Венец шести царевичей

На нем все написано — молодая страсть и горящее желание; в глазах не блеск — лопающиеся искры. Если бы ему дозволили, он бы в одиночку перевернул весь мир и подмял бы его под себя. Он станет славным героем — я знаю это, я вижу это. Чонгук станет величайшим героем: имя его будет записано в историю вне зависимости от моего выбора.       — Я не ребенок, коим меня все считают! — царевич Чонгук опирается о косяк балконной двери в моих покоях.       В руке его почти опустошенный бокал вина, одна его нога опирается о другую ногу, и я вижу четкий рельеф мышц: это настоящий царь Мирры, лучший ее представитель.       Я любуюсь им, но не его телом: он вдруг решил похвастаться своими доспехами, чем немало меня рассмешил.       — Я это вижу, царевич Чонгук, — я усаживаюсь на свою кровать, чувствую, как внутри живота тепло от смеха, который только что звучал в комнате: мне нравятся люди, которые могут меня рассмешить — мне нравится Чонгук: с ним легко.       Он ловит мой взгляд, скользит по моей улыбке и вдруг робеет: если доспехи раньше были и на его теле, и на его чувствах, то теперь эмоции его обнажены:       — …Но хотел познакомиться с тобой еще когда был ребенком, — смущенно улыбается, заканчивая фразу, — когда увидел впервые.       — То было на совете царя Яконта? — удивляюсь, — уже прошло много лет.       — Тогда я действительно был еще ребенком, но не теперь, — он подходит ко мне ближе, — я думал о тебе, когда вернулся домой. Думал о том, каково это будет, когда ты станешь моим. Я же могу делать с тобой все, что захочу, правда? Пусть я и младше тебя. Я могу приказать, а ты сделаешь. Повинуешься. Это в моей власти. Ты ведь мой.       От присутствия смеха не остается и следа; от робости на его лице тоже. Он больше и сильнее меня, и он мой господин и, конечно, сейчас он может сделать со мной все, что ему вздумается. Что, если мне просто согласиться? Но если я не хочу, попробовать ли воспротивиться? Возьмет ли он меня силой?       — Конечно, господин, — я замираю, я хочу дать себе по щекам: я ненавижу эту покорность в себе, которая появляется, когда я хочу выжить; когда я не хочу испытывать боль. Я и правда пленник.       — Власть опьяняет…. — царевич застывает надо мной, я не шевелюсь; он может шлепнуть меня одной рукой, и я отключусь, — это я понял, когда услышал о царевиче Кихоне. И когда посмотрел на собственного отца. Я таким быть не хочу, — выдыхает, — даже если напиться властью это неизбежно… я буду держаться до последнего. Буду стараться держаться от этого подальше… Мы, горцы, народ простой, — когда он выдыхает, когда он улыбается, мне становится легче: опасность миновала.       Но я снова хочу ударить себя. Есть причины.       Чонгук садится рядом, начиная развязывать узелки на брони; я встаю напротив него, начиная помогать, а он лишь задумчиво смотрит сквозь меня.       — Я не рос с золотой ложкой во рту, как царевич Тэхён или царевич Намджун, — начинает проговаривать парень, — но когда я правда могу многое… взять, что хочу… так сложно оставаться самим собой, — выдыхает, опуская плечи, взгляд, — у меня в голове много страшных мыслей, Хосок, которых раньше в голове у меня не было. Очень трудно сдержаться… Я раньше не был таким. Если я сейчас не остановил бы себя, если бы ты мне отказал, я бы тебя взял.       Он признается так легко, что я чувствую, как по моему лицу проводят невидимым лезвием. Я замираю прямо напротив него, переставая помогать ему снять броню.       — Я увидел твой страх в глазах и подумал, что мне не должно быть это важно. Что ты мой. Что ты не должен пререкаться. Я себя за это ненавижу, — он закрывает глаза пальцами, — это ужасно, Хосок. Это теперь я? Ужасно, — повторяет.       — А я готов был отдаться, — признаюсь, — и я за это себя тоже ненавижу. Ненавижу за то, что мне хочется сопротивляться, хотя я пленник, и я должен соглашаться; ненавижу за то, что я все еще не привык быть пленником. Но в то же самое время я ненавижу себя за то, что готов соглашаться, за что, что привык быть пленником. Я ненавижу в себе сразу обе стороны самого себя. Во мне две противоположности, с которыми я уживаюсь.       — Люди сложные, правда? — он убирает руки от лица, улыбается — это снова тот Чонгук, с которым мы смеялись несколько минут назад, — и как же жить?       — Если бы у человечества был ответ на этот вопрос… — я усмехаюсь и снимаю с царевича его доспех — под ним прозрачная туника, и я слабо вижу очертания его тела, — царевич Яконт пытался научить меня, но у меня выходило не очень хорошо. Я читал много книг, но на практике все гораздо сложнее. Не вини себя, царевич Чонгук, — я смотрю в его глаза и вижу стыд, — то, что ты не сделал этого, говорит о многом.       — То, что я об этом подумал — это тоже говорит о многом, — поджимает губы, — это все ужасно. Мои мысли.       Он говорит совсем как дитя — это умиляет меня; страх перед ним забывается — та минута была страшной, но теперь выглядит, как глупый кошмар: теперь я знаю, что Чонгук бы так никогда не поступил; я вижу это в его глазах, в нем самом: он — открытая книга.       — О чем ты думал?       — О том, как беру тебя, — он кусает губу, берется пальцами за край кровати, — о том, как кладу тебя на живот и…       — А я думал о тебе и о том, как хочу увидеть твое тело без доспеха. Я тоже ужасен, не так ли? — улыбаюсь.       — Нет, я думал иначе! Совсем иначе!… — он совсем краснеет, снова прячет лицо за руками, — Хосок, отчего ты заставляешь людей рядом с собой быть такими откровенными? Это тоже твой дар, да?       — Успокойся, мой царевич… — мои колени сгибаются, и я сажусь на пол меж его ног, — не проклинай себя за свои мысли: у меня в голове тоже много кошмара. Однажды я представлял, как вы все умрете, и я остаюсь в этом дворце один, — я смеюсь, чтобы успокоить его, — в конце концов, наши мысли — это место, где мы можем представить и вообразить все, что угодно. Поступки значат больше.       Я кладу обе руки ему на колени, и он удивленно приоткрывает рот.       Поступки, действительно, значат больше. Я и правда этого хочу или я хочу, чтобы Чонгук успокоился? Я и правда хочу получить это или я хочу, чтобы это получил Чонгук? Я и правда ненавижу себя, но иногда не понимаю, за что конкретно.       — О чем ты думал, царевич? — руки поднимаются по обнаженным ногам к его паху, под тунику.       — Я думал о том, как… как познаю тебя, — царевич теряется, чуть отклоняя корпус, — я… я уже мужчина. Я был с девушками… много девушек! Но мужчины!…       Я добираюсь до того места рукой и смотрю в глаза царевича: он застывает, не дышит.       — Ты хочешь этого, царевич? — рука моя еще не шевелится, но я чувствую пульсацию, пробуждающуюся кровь.       — Д… да… — закатывает глаза, — с того самого первого дня, что увидел тебя. Я часто думал о том… о тебе… как ты… но… но… — он тянется к своему паху руками, будто желая отдалиться, — не делай этого потому что тебе кажется, что ты должен… я не…       Но я не даю ему договорить и не отвечаю ему: сейчас я знаю, почему это делаю — я хочу этого. Теперь все поменялось. Возможно, я и правда ненасытный. Возможно, я и правда хочу быть со всеми царевичами и в этом нет ничего плохого.       Я заглатываю его начало и провожу языком, слышу как Чонгук шумно выдыхает, и отклоняется назад еще больше. Рука моя кладется на его торс и тянется выше, насколько можно, к соскам. Чонгук опускает руку на мою голову, надавливает на нее. Мне нравится. Я и сам этого сильно желаю, я и сам пылаю.       Когда я укладываю Чонгука на кровать и медленно сажусь на его плоть, я не перестаю глядеть в его глаза: я вижу его насквозь — его мысли, его чувства, его будущее. Он будет великим героем, настоящим царем: пока он этого не знает, но чувствует внутри себя.       Я начинаю шевелиться на нем, и моя плоть задевает его подтянутый живот: Чонгук не смотрит на нас глазами, но он нас чувствует; руки на моих ягодицах. Когда он привыкает, я чувствую, как начинает приподниматься его таз. Давлю ниже, слушаю его стоны — они у него мягкие, тихие. Их приятно слушать.