и понимающе киваю головой: наша встреча состоится в ближайшее время.
Чимин тоже выхватывает мой взгляд, но глядит он по-другому. Из Ливандии он приехал с товарищами, защитниками: рослые парни с бородами и тучными взглядами; царевич среди них точно прекрасный хрупкий цветок, и я не понимаю причины такой свиты рядом с ним. Он нам не доверяет? Защищается? Или смерть его дяди, действительно, изменила его настолько, что он начал тонуть в страхе за свою жизнь? Мне хочется обнажить его, как тогда, в купальнях, хочется содрать с него все искусственное, хочется раздвинуть его мысли и увидеть всю суть.
Мраком веет от самого темного уголка зала — царевич Юнги не наблюдает за сценой. Он наблюдает за всеми нами. В его сторону я не хочу смотреть, мне становится от него холодно — рука царевича Сокджина единственное, что греет меня.
Его рука и осознание, что он с моей родины.
Я смотрю на его красивый профиль и на вытянутую шею и думаю о том, как сложилась его судьба после смерти Гимлюка; Кихон вырезал всю семью Гимлюка и всех его наследников, но Сокджин — младший сын брата погибшего царевича.
Он не должен был становиться царевичем, но судьба его разыграла со всех сторон: сначала смерть Гимлюка, а затем и следующего по праву наследования — старший брат Сокджина погиб от гангрены. Отчего-то власть стремилась оказаться в руках Сокджина, но стремился ли к этому он?
Царевич чуть сильнее сжимает мое бедро, и я вижу, как тяжело он вздыхает.
— Быть может, — я наклоняюсь к его уху и замечаю, как он замирает, не шевелится, — царевич за сегодня утомился и желает вернуться в свои покои?
Сокджин кивает, а я удивляюсь тому, как славно я научился говорить. Так, как говорят пленники, желающие лучшего для себя.
***
Теперь Сокджин дрожит — сидит на коленях передо мной, держит меня за руки и дрожит. Глаза его закрыты, и я даже вижу, как тревожатся его длинные черные реснички, как от них на его прекрасное лицо падает тень. — Я не такой, как они, — складывает слова на язык и с трудом выбрасывает из губ, — я царских кровей, но я не царевич. Я не должен был им стать. Мой вопрос находит ответ: Сокджин никогда не желал власти. И не желает. — Я не такой, как они, — вновь повторяет, — Намджун мудрейший — он знает, что делать; Чонгук сильнейший — он не боится; Тэхён хитер и уверен, а Чимин словно сделан из золота и выкован для трона. Царевич Юнги? Уж лучше не стоять у него на пути. А я не такой. Я — слабое звено, родом из Мироса. Я — позор Сенестии. Что я ей дам? Соленый морской воздух ложится в комнате сырым покрывалом, но его одежда взмокла от мыслей; дуновения морского воздуха приподнимают легкую тюль у высокого окна и мечут мысли в голове царевича. Я спокоен, как гладкие воды океана в штиль, потому что во мне Сокджин видит спокойствие. Я принимаю форму того, что требуется моему господину. И я понимаю слова царя Яконта обо мне. Я — вода. Мне требуется сосуд. — Ты дашь ей то, чего Сенестии не хватает, — вдумчиво отвечаю, — горе от ума — Намджун не только мудрейший, но и находящийся на краю пропасти, внизу которой опасное одиночество и непонимание окружающих; что есть сила, если не знать, куда ее применить? Кровь Чонгука способна на многое, но хорошо ли то многое? Тэхёну легко заблудиться в собственной уверенности, а Чимин запросто может потеряться в своем страхе. Юнги скрытен и холоден, и это не его сила — это его щит, под которым он многое прячет. Да, они все больше похожи на богоподобных царей, чем на людей, а ты больше похож на смертного, чем на правителя. Они нужны тебе, чтобы ты научился стать царем, а ты нужен им, чтобы научиться быть человеком. Ты дашь Сенестии человечность, которой у нее никогда прежде не было в таком объеме. Кожа дергается на красивой шее, которую поцеловало золотом солнце, он выдыхает. Я знаю, что он услышал и запомнил каждое мое слово, потому что каждое из них было ему необходимо. Воздух медленно сочится из-под его сочных губ, он пытается улыбнуться: — Таково мое пророчество? Судьба? — Я — не пророк. Я не жрец, я не ясновидящий, — отвечаю, — я не говорю словами богов. — Отчего ты в этом так уверен? — Сокджин смотрит в мои глаза без страха, и я вновь удивляюсь тому, как он красив. Мужи из Мироса не славятся ни красотой, ни прославляются своим умом или хитростью: взглянуть хотя бы на меня. Мы не сильны и не изящны — мы просты. Как свежий хлеб, как колосья — в нас нет чего-то отличительного, но Сокджин выбивается: он слишком красив для выходца из Мироса, и если бы я не знал, я бы ни за что не сказал бы, что мы делим одну родину. Все лицо его будто своими руками вылепили Боги. — Ты — сын Вертиламеи, — напоминает он, я почти благодарно улыбаюсь: уж конечно, о Вертиламее он знает не понаслышке: она была близка его семье; возможно, он помнит ее даже лучше, чем я; она была частой гостьей в его доме, как и в доме Гимлюка. Вдруг она… дала предсказание ему и обо мне? — Этого недостаточно, чтобы я обладал тем же даром, что и она. Я еще и сын Дармера, обычного смертного. Его смерть от руки Кихона самое яркое, чем он запомнится истории. — Тебе еще не сказали, что царь Яконт рассказал нам про тебя? Я молчу — он понимает. Я замираю, и чувства во мне мешаются. Хочу ли я это знать? Готов ли я? — Я знаю, почему не сказали — боятся, что от их слов судьба изменится, — Сокджин чуть крепче обхватывает мои пальцы, — боятся, что их слова будут иметь слишком большую силу. Что вмешаются в ход вещей. — Говорят, я — будущее Сенестии, — смеюсь, — но глупо в это верить. — В это — возможно. Но глупо ли верить в то, почему ты ей станешь… Остальные царевичи уже не считают это глупостью. — Ты расскажешь мне, царевич Сокджин? — сглатываю, — расскажешь, что сказал вам царь Яконт тогда? — Расскажу, — склоняет голову, я вижу, как уши его краснеют, — Пожалею ли? Нет. Ты должен знать. Но пожалею ли я? Потеряю ли я спокойствие после его слов? Определенно. Изменится ли теперь моя жизнь? Думаю, да. — То пророчество. Грядет война, и опасность движется с севера. Догадываешься, кто наш враг? — я киваю: вариант только один — речь идет о Демантии, — Ты должен будешь сделать выбор, — говорит осторожно, и я внемлю, — тот, кого ты выберешь, станет нашим героем, он станет тем, чье имя будет воспето в веках, тем, кто навсегда войдет в историю храбрым защитником Сенестии. Тот, кого ты выберешь, принесет победу Сенестии. Ты станешь тем, кто выберет будущее Сенестии. — Глупо, — отпираюсь я от правды, ворочу нос: я не хочу этой ответственности, она меня пугает, — Царь Яконт не мог такого знать. — Царь Яконт не мог, — Сокджин распрямляет плечи, — а твоя мать могла. — Моя… — Вертиламея встречалась с царевичем Яконтом однажды, — перебивает, — она ему сказала. А он сказал нам тогда. Царевич Яконт знал все с самого начала. Вода во мне начинает закипать, как бурлящий кипяток — я не злюсь, но я негодую. Тот, кого я называл своим вторым отцом, готовил меня именно для этого. Он смотрел в мои глаза и знал, что я однажды сделаю великий выбор… но как же я это сделаю? Мне предстоит выбрать одного для того, чтобы его воспели в веках. Но как могу я? Правда ли все это? Мне кажется, что мне снится сон. Сокджин меня будит: — Это произойдет не сейчас. Не через неделю и не через месяц. Возможно, даже не через один год, — отрезвляет меня он, — царевичи тоже не знают, как им быть, ведь… — обрывает он себя на полуслове и проглатывает слова, — неважно. Я устал и желаю спать. Я хочу встать и отправиться в свои покои — но чужие пальцы не высвобождают моих: я удивляюсь. — Может, и ты желаешь спать? — сглатывает он, — здесь. — Разве я могу отказать…? — Можешь, — царевич опускает взгляд, — это не то, о чем ты думаешь, Хосок. Я знаю о твоей близости с прочими — мы все знаем это. Я не такой, как они и… и в этом плане. — Ты не лежишь с мужчинами, царевич? — Я не лежу ни с кем, — лицо бледно, он будто задыхается, — но я бы хотел, чтобы на эту ночь ты остался здесь. Я хочу разделить с тобой свой сон, спокойствие и постель — и только. Если ты не будешь против. Раньше никто из царевичей меня не спрашивал. Я чувствую не только благодарность, но осознание того, что так… и должно быть. Что так должно быть всегда — они всегда должны меня спрашивать. Даже если я никогда не против. Сокджин быстро засыпает обнимая меня из-за спины — я чувствую его дыхание у себя над ухом; оно смешивается с трепетным шумом прибоя и моим неровным сердцебиением. Много всего.
